Хорошая?

       Через три дня после вторжения в наш дом черноволосого незнакомца мама нарядила меня в уродливое розовое платье с тугим белым воротником и тремя нижними юбками и предупредила: «Не смей показывать колени!».        Сарра Лэнгфорд, наверное, никогда не носила четыре юбки одновременно, иначе она бы знала, что поднять эту груду ткани даже при всём желании затруднительно. И к тому же, я давно выучила, что делать что-то вопреки желанию моей матери в праздничный день было бы, несомненно, глупо, потому что она с утра пробует все блюда, которые готовят к празднику. Обычно к приходу гостей она успевала раз десять сбегать в швейную комнату и измерить окружность талии. Очевидно, сегодня показатели не очень-то обрадовали маму, потому что она несколько туже затянула мой корсет и раза четыре переделывала причёску:        — Анна, у тебя такие большие щёки, я даже не знаю, что можно придумать с волосами, чтобы их скрыть!        Уж я-то точно не собиралась ничего скрывать и заботиться о полноте своих веснушчатых щёк, поэтому без зазрения совести в самом начале праздника выбираю мягкий диванчик возле стола со сладостями, который в старой Америке бы назвали кэнди баром, и потихоньку подъедаю угощение.        На праздник приглашены все наши немногочисленные соседи и сослуживцы отца с семьями, включая Алану с родителями. Она обняла меня при встрече, но младший брат, которого оставили на подругу, попросился в туалет, из-за чего две фигуры в голубом и розовом удалились на второй этаж и больше не попадались мне на глаза. Обычно я рада поболтать с Аланой, которая, я уверена, принесла мне много новостей и свежих сплетен про вашингтонскую элиту и правительственные решения. Обычно это способно немного скрасить скуку и уж тем более это пригодилось бы сегодня, на празднике нового Лэнгфорда, но я не в настроении разговаривать и смеяться из-за нахлынувшей жалости к себе, поэтому не предпринимаю попыток найти её.        Ведомая смертным грехом чревоугодия, я пододвинула к себе трёхъярусное блюдо с маффинами. Семь ванильных маффинов с голубым кремом и черникой, три молочные с тёмно-синим кремом, украшенным блестящими кулинарными бусинами, и пятнадцать с шоколадных с ореховой крошкой.        Маленькая ладошка, наполовину прикрытая широким рукавом врывается в пространство моих наблюдений и выхватывает молочный маффин. Их остаётся всего два.        Набег на сладкое совершила какая-то девочка в розовом кружевном платье, похожая на десятки других таких же маленьких дочерей высокопоставленных чиновников, которые мелькают то тут, то там в поле моего зрения. Она отходит от меня на два шага и воровато слизывает крем, попутно шумно разгрызая бусины. Меня раздражает этот звук и само присутствие незнакомого ребёнка на «моей» территории, поэтому я стараюсь отвлечься и снова оборачиваюсь к столу. Семь ванильных маффинов с голубым кремом и черникой, два молочных с тёмно-синим кремом, украшенным блестящими кулинарными бусинами, пятнадцать шоколадных с ореховой крошкой. В самом начале праздника каждого вида было по двадцать штук, это значит, что гости почти не притронулись к шоколадным кексам. Если брать во внимание тот факт, что три из них съела я, то получается, что лишь один человек из шестидесяти семи приглашённых, находящихся в доме, решился взяться за аутсайдера.        Непроизвольно я почувствовала близость с таинственным незнакомцем, будто бы нас связывает общая тайна, а не просто сложная смесь муки и масла. В прежнем мире разнообразия и свободы идея обернуться и выйти в центр комнаты, разглядывая чужие губы в поисках коричневых крошек, казалась бы очень интригующей, но сейчас подобные мысли могут показаться не просто скучными и пошлыми с художественной точки зрения, но и опасными, гадкими… греховными.        Это так глупо — у нас отбирают джинсы и танцы на школьных вечеринках, потому что это грех, но оставляют так много предметов для полёта фантазии: сладость десертов, яркость цветочных узоров на чашках сервиза, доставаемого только по праздникам и собраниям клуба вязания моей матери, крепость чая, необходимость изредка касаться других людей, когда пробираешься через толпу гостей, шуршание юбок, яркость глаз. Все эти маленькие кусочки прошлой жизни словно оставляют подсказку и отсылку на прежние мелкие шалости и желания, которых ты лишён, из-за чего румянец на щеках разгорается всё ярче.        От собственных мыслей моему вышколенному разуму становится не по себе, поэтому я перевожу мысленный взор на более приземлённые темы: «Интересно, сегодня будет торт?». Пожалуй, это бы сделало этот день совсем не мерзким. Только противным до жути, но не мерзким. Надо сходить на кухню и спросить у Розиты.        Я вытерла засахаренные следы своего стресса с пальцев салфетками с голубой вышивкой, смачно промокнув губы и, подобрав все четыре юбки, направилась мимо гостей, стараясь не привлекать внимания очередной святой подруги моей матери. Целый день эти женщины, имён которых я даже не знала, расцеловывали мои щёки своими сухими губами, как будто у них было на это право, и спрашивали, рада ли я тому, что теперь в нашей семье есть ещё один столп силы и сын Господа.        Интересно, каково себя ощущает Господь, когда понимает, что один из его сыновей сейчас обгаживает себе штанишки и безбожно орёт?        По пути на кухню я не встретила ни одной дамочки в бирюзовом, но пересеклась с каким-то дошкольником, отпрянувшим от меня, как от прокажённой. Алана называет таких допубертатными поганцами: пока ещё не было гормонального всплеска и интереса к сексу и мастурбации, поэтому весь разум забит страхом перед богом и родителями. С одной стороны, таких детей жаль, потому что людям, попавшим в систему в несознательном возрасте, мозги промывают крепче и охотней, а с другой стороны, желание дать пинка будущему верному служителю Галаада превалирует.        