Над пропастью

      — Как поживает твой маленький друг?       Притаившийся за углом Флэтчер вздрогнул от неожиданности, обернулся и прижал указательный палец к губам, призывая зачем-то блюсти тишину в шумном коридоре.       Рэй потеснил его и тоже выглянул из-за угла.       Когда первокурсник, стоящий неподалеку в обществе своего смартфона, обернулся в их сторону, профессор отскочил, непроизвольным, казалось бы, жестом прикрывая собой и студента. Тот понял все без объяснений.       — Да по лицу видно, что крыса, — с издевательской полуулыбкой проворчал Рэй.       Флэтчер беззлобно взглянул на него и без единой задней мысли сообщил:       — А мне понравился.       — Конечно, — язвительно согласился Рэй. — Если бы у тебя был вкус, ты бы положил глаз на меня.       Профессор раздраженно сощурился.       — Тебе что, завидно?       — Мечтай, — Рэй хмыкнул. — Он вообще совершеннолетний?       — Ты что, спятил? Конечно, совершеннолетний!       — Да хуй тебя знает, — беззлобно и совершенно искренне ответил Рэй, и Флэтчеру было нечего на это возразить.       С того момента, как он узнал о тайне профессора, прошло ничтожно мало времени — возмутительно мало для того, чтобы вновь говорить с ним вот так: лицом к лицу, о насущной проблеме и при свидетелях. Но, справедливости ради, в режиме повышенной концентрации размышлений время всегда идет чуточку (а то и вовсе не чуточку) быстрее.       — Что ты тут делаешь? — спросил Флэтчер, недовольный вмешательством в свое полное скорби и душевных метаний положение.       — Не перестаю поражаться твоей наивности, как видишь, — ответил Рэй, говоря то ли о ситуации в общем, то ли о его вопросе. — Так, мимо проходил.       Профессор ничего не ответил и снова выглянул за угол, куда больше озабоченный тем, чтобы их образовавшаяся компания не привлекла внимания со стороны и, не дай бог, не увеличилась. Как оказалось, выглянул он очень вовремя: первокурсник уже примкнул к группе друзей, и все они направлялись в самую неподходящую сторону.       Не теряя времени на объяснения и даже высказывание нецензурного мнения по поводу обстановки, Флэтчер подтолкнул Рэя в первую же открытую дверь и захлопнул ее — сперва привалившись спиной, а после, смекнув, что открывается она наружу, крепко схватившись за ручку.       Наконец, находясь в безопасности, он тихо проскулил:       — Пиздец.       Тем временем Рэй неторопливо прошел вглубь зала студенческого драмкружка, оглядывая инвентарь вокруг.       — Ты что, следишь за ним?       — Изучаю его повадки, чтобы подстроить несчастный случай с летальным исходом! — саркастично и злобно ответил Флэтчер.       — Едва ли твое самоубийство помешает ему рассказать все — даже то, чего не было, — а ты в таком случае не сможешь ничего опровергнуть, потому что будешь мертв, и твой гроб выкатят на ковер в кабинет директора, где надругаются самым позорным образом… — совершенно серьезно ответил Рэй, не переставая расхаживать вдоль рядов стульев перед учебной сценой. — Ты же не надеешься, что сможешь подстроить несчастный случай с летальным исходом для кого-либо, кроме себя?       — Сейчас не самое лучшее время для…       — Для того, чтобы изучать его повадки, — прервал Рэй профессора. — Неужели все это время ты даже не интересовался им, как человеком?       Флэтчер посмотрел на него с опасением.       — Только не говори мне, что ты на его стороне, — с мольбой в голосе промолвил он.       Рэй усмехнулся. Он вскочил на сцену и наконец обернулся к профессору.       — Как я могу не быть на его стороне, если он такой же студент, как я?       — Нет, нет, совсем не такой же, — торопливо заверил Флэтчер, опасливо подбираясь ближе.       — Конечно, он ведь особенный! — Рэй раздраженно мотнул плечом, принимаясь мерить сцену шагами.       — Рэймонд, прекрати вести себя, как ребенок! — Рассерженно выкрикнул профессор, скрывая за этим искреннее беспокойство. — Если уж на то пошло, это ты особенный, и я слишком дорожу связью с тобой для того, чтобы ставить её под угрозу.       Студент уже не слышал ни слов, ни их истинного смысла, лишь распаляясь от объяснений. Пожалуй, все, что бы в тот момент ни выдал Флэтчер, в итоге обратилось бы против него.       — Значит, отношения — это угроза для тебя, и ты вступаешь в них только с теми, кого не жалко? Такова специфика ваших предпочтений, сэр?       — Черт возьми, Смит, ты мне не психоаналитик! — Раздосадованный тем, что Рэй не желал его слушать, профессор и сам начал злиться не понарошку. — Не пересекай черту.       Студент замер и медленно повернулся к нему всем корпусом, глядя то ли с иронией, то ли с болью.       — Какую, нахуй, черту? Это ты меня за нее впустил, я не напрашивался. Ты начал рассказывать мне про свою личную жизнь, ты спросил меня, что делать. Ты ведешь себя, как жертва, и делаешь вид, что все, блядь, произошло само собой. Но теперь я хочу знать всю ситуацию целиком, и я могу узнать всю ситуацию целиком — имею право! Ты даже не представляешь, каково узнать обо всем этом без надежды забить и не разбираться. Да потому что на это вообще не возможно забить и не хотеть разобраться. Знаешь, почему? Потому что это пиздец. И ты, в плюс ко всему прочему, делаешь вид, что пиздец — это не пиздец. А это, если ты не знал, очень раздражает, так что будь готов к тому, что летальный исход настигнет тебя из-за нихуя не несчастного случая, причем гораздо раньше, чем ты ожидаешь. Не хочешь этого? Так будь, блядь, добр сменить свою ебучую стратегию.       