Желание

***

Ой-то хвал поднимается. Ой-то хвал собирается. На охоту Первую, На охоту верную. Коль храбрец — молодец. Коль подлец — не жилец. Ой ты, Лес, не губи. Ой ты, Лес, помоги.

      Взобралось солнце золотое на небо и повисло ровно над землей. Столпилось все хвальское племя перед избой ведуньи, чтобы юнцов хвальских на Первую охоту спровадить.       Стояли те юнцы плечом к плечу, в один рядок выстроившись. Кто боялся, кто все дождаться не мог. Подбадривало их племя хвальское, а то и дразнило:       — Ох ты ж, Кава, смотри, без медвежьей шкуры домой не возвращайся.       — Мурс, держи нож крепко, а чуть что...       — Берт, домой давай. Куда на охоту! Мал еще!       Шикнул Берт на брата, из толпы дразнящегося. Кулаком ему пригрозил, а толпа разом и присмирела.       Пахнуло терпкой полыньей. Появилась из избы Веда. Едва с крыльца сошла, закололи небо рога ее черного платка, загремели браслеты-амулеты, на руки нанизанные. Блеснул в руках серп ритуальный. Грозным взглядом Веда всех хвалов окинула, и вышел к ней охотник.       Кривой от шрама. Старенький, сухонький, да вот знал каждый хвал в племени: старый Ваг многих уму-разуму обучил. Многих на Первую охоту проводил, многих назад матерям и отцам вернул. Крыла его плечи шкура волка бурого, и сам он был лют, как волк. С виду. Сердце-то у него доброе — уж в племени то наверняка знали.       — Выбрали мы, Веда, всех кого в лес забрать, — сказал старый Ваг, склонившись перед ведуньей. — Скажи волю Всеведущей и в путь благослови тех, кому суждено мужчинами вернуться. Как было и будет. Цок.       — Цок.       Пошла гордая Веда к отобранным юнцам, каждому в глаза заглядывая. Стояли перед ней мальчишки. В лес уйдут они, жизни не знающими, а уж вернутся мужчинами, смерть познавшими.       Цокнула Веда перед первым языком — дала Всеведущая добро. Цокнула перед вторым, а третьего отвергла, грозно головой мотнув. Понурив плечи, побрел он к дому — не пришло его время. У четвертого ведунья снова с одобрением цокнула, а у пятого остановилась.       Был то Берт, хвальский сын. Роста не великого, но храбр и уже широк в плечах. Угловатый по-мальчишески, да крепок. Дразнили его братья утром: отвергнет тебя Всеведущая — мал еще, и Берт боялся. Уж он и из лука стрелять умел, и нож в руке держал не хуже братьев. Коль они накидки хвальские на Первой охоте добыли, то и ему, Берту, пора было в лес отправиться.       Хвалы верили...       Должен был каждый из хвальских сыновей познать смерть. Должен был ту смерть на руках своих принести. Сам Лес на Первой охоте испытывал храбрость и удаль возмужавших молодцев. Дух испытывал. Убивали хвалы своего первого зверя, а на плечи свои клали накидку, из его шкуры пошитую. С накидкой — мужчина. Без накидки — мальчишка желторотый. С накидкой — мудрость Леса на плечи ложилась, покрывала и защищала до последнего вздоха. Без нее — сидеть хвалу у печки и дрожать, как девице, уповая на Всеведущую да Мать-прародительницу.       Хотел Берт в лес. Ждал своей Первой охоты, как никто другой, и боялся, что сочтут его неготовым. Храбро посмотрел он в глаза ведуньи, перед ним остановившейся, и хмыкнула вдруг Веда. Затянуло ее глаза дымкой серой и сказала она тремя голосами разными:       — Сильный дух.       — Сильное желание.       — Неосторожное только. Цок!       Пошла Веда дальше юных хвалов отсеивать, но никого более не выгнала. Стояло перед ней одиннадцать юношей: высоких, низких, и все шальных от предстоявшего ритуала. Радовались хвальские сыны. Радовались птенцы неоперившиеся, что выбрали их для охоты, да не хватало двенадцатого в их ряду. Обернулась Веда кругом. Оглядела племя.       Стоял позади маленький Манг. Щуплый, лохматый. И на него ведунья указала, по-сорочьи цокнув языком.       — Мал он, Веда, — зароптали охотники, переполошившись. — Молоко на губах не обсохло. Даже ножа в руке не удержит.       — Решила так Всеведущая. Коль решила — так тому и быть. Как было и будет. Цок! — ответила грозно Веда и к небу серп свой подняла.       Послушались ее охотники. Склонились перед ведуньей, и рассекла она над всеми воздух острием серебряным. Встал перепуганный Манг двенадцатым в ряд, и остальные юнцы недовольно покосились. Куда такой маленький да на Первую охоту? Какого зверя завалит? Лишь лягушонка-мышонка какого-нибудь.       — Хвалы взывают к тебе, о Шу! — взмолилась Веда к Лесу, назвав его именем тайным. — Прими наших сыновей, Стоглазый. Научи их своей мудрости. Помоги, на верный путь наставь и оберни их мужчинами. Цок!       — Цок!       Загоготало племя, затрещало на разный лад. Отбил барабан, завыл рожок охотничий, и пошли охотники к лесу. С радостью провожало их племя, желая доброй охоты. Шел Берт поближе к старшим. Все мечтал, как медведя завалит, и слова Веды вспоминал:       «Сильный дух. Сильное желание... Неосторожное только».

