Желание

***

      Ночь непроглядная лес укрыла да огласилась голосами разными. Тени все к костру тянулись. Кружились рядом, вытягиваясь-растягиваясь, да подойти близко не решались. Бросил Берт, хвальский сын, веток в огонь. Вспыхнуло пламя, радостно щелкнув. Вылетел ворох искр в небо, и расступились тени, среди деревьев притаившись.       Сидел у костра Шу, ноги под себя подобрав. Угостил он хвальских сыновей ягодами и дичью, а сам не ел. Сидел недвижный да в костер вглядывался. Изредка затылок почесывал.       Разглядывал его Берт украдкой. Будто и от хвала не отличить, да все выбивались из темных волос Шу рога оленьи. Все дыбилась иглами шкура, на плечи уложенная, да в лице мелькало хищное что-то. Не было у Шу сто глаз, да вот только... Оглядывался Берт. Казалось ему, что глядят на него в ответ со всех сторон, и правда! Горели из тьмы глаза желтые, и вот глаз тех были сотни, сотни и сотни. Могуч был Шу. Головой поведет — все деревья закачаются. Рукой взмахнет — земля ходуном заходит. Коль что скажет, так весь лес то и исполняет.       Терзался Берт вопросами разными. Больше всех хотел он, чтобы Лес ему показался, а теперь все думал: почему, зачем да как? И о желании своем думал, а еще за Мангом приглядывал.       Успокоился Манг. Ягод наелся, куропатку до косточек разобрал и теперь лежал у Берта на плече, в полудрему проваливаясь. Ни Шу его не пугал, ни глаза из тьмы горевшие. Дите! Утомился, перепугался. Отдыхал теперь в тишине и покое. И сам Берт утомился-перепугался, а все из-за Шу Стоглазого, из-за испытания его жестокого.       — Вижу, хвальский сын. Снедает тебя любопытство, будто гниль дерево, — отмер Шу под пытливым взглядом Бертовым. Щеку задумчиво почесал и глазами сверкнул. — Говори, коль сказать что хочешь.       — Я... Я видел белого лося.       — Твой он, Берт. Тебе предназначен, — вздохнул Шу, костями захрустев. — Лес полнится тропами. Как хвальские судьбы, они сплетаются и в стороны разные разбегаются. Встретитесь еще. Поймаешь своего зверя. Вижу то, как тебя сейчас.       — А Манг? — спросил Берт.       Услыхал Манг, как его по имени назвали, и глаза едва приоткрыл.       — А его зверь?       — А его зверь пока еще мал, — пояснил Шу и к Мангу обратился: — Справишься ты с медвежонком, Манг. Даже сейчас справишься, но с матерью его не совладаешь. Подождешь, пока время твое не наступит, — даже ласково сказал Шу и вновь на Берта посмотрел. — Не то ты у меня спросить хочешь. Вижу, от другого твоя голова кручинится. Говори, Берт, хвальский сын.       Подивился Берт. Отчасти. Говорил старый Ваг: видит Лес ложь, любую червоточину в сердце. Нельзя было молчать, и признался Берт:       — Думаю, Стоглазый, о том, что случилось, да все понять не могу, — признался он, вновь в костер веток подкинув. Рассмеялся Шу.       — Хм... Нравится мне хвалов с пути сбивать, — начал он, едва глаза прищурив. — А в лесу коль с верной тропки сошел, заблудиться проще простого. Подбираю я себе заблудших, — оскалился Шу, и будто клыки у него длиннее стали. В груди зарокотало по-звериному. Ощерился Шу. — Со мной остаются. Коль бы хотел — всех бы к рукам прибрал, да не любит мать моя, коль понапрасну род хвальский гублю. Жалеет вас, а вместе с ней и мне жалеть приходится.       — Для этого Манга забрать хотел? — нахмурился Берт, но Шу головой лишь могучей покачал.       — Нет, хвальский сын. Медвежат я не трогаю. Глупенькие они — коль с тропы сошли, подмогнуть стоит. Назад вернуть. А вот ты уж не медвежонок.       