И на дне пропадёт безмятежность

      Железный тяжёлый состав медленно полз по развязке, за окном уже виднелись окраины самой самобытной Франции со своим особым специфическим характером, не свойственным никакой другой стране.       Это место совершенно не имело ко мне отношения, оно не вызывало восхищения, постоянно забывалось, стоило веренице вагонов умчать меня за его границы. Я всегда была здесь заинтересованным, но отвлечённым туристом. Гостем, которого словно и не было: меня не запоминали в уютных ресторанчиках и брутальных барах, хотя везде я бывала далеко не непримечательной личностью — но даже при этом всегда удавалось оставаться тенью, воспоминанием из пьяного бреда, а затем и вовсе растворяться с течением дней.       За окном мелькнул вокзал старенькой Тулузы, отличавшийся своим особым пафосом. До этого момента я была здесь пару раз, много лет назад, когда мне не было и шестнадцати, чтобы понять, что памятники, архитектура и все эти специфичные обычаи курортного городка могут быть намного интереснее живописного пляжа с золотистым песком. Сейчас же я слишком стара, чтобы отогревать свои косточки под палящим солнцем целыми днями, стара для прыжков с пирса, стара настолько, что в стране, где в каждом уголке разит романтикой, я ищу следы нераскрытых уголовных дел и страшных трагедий.       Нью-Йорк — город бешеных ритмов, полный ослепительной аляповатой рекламы, азарта, похоти и вечной юности. Этот мегаполис живёт своей жизнью, в нём творится хаос, который подчинить уже не по силам никому, кроме как всемирной стихии, что сотрёт это дьявольское создание с лица земли. Там автомобили несутся на красный, а люди бегут им поперёк, там круглосуточно работает «конвейер такси», что подхватывает, подхватывает, подхватывает людей и вереницей тянется по артериям бешеной обители. Со временем, с годами, у некоторых — через пару дней —диагностируют аритмию. Это всё город, это всё этот город и чёртово сердце, что тянется вглубь этого хаоса; позже ты не замечаешь, как становишься с ним единым целым и назад дороги уже нет. Это болезнь — Ньюйорковская лихорадка, и здесь, в Тулузе, из-за неё начинается ломка. Тулуза — это что-то второсортное, что-то, что оставляют пылиться на полке и иногда волей-неволей вспоминают, совсем как дешёвое вино, которое живёт от праздника до праздника. Только напиться, только забыться и оставить в воспоминаниях лишь похмельное негодование, не обращая внимание на дрянной вкус и едкий аромат — с такой же мыслью, не спешно ковыляя по узкому тротуару, я отчаянно закрывала глаза с воспалёнными капиллярами от солнечного света тёмными очками. Этот город далеко не курортная Ницца, и если сюда и ехали господа туристы, то лишь для того, чтобы поставить крестик на своей карте путешествий и сделать всю Европу красной.       Глупое занятие — просыпаться каждый день и видеть перед собой метки мест, где ты уже успел изрядно подгадить, а потом ещё и думать куда тебе бы ещё отправиться, чтобы испоганить в своём дерьме ещё один городок. Такая точка зрения появляется, когда тебе уже наплевать на всё в этом мире вплоть до потерянной кредитной карты, и ты, не выплачивая за собственную квартиру отдельную сумму, сидишь на лестничном пролете, наблюдая, как инспекторы опечатывают твою обитель. Тебе весело, ты куришь траву и отсасываешь мальцам за их жалкие доллары в переулке, ты ездишь зайцем и целуешься с пьяными женщинами в барах, а в постели на утро предлагаешь им сходить в ресторан за их же деньги. Это становится обыденным — каждое утро просыпаться в новой ложе и, убегая от собственной жизни, проживать за неё чужую. В один момент потеряв себя, ты находишь всё, чего тебе так не хватало, и поддерживаешь жизнедеятельность своего скудного тельца. Ты не помнишь, кто ты, а однажды позабыв свою фамилию в аэропорту понимаешь, что уже многое не имеет значения. Будь Рейчел из убогого подъезда на Мэдисон-Авеню. Будь Кристиной из борделя с русскими беженками. Будь Элис и корми своих четверых детей, каждый день прощая своему мужу измены. Будь Анастейшей, которая каждый вечер устраивает мужу Элис сеанс фистинга. Будь кем угодно, спи где угодно, ешь с кем угодно и не помни имена своих любовников, не записывай их номера и убегай, убегай, убегай. Бежать получается до того момента, пока на географической карте все материки не становятся красными от жалких пометок. В какой-то момент ты теряешь все свои устоявшиеся роли, оказываясь на новом месте. Здесь никто не знает твоего имени и того, что ты украла убогую юбку по ошибке из общественной прачечной, все думают, что у тебя ужасный вкус и комплекс неполноценности. Все думают, что ты проститутка, а ты Кэтлин — журналистка из пропахшего мочой Нью — Йорка. Все думают, что тебе около сорока пяти, а тебе нет и тридцати трёх, ты куришь дорогие сигареты и совершенно не пьянеешь.       