Плечи шкурами покроются, Умом-разумом головы наполнятся. На охоте Первой, На охоте верной. Коль боец — удалец, Коль глупец — так конец. Ой ты, Лес, не губи. Ой ты, Лес, помоги.

***

      Покрыл охотничье становье сумрак. Притаилась тьма среди деревьев, залегла у корней, зашептала ветром в ветвях. Ушли охотники в лес, а с юнцами хвальскими только Ваг остался. Сел он на пень, будто вожак над волчатами, а юнцов вкруг себя собрал. Все держал в руках ступку, и все мял в ней угли в черную блестящую пыльцу.       — Познают хвалки жизнь — носят под грудью детей хвальских, — сказал Ваг, сдув с пальцев черную пыль. — Нам же должно смерть познать. Как было и будет. Глядите, хвальские сыны! — расставил Ваг руки в стороны, на темноту указав. — Лес кругом. Могучий, страшный, но добрый. Всем Лес помогает, коль дух хороший видит. Стоглазый он! Ничего от него не укроется.       — Веда сказала, что у меня сильный дух! — не удержался Берт.       — А она не сказала, что больно ты сильно нос кверху задираешь?       Смех огласил становье. Из лесу донеслось насмешливое уханье совы, и нахмурился Берт, до самых ушей покраснев.       — Окститесь, сорванцы! — цыкнул Ваг. Не смеялся он. Едва хмыкнул и радушно Берта по голове потрепал. — Сегодня еще похрабритесь, а завтра будем вас учить уму-разуму.       — Расскажи... — на перебой попросили Вага хвальские сыны. — Расскажи, как на охоте Первой у других было.       — Хм-м-м, — задумчиво промычал Ваг, глаза полуприкрыв. — Помню я одного. Недавно был. Ушел в лес, но все не везло ему. Не шел к нему зверь крупный, а мальчонка не отступился. Не сдался! Не вернулся пока ровно сто бельчат не отловил! — Ваг улыбнулся и снова в ступке углями зашебуршал. — Был и другой у нас охотник. После Первой охоты будто кто под руку ему шептал: не знали его стрелы промаха. Говорил — сам Лес ему то пообещал за сердце доброе. А знал я и другого. — Замер Ваг, прищурившись. На Берта отчего-то посмотрел. — Считал себя самым храбрым, умным, а чуял я — нутро-то с гнильцой. Ушел и не вернулся он. Увел его Лес в чащу — там и сгубил. Послушайте старика, юнцы! Шу всех видит. Всех чует. Даже сейчас на вас всех глядит и приглядывается, — зашептал Ваг, к груди руку прижав. — Должно быть у хвала сердце доброе. Со злыми — и Шу злой. А страшен Шу в гневе.       Треснула ветка в лесу — мальчишки все переполошились, вздрогнули. Вышла из лесу тень рогатая — один из охотников нацепил на себя череп олений.       — Пора.       Поднялся Ваг, расправив плечи широкие под шкурой волчьей. Повелел за собой идти — в непролазный лес, слившийся чернотой непроглядной. Пугал лес. Гремела чаща, хвальских сыновей запугивая. То ухнула по-совиному, то зафырчала по-лисьи. Вдруг сверкнула глазами — прямо в душу заглянула, — и вновь сгустилась тьма кромешная.       