Забилось у Берта сердце со страшной силой, будто птица в силки угодила. Значит, его с тропы увести хотели! Его Шу испытывал. Для того Манга в лес отправили — для него.       — Так... Не сошел я с тропы?       — Не сошел. Хоть на миг и усомнился.       Украдкой Берт на Манга посмотрел и виновато голову понурил. И вправду усомнился. Корил себя теперь за то сомнение — едва не искусил его Лес Стоглазый, едва он, Берт, Манга не предал. Скверно оттого было, но шикнул вдруг Шу, и ветер лесной курчавую голову Берта радушно потрепал.       — Ничего, — пропел-протянул Шу. — Нужны на небе тучи. Иначе дождю не бывать и от солнца все утомится. А в тени не только плохое таится. — Вытянул Шу ногу вперед и вдруг слова долгожданные произнес: — Есть у меня обычай. Коль не свел я хвала с пути, то готов я любое его желание исполнить.       Желание... Желание!       Не поверил сперва Берт ушам своим, а как поверил, облизал губы пересохшие. Плюхнулось его сердце в пятки, затерялось где-то. В голове пусто стало, да вспыхнуло огоньком то желание заветное.       — Говорят, наградить ты можешь умением любым.       — Могу. Могу, — протянул Шу, глазами сверкнув. Лес темный тоже сотней глаз перелился. — Только попросить об этом нужно. Да попросить хорошо. Подумай о словах своих: сильный дух, сильное желание... В слова добрые то желание облечь нужно.       Вскочил Берт на ноги, сжал ручонки в кулаки и задышал часто-часто. Неужели?! Неужели правда, Лес Стоглазый, его просьбу выполнит?       А вдруг снова его Шу испытывает?       — Не испытываю, — усмехнулся Шу да и сам с земли приподнялся. Вытянулись из его головы рога ветвистые да глаза по-лисьи сузились. — Прошел ты свой путь, Берт, хвальский сын, и не свернул с него. Слабый к тебе обратился — не отказал, с собой взял. Не побежал за зверем — на помощь слабому кинулся. Не оставил слабого в беде ни под страхом, ни под уговором. Три раза я тебя испытал, а теперь дар свой предлагаю. Говори, Берт, хвальский сын... Все, что ни попросишь — все исполню!       Поклонился Берт в пояс да тут же вывалил то, что на душе все дни последние держал:       — О Шу, Стоглазый, хочу, что б, коль пущу стрелу, так замертво от нее падали! Чтоб в самое сердце разила, как у Рахи, хвальского сына.       — Хм... Тот хвальский сын иначе просил, — прошептал Шу, но не услышал тех слов Берт и снова просьбу свою повторил:       — Я — Берт, хвальский сын, прошу тебя, Стоглазый, надели меня таким умением!       Вскинул головой Шу. Прищурил глаза. Вытянулась в них линия черная в тоненькую ниточку. Полыхнуло в глазах золотом, и весь лес тем золотом перелился. Ветер поднялся. Загудело все, и прорычал Шу, грому уподобившись:       — Как было и будет. Цок! Исполнится твое желание...       Сила неведомая на Берта обрушилась, но устоял, выдержал в этот раз, а Шу тем временем на Манга посмотрел.       — А чего ты, Манг попросишь? Напугал я тебя понапрасну. И твое желание исполню!       Призадумался Манг, припомнив все, что у костра услышал: нравилось Лесу хвальских сыновей испытывать, с пути сбивать. Сбившихся — к себе забирал, а не хотелось Мангу «сбившимся» становиться. Посмотрел он на Берта, будто на брата старшего, шепнул ему на ухо, совета спросясь, и тот кивнул с одобрением.       Выпрямился Манг, хвальский сын, и в пояс Шу Стоглазому поклонился.       — Хочу, чтоб не плутал я никогда. Всегда тропой верной ходил.       Улыбнулся Шу, рассмеялся радушно желанию мудрому. Возвел он руки к небу. Обратился лес сотней глаз к небу, а небо в ответ звездами мерцающими полыхнуло.       — Будет так, — зарычал Шу. — Как было и будет. Цок.       — Шу! Шу! Шу!.. — зашумел в ответ лес.