За спиной журчит ручей, пропитанный городской вонью и химикатами, кислый, с лёгким металлическим запахом, как пахнут фонтаны в городских парках, полные идеально круглых монет с изображением герба их страны. Маленькая ирония того, что как бы то ни было, а все страны опускаются на одно дно. Весь мир опускается на одно дно. Мимо, не спеша, тянется старая «консервная банка» с надписью «такси», и ты вытягиваешь руку навстречу ветру, её движению, открытым окнам и давно забытым песням. Ты снова бежишь от реальности. — Куда Вас, Мэм? — таксисту на вид за шестьдесят, и он медленно прибавляет громкость музыки на новенькой магнитоле. Лицо старика кажется розовым, словно он только утёр скупые слёзы с щек перед тем, как открыть дверцу автомобиля. Его глаза, глаза цвета необработанного берилла, отражают яркий солнечный свет и постоянно слезятся, капилляры воспалены, но тонкие губы всё равно тянутся в улыбке. Стало понятно, что это не трагедии, не трудности преклонного возраста, а обыкновенная старческая грусть превратила его в пассивного, потерянного и огорчённого человека. Салон автомобиля заполняет старая добрая Will You Still Love Me Tomorrow*, и мне невольно хочется запеть одними губами, стать героиней этой песни, на мгновение окунаясь в историю курортной сладострастной любви. На душе стало спокойнее от уважительного обращения и нетребовательного отношения, на мгновение я даже начала грезить о том, что я представительница высших слоев: выпрямила спину и подняла на макушку темные очки, — а в следующую секунду вспомнила, что мне как бы уже за тридцать, и с обреченным вздохом вытянула из потёртой сумки миниатюрный маршрутный лист. По радио всё ещё пели про любовь, а я округлила спину и со своей сутулостью постарела на несколько лет, да так, что в горле завязался тошнотворный ком от упоминания романтики в словах исполнителя. Дороги, словно чёрные артерии, тянулись через весь город, огибая дома, площади и парки, преодолевая водоём, тянулись вдаль от Тулузы и заканчивались на плоских краях миниатюрной карты. Мне нужно было в пункт за гранью, скрытый от любопытных туристов такой простой чёрной полосой, на которой был выведен адрес копицентра, где люди за копейки ночами производят никому не нужные копии рекламных бюллетеней. Таксист, уже старик, без особых разъяснений понял меня, и я невольно порадовалась тому, что мне не пришлось учить французский или идти в ближайшую библиотеку за словарём. Двигатель загудел, и уже через несколько минут мы начали наш путь.       Раскалённая под знойными лучами тулузского солнца «консервная банка» тихо тарахтела на легких буграх просёлочной дороги. За окном мелькали стоянки, заваленные сезонными фруктами, и даже через плотно закрытые окна невольно можно было уловить их сладковатый, тёплый аромат, перемешанный с придорожной пылью. Перед глазами волнами заходилось золотистое поле пшеницы, колосья шелестели вместе с густой кроной деревьев, перешёптывались, переговаривались и разносили добрые, немые вести по бренному миру. Ты снова бежишь от реаль….       Спустя какое-то время, когда взгляд уже не улавливает за горизонтом острые крыши тулузских домов, голоса, доносящиеся из динамиков магнитолы, внезапно затихли и им на смену пришло мерзкое шипение. Мой отрешённый водитель среагировал почти сразу, отвлекаясь от дороги, с точностью ювелира, кончиками мозолистых пальцев, выкрутил выключатель. В салоне «консервной банки» поселилась живая тишина, прерываемая лишь периодическим рёвом двигателя и приглушённым грохотом ослабшей подвески. И лишь где-то в углу, у самой крыши, жужжала толстая муха, то и дело вбиваясь в обманчивую реальность, представленную в виде очищенного стекла, своей никчёмной головой. Это зрелище ненадолго привлекло внимание, в атмосфере постепенно нарастало напряжение до того момента, пока старик не вытянул из бардачка тонкий сборник пожелтевшего от старости журнала кроссвордов и не начал махать им из стороны в сторону, стараясь убрать мелкую тварь. Не прошло и минуты, как мокрый труп насекомого, не спеша, сполз по лобовому стеклу, оставляя за собой непримечательный след. Хоть без мучений; быстрая смерть — тоже неплохо. — Никогда не любил насекомых, хотя сложно сказать, что люди чем-то отличаются от этих тварей, — бегло заговорил старик. Думаю, мне бы стоило отметить, что он неплохо владел британским английским, даже при том, что слово за словом носитель с легкостью бы определил польский акцент. На мгновение возникло желание спросить его о суровых днях войны, о воспоминаниях, о его жизни вовсе, которая была так далека от моей. Этот человек живёт на этом свете вдвое больше меня, но разницы между нами было буквально на одно деление инженерной измерительной ленты. О каком опыте может идти речь, если пенсионер передо мной встречает закат своей жизни один, за рулём дряхлого авто? Любой проститутке платят больше, чем ему, но ничтожность их профессий при этом не имеет различия. И всё же, что-то в нём было