Замелькало зарево за стволами черными. Будто солнце на землю опустилось. Вышли все на полянку к костру огромному. По кругу — лапник еловый. Подошел к тому костру Ваг, и хвальские сыны рядом с ним встали. Остальные охотники были тут — в накидках и с черепами белыми, на головы водруженные.       — Двенадцать дней будем учить вас. Как лук в руках держать, как в лесу не заблудиться.       Берт так и хотел крикнуть: умею! Все это умею! — но смолчал, в крепких кулаках все свое нетерпение удержав.       Вынул Ваг нож из-за пазухи и острием в ладонь упер. Проронил три капли крови, и смешалась кровь с черной пылью. К каждому, кто был у костра, поднесли ступку. У каждого три капли крови забрали. Пошел Ваг по кругу и стал метить юнцов. Кого по лбу мазнет, кого по щекам. Прошлась по Берту линия от лба до подбородка. Мазнули Манга, прочертив круги на щеках. Всех пометив, вернулся Ваг на место, а остальные охотники вдруг загудели. От гула этого аж земля задрожала. Затрещал бубен, и охотники языками зацокали.       — Двенадцать дней будет Лес смотреть на вас. Кому-то во время охоты поможет, а кому даже сам Стоглазый явится. Будете потом зверя своего выискивать. Не прост тот зверь. Станет он вашим хранителем до самого последнего дня. Свяжет вас кровь да шкура воедино. Отправится тот зверь с вами в Лес Жизни, но прежде...       Ударил Ваг себя в грудь кулаком — остальные охотники тоже.       — Шу!       Затрещали охотники языками, а сыновья хвальские за ними и повторили.       — Шу! — Топнул по еловой ветке Ваг и вдруг в пляс пустился.       Удивился сперва Берт, в движениях причудливых путаясь. То к земле все пригнутся, руки крылами изогнут. То вытянутся. То на ногу какую припадут, то вокруг себя завертятся. Пытался Берт движения повторить. Не получалось сперва, а он вдруг услышал — будто барабан его сердце забилось. И ритм этот Берта и направил.       Приноровились юнцы. Стали плясать вкруг костра. Крутиться, вертеться. Сначала на старших поглядывали, а потом и сами почувствовали, что делать нужно. Плясал огонь вместе с ними, жаром обдавая. Вытянувшись к небу, и деревья хоровод водили. Шелестели от ветра листвой, едва на ветках раскрывшейся. Мерцала чернота сотней глаз. Виделись в языках пляшущих фигуры. То на зверя они походили, то на человека.       Запыхался Берт. Испариной покрылся. Откинул кудри намокшие и дух перевел. Смешались свет и тьма воедино, и вдруг увидел Берт рога огромные. Белые. Увидел ноги тонкие. Белые. Увидел морду вытянутую. Белую. И понял — то зверь его. Его!       Трещали хвалы, взывая к Шу Стоглазому. Трещал и костер огромный, изрыгая ворохи золотых искр. И поднимаясь вверх, обращались те искры звездами. Смотрело небо тысячью глаз. Смотрел Лес за теми, кого наставлять придется, и шелестел:       — Шу, шу, шу!