***

      Брел Берт по следу двойному, по следу рогатому. Дрожали ветви деревьев на ветру да все друг с другом перешептывались: шу, шу, шу. То кукушка зааукала, то сорока протрещала, боками белыми мелькнув. В траве сухой мыши пискнули и испуганно от Берта в разные стороны разбежались. Искал Берт. Искал зверя своего!       Треснула ветка из-за кустов темных. Закачалась листва, и притаился Берт. Подкрался он. Тихонько стрелу на лук уложил и пригляделся.       Стоял в кустах лось да листочки обирал. Топорщилась шерстка на холке, рожки будто мягкие, и весь белый-белый. Признал Берт своего зверя и выпрямился. Встретились они взглядами и на миг примерились к друг дружке. Встрепенулся лось. Бежать решил было, да уж пустил Берт свою стрелу.       Ровно она в сердце вонзилась.       Поднялся на дыбы лось, захрипел. Обмяк и наземь повалился. Расплылось пятно кровавое по шкуре, а испуганный Берт из кустов к лосю вышел.       Теплый тот еще был, да глаза будто дымка какая затянула. Убил... Убил Берт зверя своего. Отнял жизнь своими руками — смерть познал. Прижал Берт руки трясущиеся к ране и вздохнул глубоко.       — Прости... Прости... — Пригладил он лося по шее и вспомнил слова, которые каждому хвалу должно было произнесть: — Покрой меня мудростью, укрой меня от горестей. Покрой меня мудростью, укрой меня от горестей... П-покрой меня мудростью, укрой меня от горестей. Цок! — Поднял Берт руки, в крови перепачканные, и хоть испугался на миг, к лицу своему прижал. Смертью от тех рук запахло. — Кровь твоя — на моих руках. Кровь твоя — на моих глазах. Кровь твоя — теперь моя. Смерть твоя — судьба моя, — закончил Берт.       — Шу! — вышел дух из лося белого.       — Шу! — повторил Лес и сверкнул сотней глаз.       Был Берт, хвальский сын, мальчишкой, а стал мужем взрослым, смерть познавшим.

***

Ой-то хвал приближается. Ой-то хвал возвращается. Да с охоты Первой, Да с охоты верной. Был храбрец — молодец. Был подлец — не жилец. Ой ты, Лес, помог? Ой ты, Лес, уберег?