Флетчер сверлил его недобрым взглядом. Еще недавно ему казалось, что хуже уже не будет, но он, как это часто бывает, воспринял все в чересчур позитивном ключе: хуже стало. Стало хуже настолько, насколько он и предположить не мог. Теперь ультиматум был удвоен, причем вторая волна оказалась сокрушительней, чем первая, во много раз, потому как пришла с совершенно неожиданной стороны.       Предательство Рэя — а в том, как охарактеризовать его поведение, профессор даже не сомневался — было слишком сильным ударом.       После небольшой паузы, в течение которой он не сводил взгляда со студента напротив, Флэтчер судрожно сглотнул и заговорил:       — Отношений, о которых ты все время твердишь, как заведенный, не было. Это был секс. Секс по обоюдному согласию двух совершеннолетних людей. Ты не можешь меня ни в чем обвинять. Это вопрос профессиональной этики, который я буду решать сам, со своим руководством и теми людьми, которых это касается. Ты, Рэймонд, в их число не входишь. Так что будь добр не закатывать драм.       Рэй ничего не ответил. Молча смотрели они друг на друга, окруженные бесполезным театральным хламом из бархата, перьев и папье-маше. Вокруг все блестело и переливалось, кичась своей пустой бессмысленностью. Шаблонные декорации, изображающие то античный зал, то дворцовые стены, вытерпели немало вычурных, откровенно безвкусных и переигранных драм на своем веку; казалось, все они пропитались духом слез, криков, стонов и брани.       Теперь же свою лепту в историю сцены вносили две живые судьбы.       С минуту они безжалостно и бесстыдно смотрели друг другу в глаза, но на этот раз никто не ждал удара. В этой дуэли не было победителей — скорее, это была лебединая песня их дружбы.       Первым сдался профессор. Он прокашлялся и отвернулся, растерянно огляделся, дивясь тому, что мир вокруг него не рухнул, и направился к выходу из зала.       Рэй не сдвинулся с места, продолжая смотреть в ту точку, где ранее находились чужие глаза.       — Его взгляд ты распознал, а мой не смог, — произнес он в пустоту.       Флэтчер остановился.       Короны, бальные платья, мечи, лохмотья, доспехи и шутовские одежды — все смотрело на них, равномерно распределенное по залу в творческом беспорядке. Жизнь тут кипела: репетиции, вычитки, семинары, чтения, часы уединения юных душ — стены драмкружка были привычны к хрусту разбивающихся сердец. Возможно, именно поэтому случай оставил открытой именно его дверь.       В громогласной тишине, которая заглушала даже голоса и шаги в коридоре, Флэтчер вернулся и присел на край сцены. Рэй отошел к противоположному краю, не смотря в его сторону и не говоря ни слова. В таком положении — над пропастью, в невесомости — они находились до тех пор, пока признаки жизни за дверью не растворились во времени, отобрав вместе с тем последний способ его отсчета.       — Ты прав, отношения — это риск, и не только для меня, — вдруг заговорил профессор. — Это всегда риск. Но я не вступаю в серьезные отношения не потому, что боюсь, а потому, что шансы выстроить что-то с кем-то подходящим очень редки, а для меня — тем более. И я не верил, что на моем веку подвернется еще хоть одна стоящая возможность. До этого дня.       Рэй усмехнулся.       — Хочешь сказать, что одного студента тебе не хватило?       — Хочу сказать, что ты не просто студент, Рэймонд, — абсолютно серьезно сказал Флэтчер, поворачиваясь в его сторону.       Вдоволь насмотревшись на многолетний слой пыли в складках портьеры, Рэй молча подошел к Флэтчеру и сел рядом.       — Теперь у тебя есть повод для беспокойств посерьезнее.       — Любовь хуже ада, — согласился профессор. — И в разы хуже обвинений в домогательствах на рабочем месте.       — Значит, я решил твою проблему?       Флэтчер невесело усмехнулся.       — Рэймонд, дорогой, решить проблему — это значит решить ее, а не плодить еще одну по ее образу и подобию…       — По крайней мере, если тебя со скандалом уволят и запретят подходить к местам скопления студентов ближе, чем на сто ярдов… для меня ты больше не будешь профессором.       — Это должно было меня утешить? — Флэтчер взглянул на Рэя и, когда тот повернулся к нему, ответил сам: — да, это утешает. Завтра же подам заявление об уходе.       — Почему только завтра?       — Сегодня у меня есть дела поважнее. У нас обоих.       Студент покосился на него, пытаясь понять: шутит, придуривается или говорит всерьез. А может, Флэтчер слишком устал думать о неизбежной казни, потому что — если быть честным — сам Рэй устал от этого чрезвычайно и был даже рад послаблению. Но все же…       — Ты точно не тот, кто глубоко постиг искусство ведения боя, — он со вздохом покачал головой.       Флэтчер промедлил, надеясь вникнуть в смысл услышанного самостоятельно, но быстро сдался и переспросил:       — Чего?       — Да так, проехали.