Хорошая?

      Когда ты чистишь зубы в Канаде, на другой стороне улицы метафорический Кристиан может открывать карликовую планету в домашний телескоп; он назовёт её малышка Хлоуи (в честь левого соска своей девушки) купит в интернете сертификат баксов за сорок и будет на вечеринках рассказывать, что он, своего рода, учёный.       Когда ты готовишь картофельную запеканку в Галааде, колокол бывшего католического собора, где неделей ранее на стене повесили бывшего священника, будет оповещать служанок об общем сборе на казнь.       В новой Америке запахи и звуки становятся твоим лучшим информатором: за неимением возможности смотреть во все глаза и трогать что и кого хочешь сирена родомобиля, шёпот марф, тухлятина разлагающихся тел, аромат одинакового парфюма жён, скрежет ножа по тарелке, детский плач, хруст гравия на подъездной дорожке и звон встроенного в духовку таймера проводят в чуждый мир и объяснят правила игры.       Я сосредотачиваюсь и растворяюсь в звуках, отметаю ненужные, нахожу один важный. Тихое тиканье таймера. Он белый, овальной формы. Напоминает яйцо или почищенный плод личи. Я могу взять его в руки, помять, увидеть каждую трещинку и потёртость, но суть не во внешней оболочке, а в механизме, который отсчитывает время и оповещает о его истечении. Ко времени звонка тиканье становится громче, словно яйцо вдыхает полную пластиковую грудь воздуха и готовится кричать. Пять, четыре, три, дв-       Таймер срабатывает. Эта ошибка стоила мне полторы секунды, в следующий раз будет лучше, ведь я смогла оценить своего противника лучше. Завтра, через неделю или три, но я одержу победу над тобой, пластиковое яйцо.       Убираю таймер на полку возле вытяжки и беру прихватки, которые сшила в школе. Они неказистые, но мягкие изнутри, что важнее, потому что мой осязаемый мир слишком груб. Состоящий из жёсткого постельного белья, бинтов, острых игл, тонкого и холодного на ощупь фарфора и колючей пряжи, он посылает мне сигналы скуки и враждебности.       Прихватки в форме варежек ярко-фиолетовые, они выделяются на фоне кухонного гарнитура из тёмно-коричневого дерева и разрушают его благочестивый образ, стремящийся угодить то ли моему отцу, то ли Галаадскому правительству, то ли, чёрт бы его побрал, самому Оку. Я явно не планирую идти на конфронтацию с Оком, но вот воткнуть незаметную шпильку в образ жизни моего отца готова с огромным удовольствием.       Открываю духовку и, потонув в клубе пара, зависаю в раздумьях: должна ли я переложить запеканку в контейнер? Наверное, нет: картофельный слой развалится и смешается со слоем фарша. Будь я на месте Кари́н, даже не притронулась бы к этой отвратной каше, но у юной мисс Басха́т слишком низкий балл моего расположения: она редко моет волосы, постоянно плоско шутит про вышивание и грызёт тошнотворные арбузные леденцы из аптеки возле школы. Могла ли я позволить её дому запрятать в своих недрах мою жизнерадостную форму для запекания? Определённо нет! Я обожала всей душой эту формочку и была абсолютно уверена, что никто в целом мире не способен оценить её гладкую керамическую поверхность ярко-красного цвета с ассиметричными белыми кружочками в качестве узора. В особенности мне было сложно представить, что кто-то вроде Карин с её неряшливой жизнью обладает способностью видеть красоту и заботиться о ней.       Хотя я и испытываю чувство вины из-за своей брезгливости по отношению к однокласснице, прощание с любимыми вещами ради отпущения этого «греха» в мои планы не входит. Уделю пару минут самобичеванию в машине, а пока мне нужно найти в кладовке какой-то приличный контейнер.       Через пятнадцать минут я уже сижу на заднем сиденье машины и кутаюсь в пальто. Я ненавижу носить верхнюю одежду, потому что в Галааде у девочек нет такой необходимости: холод просто не успевает добраться до тебя через слои маечек, кофточек, нижних и основных юбок, шерстяных колгот и перчаток. Мы были закутаны, словно шарик фалафеля в лаваш. В моём случае ситуация была ещё хуже из-за бинтов и какого-нибудь уродского объёмного кардигана, без которых мама не выпускала меня на улицу. Я не знала, почему она переусердствует так сильно - Джиллиан слишком беспечна и эгоистична, чтобы действительно заботиться о моём тепле или внешнем образе, перебарщивая из-за беспокойства. В детстве я слышала, что человек начинает раздеваться, когда замерзает до смерти. Может, ей просто интересно, не захочу ли я вылить на себя кастрюлю кипятка по аналогии с попавшим в ловушку Эльбруса альпинистом, чьи трусы находят в пяти метрах от тела?       Как обычно, я потела и нервно чесала колени. Трусы и колготки впивались в задницу, и я нервно ёрзала по сиденью – готовая от раздражения лезть под юбку поправлять нижнее бельё прямо в полуметре от водителя. Разумеется, он сидел за ширмой ко мне спиной, но она прозрачная, и вовсе не гарантирует мою приватность.       Облокачиваюсь лбом о холодное стекло, чтобы охладиться, но машина трясётся, и я получаю мощный удар по брови. Дурацкая машина, зачем вообще нужна эта гробовозка, если Басхаты живут в трёх улицах от нас? Я могу пройти это расстояние минут за восемь по прямой, а сейчас Халувей будет минут пятнадцать объезжать парк?