      Шли хвальские сыны по племени, гордо плечи расправив. Тащили на тех плечах шкуры для накидок своих хвальских да все улыбались. Ушло двенадцать, а вернулось десять из них. Заплакала мать Кавы, хвальского сына, — не вернулся он домой. В лесу сгинул. Заплакала мать Манга маленького, да успокоил ее Ваг:       — На становье мальчишка твой. Вернется, как время придет.       Радостней всех шел Берт. Довольно нос кверху тянул да и будто пританцовывал. Белела на его плече шкура звериная. С завистью на нее поглядывали юнцы. С почетом кивали на нее мужи хвальские, а уж девицы все глаз отвести не могли. Перешептывались, улыбались, хихикали от мыслей своих шальных да потайных.       Простился Берт с Вагом да к дому своему побрел. Ждала его семья. Толпились у ворот отец, братья. У крыльца мать с тревогою вдаль вглядывалась. Потрепал отец Берта по плечу. Прижала мать к груди своей да заласкала, словно не мужчиной сын ее воротился, а дитем малым. Усмехнулись браться, будто не обрадовались, а Берту и все равно стало. Лишь посмеялся он их зависти.       Ломился дома стол. Заставила мать все яствами различными. Хлебов румяных напекла. Полотенца расшитые повсюду разложила.       Усадили Берта во главу стола да расспрашивать принялись. Радовался отец, радовалась мать. Только братья не радовались. Уж у них-то шкуры похуже были. Уж и них-то охота Первая не столь знатная вышла. Утер им нос братец младший, а того пуще сказал Берт:       — Видел я самого Леса Стоглазого.       — Брешишь! — не вытерпел старший из братьев.       — А вот и не брешу! Манг то подтвердить может.       — Мальчишку запугал, чтоб тебе поддакивал, — цыкнул средний брат.       — Испросил я у Леса желание! Исполнил его Лес, а вы хотите тому верьте, хотите нет!       Поспорили братья да сильно. Не внимая уговорам родительским, вывалились они из избы. Стали старшие племя собирать, и погодя собралось хвальское племя у дома Бертова.       — Любуйся, хвальское племя! — кричали братья наперебой. — Говорит наш братец, что самого Леса Стоглазого видел, что исполнил тот Лес его желание — наградил умением особенным.       — Наградил! Не знают мои стрелы промаха. Зверя я своего с одного удара уложил.       — Ох-ох. Подзатыльником небось и наградил. Пускай покажет нам, а, хвальское племя! — прокричал старший брат, а средний лук Берту протянул.       Оглядел Берт племя, да не испугался сотни глаз на него воззрившихся. Принял лук и стрелы. Огляделся кругом и взглядом за конек избы родной зацепился.       — В конек попаду!       — Попади...       Нахмурился, насупился Берт. Натянул тетиву. Прицелился к коньку крыши, и полетела стрела звонкая.       Засмеялось племя — не попал Берт.       Громче всех братья над ним потешаться принялись, да вдруг упала наземь птица, стрелой пронзенная. Стихло племя на миг, а тут вновь засмеялось.       — Хоть мимо конька, а в цель-то попал мальчонка, — заметил кто-то из мужей хвальских.       Рассердился Берт. Ногой топнул. Ведь сам своими глазами видел, как стрела в лося белого попала! Вновь прицелился Берт. В этот раз кадку во дворе приметил. Выстрелил — не попал, да не смеялось в этот раз племя над промахом его. Угодил Берт в самое сердце псу, рядом сидевшему, и, заскулив, повалился тот пес наземь. От отчаяния Берт снова лук поднял, да выстрелить не успел.       Вышла к нему Веда, едва рогами черного платка покачивая. Тянулся от нее запах полыни горькой. В руке ведунья грозливо серп сжимала, и расступилось перед ней племя, покорно головы склонив. Остановилась Веда прямо перед Бертом да будто сквозь него посмотрела.       — Не стреляй, хвальский сын, понапрасну, — молвила она да так, чтобы всем хвалам слышно было. — Цок. Смертоносны твои стрелы. Сам пожелал: что б в самое сердце разили. Исполнил Лес твою просьбу слово в слово, — щелкнула Веда по-хвальски языком и смолкла.       Изумился Берт. Вдруг лук из рук выронил да в голову вцепился. Вспомнил! Вспомнил, как у Леса выпросил, чтоб в самое сердце его стрелы разили. А сердце лишь у живого-то и есть. Только в живое и может выстрелить, а коль стрельнет, так погубит — не иначе. Страшное желание. Хорошее, да опасное. Пошатнулся Берт да от лука в страхе попятился, чтобы кого более в сердце не ранить.       Сам того хотел. Сам того попросил. Сам. Посмотрел Берт испуганно на племя, на родителей, на Веду. Затянулись глаза Веды дымкой серой, и молвила она тремя голосами разными:       — Сильный дух. Цок.       — Сильное желание. Цок.       — Неосторожное только. Цок!       Стихло племя и погодя по избам разбрелось. Не смеялись больше хвалы над Бертом. Не смеялись больше братья. Лук отец подальше убрал. Сказал: только для охоты и выдаст. Сидел Берт у печи да думал: не то у Леса Стоглазого испросил. Неосторожность сгубила. И рад был Берт, что желание его исполнилась, а вместе с тем и горечь странную на душе чувствовал.

Плечи шкурами покрылись, Юнцы мужами обратились. На охоте Первой, На охоте верной. Был боец — удалец, Был глупец — уж конец. Ой ты, Лес, помог? Ой ты, Лес, уберег?

      — Шу... — ответил Лес и в чаще скрылся.