На кухне жарко и душно; вокруг шум и гам. Незнакомые марфы варят, жарят, раскладывают, протирают, чистят, моют, говорят. Наверняка я встречала половину этих женщин на улице, потому что их, что называет моя мама, «одолжили на время» у соседей, чтобы помочь Розите в подготовке праздника, однако, по своей сути, они — лишь незаметная рабочая сила, поэтому ни одно из лиц мне незнакомо.        Сама Розита занимала одно из самых важных мест на кухне — около большой маталлической плиты. Гигантская сковородка на дальней конфорке идавала громкие шкфорчащие звуки, и марфа сосредоточенно помешивала её содержимое, деловито подбоченившись. Её серый фартук заляпан каплями свекольного сока и противными жирными пятнами, а сосредоточенное потное лицо блестит, как начищенная серебряная ложка, из-за чего я несдержанно нахмуриваюсь, но заставляю себя не скривить лицо. Это всё влияние воспитания, что мне дали родители: от мамы пришла сдержанность и сокрытие чувств, а от отца показное презрение к нижестоящим и брезгливость. Смешиваем вместе, но не взбалтываем, и в итоге получаем миленькую нахмуренную мордашку, которая таит в себе много злобы и агрессии. Настоящее лицо современной Америки.        — Розита, — громко произношу я, стараясь сделать свой голос весёлым и озорным, — я хочу торт. Сегодня будет торт?        Она вздрагивает, но не оборачивается. Готова спорить, что марфа сейчас красная, как помидор. Розита была против того, чтобы я называла её собственным именем. Изначально я делала это приглушённо и шёпотом, пытаясь найти контакт и заручиться поддержкой хоть кого-то в доме, но после нескольких намёков Розиты о недозволительности моего поведения пыл утих и приобрел форму холодной мести. Каждый протест был для меня, как красная тряпка для быка, ведь если она не хочет играть по моим условиям, то придётся заставить.        — Разумеется, мисс, — она вытирает руки о грязный передник и показывает в сторону холодильной комнаты, — его привезли ещё вчера.        Розита никогда не расскажет моей матери о нарушении правила, а будет просто мяться, краснеть и сжимать губы в тонкую линию, потому что знает — моя старушка позаботится не только о моей заднице, но и о её.        — Хорошо! — не выказав никакого намерения объясниться или спросить разрешения, я направляюсь к металлической двери. Как грубо и невоспитанно! Кусаю себя за внутреннюю сторону щеки три раза. Внутренний голос не удовлетворён: «А ещё ущипни себя четыре раза за руку, и точно не попадёшь в ад!». Наверное, завтра проступит синяк.        В холодильной комнате и правда стоит торт. Разумеется, весь в голубой мастике и синих бусинах.        Мне хочется поднять колпак и испортить верхушку с раскрашенной фигуркой из белого шоколада — женщина в голубом платье с золотоволосым ребёнком на руках. Насколько позволяет разглядеть мастерство кондитера, они улыбаются. Да уж, никакого сходства. Но кто сказал, что найти торт с черноволосым младенцем, сморщенным от ора, и вечно уставшей и хмурой женщиной будет легко?        От созерания этого кондитерского создания мне становится крайне неуютно, потому что я ощущаю всю лживость, исходящую от всего — торт, чужой ребёнок, праздник. Однако ещё бóльшую неловкость я чувствую от своего собственного желания быть частью этого праздника, а не просто дополнительной пуговицей, пришитой на ярлычок нового пальто, о которой все забывают.        Скребу ногтем по пластиковому колпаку и принимаю самое правильное решение: не прикасаться к этой голубой субстанции противоречий сегодня и быстро выхожу из холодильной комнаты, шумно захлопывую дверь. Все марфы вздрагивают и оборачиваются, но потом быстро возвращаются к работе, едва скользнув по мне взглядом.        Когда на улице начинает темнеть и в столовую вносят ужин, я сижу на мокрой после недавнего дождя лавочке возле кустов камелий и, лениво рассредоточив зрение, наблюдаю за цветастыми пятнами, которых от вечернего холода и запаха дождя защищают большие панорамные окна. За большим столом с белоснежно-белой скатертью разводы чёрного смешиваются с бирюзовыми в шахматном порядке; розовые сливаются воедино за маленьким столом у камина; голубые вальяжно расположены у окна. Ни одного красного или серого пятна — сегодняшний день, да будь он проклят, слишком свят для такого глумления над Господом.        Поправляю юбку и выпрямляю спину — скоро кто-то придёт за мной, поэтому я должна соответствовать своему положению и сути.        На протяжении сорока следующих минут, пока я сидела на лавочке, скрючившись от холода и растеряв всё благородство позы, успела произойти смена двух блюд; наша соседка, Милания Андерсон, пролила на себя томатный крем-суп; дрова в камине догорели и едва тлени; какой-то мальчишка устроил истерику то ли из-за батата, то ли из-за рыбных тефтелей; личный помощник моего отца выкатил столик с тортом.        Если бы не моя дотошность, то я бы не знала, что путь от столовой до лавочек в саду занимает примерно минуту и двенадцать секунд, если не надевать пальто; понимание того, что твоего ребёнка нет на семейном празднике во время ужина, может прийти за одну секунду; обработка данных и начало поиска должно начаться незамедлительно; воспоминание о том, что твоя дочь любит камелии и осенние дожди, как правило, присутствует перманентно в сознании.        Слева, около главных ворот раздался смех детей и гудение автомобилей, а в столвой марфы начали убирать посуду — гости покидают наш особняк на Истер Лейн и оправляются домой.        Бедная-бедная Анна.