И на дне пропадёт безмятежность

Когда человечество становится всё ближе к смерти, тогда каждый думает, что же оставить после себя.

      Когда деревянная гондола тихонько поскрипывает от движения вёсел и этот звук сливается с тихим мелодичным журчанием воды, когда над головой из узкого пространства ты смотришь на обливающийся всеми оттенками красного небосвод, в памяти невольно всплывают моменты прошлого, которые под влиянием дурманящего восхищения магическим образом перестают отдавать гложущей болью в душе, заглушая её теперь уже на века. Когда лодка медленно следует по течению под известный «Bridge of Sighs»*, волшебство прекращается. Здесь люди сами вольны придумывать сказки и разукрашивать этот посеревший от тоски мир. Ранее я никогда бы не подумала, что вытесниться из шумного, до невозможности суетливого мегаполиса было очень даже неплохой идеей. Покидать зону комфорта, когда и не мыслишь, какая жизнь тебя поджидает вне неё, всегда нелегко, но знай я тогда, что меня будет ждать в том, бредовым способом назначенном, путешествии, я бы ринулась вперёд, не думая оглянуться назад, забывая вещи в аэропорту, сжимая в руке лишь едва ощутимый билет на самолёт. Помилуй, Всевышний, не дай мне не успеть. Март 1983 года.       В какой-то момент мне показалось, что в гостинице, в которой мне пришлось остановиться, кроме меня и обслуживающего персонала не было ни души. Я вставала не позже девяти утра, в привычной мне обстановке. В это время из окна можно было бы увидеть изгибающихся в асане стариков и невольно позавидовать их старческой гибкости; я ложилась не раньше того времени, когда, выйдя на балкон, можно было услышать вопли фриков под градусом и, выкурив сигарету, выключить ночной выпуск новостей, наконец отойти ко сну на пропахшей кислым пивом кровати, позабыв о бытовых неурядицах, свалившихся на меня, наверное, впервые в жизни. Это всё осталось в моих воспоминаниях еще с «…», но постепенно забывалось, уходило в дальний ящик в результате вмешательства в мою жизнь совершенно иных событий, пропитанных симфониями Моцарта и специфичным вкусом марципана.       В округах английского Дарема, в погоне за спокойной жизнью, я поняла, что бывают города, где, кроме как в магазинах, более чем пару фраз от кассира, ты не услышишь. Этот городок не был священным хранилищем историй для отчаявшегося журналиста, и даже если что-то удавалось извлечь из обыденных будней, то это бы явно не вытянуло меня на первую колонку окружной газеты.       Хотя стоит заметить, что Дарем всё же был полон какой-то своей специфичной эстетики, такой, что будь я фотографом или художником, то обязательно бы запечатлела на прилежащих ресурсах его красоты. А ещё, готова поспорить, что, пожелай я в двенадцать лет стать дизайнером, а не юристом, то я бы создала принт для футболок стрейч с лицом того парня с балкона нашей обители. До сих пор в памяти он стоит с травой в руках, скрученной в кусок газетной бумаги; горький дым медленно проникает в его тело крупной струёй и в какой-то момент его фарфоровое лицо расслабляется в экстазе. В небо устремлён взгляд, полный отчуждения — мне даже показалось, что он понимал и отражал в себе чувства города, опустошённость сумеречного леса за гостиницей, в столь ранний час ещё обволакиваемого ласковым туманом, — и то было его единственным спасением от одиночества. С этим парнем мы даже закрутили роман, который, к слову, начался и закончился постелью. Так вышло, что он был немцем, да ещё и немым, и между нами, так скажем, случилось недопонимание.       Наше расставание не было болезненным, хотя я, как женщина отчаявшаяся, переменчивая и в то же время обособленная от подчинения и бесконечного сетования на собственную жизнь, всё равно закатила истерику, собрала чемоданы и в ливень заскользила на высоких каблуках по сомнительным мощённым гладкими камнями переулкам. Миниатюрный чемоданчик промок до нитки и совершенно не уберёг мои вещи, хотя компания его создателей уверяла меня в том, что он и в потоке раскалённой магмы не дрогнет, и рубашке, купленной на распродаже в старом-добром Брайтон-Бич, ничего не грозит. Подвела и юбка, по ошибке доставшаяся мне в старой прачечной. В «потрясающем» союзе с растянутым свитером, эти вещи создавали на мне образ скорее старой шлюхи, нежели самодостаточной женщины. Следствием было то, что, упав задницей на скользкой тропе, я уже не стала подниматься. Мне совершенно не было дела до косых взглядов загулявшихся в столь поздний час барыг, и, честно говоря, я даже вжилась в навязанную мне роль.       Устроившись на кривой ступени с видом на «Durham Riverside Walk»*, невольно ощущаешь прохладу водоёма и жгучую свежесть зелёной местности. Организму, привыкшему к спёртому воздуху, к смогу Нью-Йорских дворов, подобное было зловредным — ну, или так казалось. Дождь уже моросил, когда я прислонилась спиной к несуразным перилам лестницы; пальцы скользнули вниз, вытягивая из убогой юбчонки обтянутую плёнкой пачку дорогих сигарет. «Настоящая шлюха, что ещё и насосала на такой эксклюзив,» — от этой мимолётной мысли с тихим смешком захотелось подогнуть ноги, выставить бельё напоказ и подцепить какого-нибудь поджарого бегуна на одну ночь, а потом сбежать от него куда-нибудь… в Тулузу?       Едкий дым нежным облаком проник в лёгкие, заполняя их, возвращая остатки разума на место, помогая не отойти ко сну в предрассветном холоде; по ногам медленно скользили тяжёлые капли токсичного дождя, когда, выдыхая в небо облако плотного дыма, я чётко для себя решила подняться и отправиться к станции. Люди нередко называют спонтанные идеи «легкомыслием». Даже если это так, то подобная черта, без сомнений, дополняла мой образ блудной девы. Как бы то ни было, а на массивных привокзальных часах, корпус которых омывал сезонный дождь, было около трёх часов ночи, когда я, переминая в кармане заветный билет, ожидала свой скоростной состав. Кто бы мог подумать, что я однажды буду думать о том, что была бы счастлива в ту ночь лежать со своим молчаливым любовником в постели. Прибытие. Тёплый вагон. Грязное окно. Отправление.