такое, что напоминало в его чертах счастливого фермера, которому принято радоваться вылупившимся цыплятам и богатому урожаю. Мне всегда нравилось, когда люди соответствуют ролям, которые я им приписываю, и Барри — так звали старика, — был одним из таких. Солнцезащитным козырьком к потолку была придавлена фотография, мне хватило мимолётного взгляда на неё, чтобы сделать выводы о том, что он не был красив — как в молодости, так и сейчас, — но я всё равно испытывала к этому мужчине некоторое влечение. Это притяжение не таило в себе и капли пошлости, скорее наоборот, подкралось откуда-то из детства. Одними губами нашёптывая строчки из песни, я прикрыла веки, представляя, как пухлый фермер по имени Барри растягивает свои тонкие губы в дружелюбной улыбке, протягивая в мои руки склянку, доверху наполненную квасом. Ты снова беж….Is this a lasting treasure…*       Он рассказывал мне о Тулузе, каменоломне и пшенице, он описывал мне живописные виды и поведал, что в библиотеке, в дальнем в шкафу, отданном под архив, я могу найти журналы с дешёвым порно. Он сказал, что я напоминаю ему его дочь, и начал нести бред про прелести жизни. Барри говорил о рыбалке и поведал мне городские легенды, рассуждал о политике и в то же время о несовершенстве этого мира. И все эти истории были пропитаны запахом старых газет и журналов, засохших цветов и засахарившегося мёда. Я была их слушателем, но не проронила ни слова; быть может, мне попросту было нечего ответить, хотя бы в силу того, что «импала» 1958 года для меня уже раритет, а музыку все уже давно слушают через кассеты, нежели через глянцевые пластинки. Мне стало дурно. Лет через пятнадцать со мной тоже перестанут разговаривать и вещи на мне скорее сочтут устаревшими, принадлежащими помойке, я вновь останусь одна — только это будет уже не иллюзия. Лет через двадцать пять у меня не будет сил держать кошку, а через сорок — в квартире совсем не останется тараканов и я, на правах пожилой сумасшедшей, переселюсь поближе к Брайтон-Бич, чтобы выучить русский и вечерами коротать оставшиеся деньки, полные сетования на собственную жизнь, с такими же одинокими, как и я. ….       Мы остановились у высокого забора, который выглядел внушительнее, нежели сам двор. Двигатель автомобиля перестал грохотать, и в салоне вновь поселилась тишина до того момента, пока тяжёлые двери автомобиля с противным скрипом не распахнулись. По ногам игриво пробежал лёгкий ветерок, и распаренные голени безмолвно его поблагодарили за это освежающую прохладу. Мой временный попутчик помог мне, хрупкой женщине, вытянуть из багажника громоздкий чемодан, а затем, получив свои парочку евро, вновь скрылся за золотистым полем спелой пшеницы. Ближайшие пару недель мне было уготовано пребывать в двухэтажном просторном доме, вокруг которого тянулся узкий канал, пропахший пеплом и зеленью. От него веяло лёгкой затхлостью, и над тиной копошились мелкие мухи, но именно он питал влагой поля местного фермера, засеянные бог знает чем. Мне здесь нравилось, я помнила это и не раз себе напоминала об этом. Мне, женщине из бешеного Нью-Йорка, здесь однозначно нравилось. Под острым каблуком чуть просели гнилые доски, и, скинув с несуразного мостика камни в илистую воду, я, будучи незваным гостем, тихо проскользнула за массивную калитку в полный зелени сад. Дверь предательски загрохотала, нарушая дремотную тишину утреннего двора, отчего я, бросив на неё мимолётный взгляд и ощутив смутную вину за содеянное, с обречённым вздохом и засевшим в глубине сознания страхом неудачи, покачиваясь на изящных каблуках, зашагала по сырой, рыхлой земле знакомого сада. Сам дом, расположенный посреди высоких плодовых деревьев, держался уже буквально на корнях. Он был светлым и внушал лёгкое негодование из-за своих размеров — с учётом того, что внутри был достаточно тесным и вмещал в себя от силы пять комнат. Хотя для семьи из трёх человек, что свили гнездо в этой обители, этого вполне было достаточно: в любом случае, они не жили в сумасшедшем муравейнике и вместо гула загруженных улиц ночами вслушивались в тихое стрекотание саранчи под окном. Однажды я тоже буду ютиться в одиноком доме где-то в захолустье какого-нибудь спокойного штата и ночами, выпив пилюли от головной боли, сидя на плетённом стуле в саду, слушать насекомых и ночных пташек. Но сейчас до этого ещё чуть более двадцати лет, и я, не спеша, поднимаюсь по каменным ступеням на крыльцо чужой обители. Из-за двери внезапно повеяло прохладой и стало уловимо еле слышимое пение; голос был женским и высоким, но всё же трогательно подрагивал, словно человек по ту сторону стены силой был вытянут из тёплой постели этим воскресным утром. Стоять перед дверью в ожидании, вслушиваясь в необычные для меня звуки, со временем стало как минимум неэтично и, поправив смазанную помаду на пухлых губах, я ритмично постучала в дверь. Та распахнулась почти сразу. — Вам помочь?