***

      Если бы в ту минуту моя мать или кто-то из наших соседок видели комнату Карин, то, как и требовали негласные правила того времени, назвали бы её прекрасным цветником. До жути устаревшее и пуританское описание, тем не менее, отлично описывало ситуацию, которая там наблюдалась: двенадцать девочек в широких шуршащих юбках жеманно вели беседы о здоровье больной, рассказывали школьные новости и улыбались несмешным шуткам. Мы были единой композицией, словно шарики клубничного мороженого в рожке – холодные, но до жути сладкие и приторные в своём притворстве.       Я была самым унылым шариком. Улыбалась, когда кто-то шутил; кивала, когда контекст беседы того требовал; охала, когда Карин рассказывала про несколько ночей, проведённых в бреду с жутким кашлем, который начал проходить только позавчера. Выходило как-то запоздало и не очень заинтересованно. Из-за традиционной необходимости приготовить угощение для больной одноклассницы я встала слишком рано, порезала палец, когда резала лук, и оторвала пуговицу на пальто, когда раздевалась с доме Басхатов, поэтому первые десять минут эмоционального обслуживания Карин, которая явно наслаждалась положением героически пережившей простуду девочки, быстро высосали из меня все соки. Я была рассеянна и вечно прислушивалась, не шуршит ли графий на подъездной дорожке – Халувей пожелал Святого Дня и пообещал, что приедет за мной где-то через час – , но на улице было тихо, поэтому, когда у нас закончился чай, я воспользовалась этой возможностью сбежать и очень медленно поплелась на первый этаж попросить марф налить в заварочный чайник кипяток.       Пару месяцев назад я уже приезжала с так называемым «дружеским визитом поддержки» к Карин, поэтому хорошо помнила, где находится кухня: в тот раз одноклассница практически полностью оправилась, поэтому мы пили чай именно там. Вообще дом Басхатов был самым посещаемым среди нашего класса, потому что Карин подхватывала простуду стабильно раз в три месяца, и мы точно знали, что примерно через неделю после первого дня отсутствия Басхат на уроках Тётки созовут нас на поклон больной.       Иногда мне казалось, что Карин обожает свою кукольную роль хозяйки большого приёма и ради этого облизывает сосульки или часами сидит в сыром подвале. Сомнительно, конечно, что в мире нашёлся бы хоть один ребёнок, который по своему собственному желанию спустится в тёмный и страшный подвал, но даже в этом случае я бы не упрекала одноклассницу. Подобные рассуждения облачили бы меня саму как человека крайне двуличного, ведь я и сама обожала представлять себя серьезно больной или даже умирающей. Это был целый театр, где и зрители, и актёры подчинялись лишь моей воле и имели разрешении лишь на горькие рыдания, причитания и молитвы о моём здоровье и благополучию. В моём шоу каждому, кого я знала, была отведена своя роль: мама плакала днями и ночами у моей постели; отец приходил и нервно мялся у входа в комнату, куда, между прочим, каждый день приносили бы гору свежих цветов и вязаных бегемотов; Розита забывала про запеченные яблоки и салат из тунца и готовила только мой любимый медовый торт с орехами (который я, разумеется, не была в состоянии даже лизнуть из-за слабости угасающего желудка), а девочки из школы вплывали в дом единым розовым пятном с кучей подарков и комплиментов, которые должны заставить меня поверить в чудесное выздоровление и поставить на ноги.       Не то чтобы я собиралась умирать или заранее готовила себя к мысли о неизбежной гибели в результате затяжной болезни, напротив – меня сильно пугала сама идея конца, поскольку я прекрасно понимала, что грешницы, коей я являлась, в рай не попадут. Наверное, как и для любого ребенка, росшего в среде тотального контроля и религиозной гегемонии, тема смерти была невротически важной и чуть ли не центральной. Из нормального мира меня выдернули в девять лет, поэтому моя вселенная была ограничена лишь знаниями и эмоциями, полученными в возрасте, который я плохо помнила, и жвачкой, которую Галаад засунул в мой мозг и попросил использовать в повседневности.       Эта жвачка, однако, не объясняла, что стоит делать со страхом оступиться на крутой лестнице и сломать шею, споткнуться о ковёр и разбить голову, прищемить руку дверью и встретить человека, который совершает гнусное преступление. Честно говоря, я была невероятно труслива, не особо сообразительна и до предела напичкана пропагандой, поэтому предпочла бы быть парализованной, лишиться зрения или остаться без пальцев, нежели встретить настоящего преступника, но тот ноябрьский день, изменивший ход нескольких жизней, подкинул мне самого злейшего врага Галаада – женщину с книгой в руках.