Чёрное племя

      Холодное утро принесло с собой крики воронья по заголубевшему, безмятежному небу. Чёрная стая кружила над верховьями Белых гор, каркала в десятки громких глоток. По краю подъёма растущие деревья вмиг обросли крылатыми телами, и вот птицы сели и наблюдают за неподвижным уруком — думают, сесть на него и клюнуть или не рисковать? Мертвяк или живой? Умные глаза-бусинки поблескивали десятками в чёрных перьях.       Одна из птиц раскрыла крылья, прыгнула на землю и пошла осторожно к телу, тепло накрытому ещё за ночь попоной и плащом. Подле него дремала, прикемарив у погасшего костра, белокурая эльфийка. Продрогла под утренней холодной росой, сжалась от холодных косм спустившегося вниз тумана — но к уруку не приблизилась и плаща не отняла, сохраняя гордость и милосердие.       Ворона, каркнув тихо, словно проверяла, скакнула ему на бедро и выше, подумав, повертела головой так и этак, примерилась — найдя в складках ткани промежь — и клюнула…       Сдавленный хрип и короткое карканье прервалось, когда вороне сломали шею в кулаке урука. Остальные птицы заглокотали, взлетели в небо и поплыли на крыльях следом за товарками, которым над Хельмовой падью было чем ныне поживиться.       От этого тусклого вскрика Тэнаэ вздрогнула, проснулась: сонно отняла лоб от коленей и моргнула, тут же глаза и расширив — два фиала на усталом, бледном лице эльфийской девы. — Ты что! — вскричала она на Общем наречии, вскакивая и бросаясь к уруку, который уже сунул обезглавленное птичье тело в рот и с рыком пожирал, повернувшись набок. Что делать? В панике, она взглянула на него. Нет, что же он за тварь такая?! Воистину, Финуэль правду говорил, что орк есть порожденье мрака, а не разумный: он ест как волк или лиса, сырое мясо из неразделенной тушки, и прямо с костями: те хрустят на клыках, перья он сплёвывает с чёрного языка. Тэнаэ от души заворотило, и она обрадовалась, что не успела ни вчера, ни сегодня поесть, а не то её не по-благородному бы вывернуло. — Не ешь это, — выдавила она из себя, умоляюще согнув колени и руки тоже просительно сложа на груди. — Прошу, magor! Мы сделаем тебе поесть, если так оголодал. Я хоть костёр разведу…       Но урук лишь издал горловой рык, раскатистый и низкий, когда эльфийка приблизилась к нему… и поняла вдруг, что он не мясо жрёт, а просто мочалит воронье тело, выпивая из неё кровь.       Прижав ладонь ко рту и отвернувшись, она проговорила: — Le thaur annin (Ты мне противен).       И отошла в сторонку, вороша костровые угли и изредка поглядывая на жующего ворону урук-хая, прикрывшего глаза и устало опустившего лицо себе на грудь. Сидел так некоторое время, словно приходил в себя.       А затем хитро, лисьи, он взглянул на Тэнаэ украдкой, когда та отвернулась — будучи такой неблагоразумной! — спиной к нему и лицом к костру. Изенгардец не сомневался, что бросься он на эльфийку, и та увернётся, но всё равно тут ей конец бы и настал, по ней же видно с первого взгляда — не воительница.       Жатва терпеливо вздохнул, подбирая гибким чёрным языком воронью тушу и хрустнув тонкой косточкой. Он пить хотел неимоверно, давно уже не орошая рот никаким пойлом, но будут ли его поить в плену, не знал, и сколько здесь эльфов, не знал тоже: обычно остроухие созданья в одиночестве не ходят. В том, что Жатва был в плену, он не сомневался, а потому довольствовался пусть и худой падальщицей — но всё лучше чем ничего, ведь он не пил и не ел уже третьи сутки.       Так что он глянул на Тэнаэ как на сумасшедшую, когда та начала приплясывать кругом и умоляла выплюнуть крылатую клевалку. Ага, сейчас, гаржза, плюёт и торопится, — мстительно подумал Жатва и вытащил изо рта откушенное крыло.       Врагу не доверяя ни на минуту, он попытался вспомнить, что было накануне, но всё какими-то обрывками и смутным туманом в голове, словно с проклятых Белых гор его туда напустили. И помрачнел, припомнил взрыв огня из Ортханка и морок, удары в грудь и спину, и в бедро, и как отбивался и дрался отчаянно и свирепо. Он был dhei (потерявший, утративший), вокруг скользил взглядом под орксаладом — и видел только трупы братьев, с которыми шёл в бой плечом к плечу. Почему ему повезло не так, как им, достойно пасть под стеной?! Рыча, он колет, режет и рубит, рубит, рубит, и для удобства даже обрубил стрелу у себя из бедра, чтобы та не мешалась… но когда новая туча острыми наконечниками пронзила тело, он потерял память и свет, и всё замкнулось и застыло… А потом он вспомнил костёр, пляшущий в синеве равнинной ночи, и рокочущее рычание горбатого варга.       Подняв глаза на эльфийку, Жатва заметил, что и она на него посматривает — глазами светлыми, как осока, на лице белом с кожей удивительно гладкой и словно изнутри сияющей, и ждёт, когда же явятся другие. Но затем урукхаец начинает думать и приглядываться, когда ему становится полегче: вон её кобыла неподалёку щиплет траву, и она одна здесь, и лагерь её слишком мал. Да и девчонка без брони и доспеха, а следы? На земле нет ни одного. Кроме её… так что она с ним здесь, одна?!       Жатва даже восхитился такой непредусмотрительной смелости и спросил себя сам, а как он здесь оказался, и где стены несокрушимой роханской башни и все остальные? И победил ли Изенгард? Нельзя усомниться в мощи владыки Сарумана… но в сердце закралось подозрение, и странно стало, будто в животе всё похолодело от плохих предчувствий. Что ему здесь делать? Он плюнул пережёванную ворону, похожую больше на измочаленную ветошь, в сторону, и прищурил оранжевые глаза. — Эй, albabyr, (эльфийка) — позвал он хрипло на Чёрном наречии. — Amal ish? (Где я) Amal shu khai?! (Где все уруки?)       Эльфийка поморщилась от звуков языка Барад-Дура, извлекаемых из окровавленной пасти урук-хая: её слух резали тяжёлые и острые, словно падающие по склону скальные камни, слова, и мало того — она совсем не понимала, что урук ей говорит. А потому переспросила на языке, всеми понимаемом, ибо тот, на котором он говорил, было ей даже больно слышать: — Чего ты хочешь?       Урук-хай смотрел зверем, исподлобья. Утёр резко мускулистым предплечьем кровавый отпечаток с губ, подёрнул верхней, обнажая кривые жёлтые клыки — и рыкнул: — Где я и ты ещё что за фигура? Зачем вывезли меня из… — он запнулся на мгновенье, когда в легких ощутимо резануло, будто провернули острый нож, но виду не подал. -… Пади?       Тэнаэ в этот миг, глядя на здоровущего серого изенгардца уже не так жалостливо, как вчера, пожалела, что при себе кроме длинного кинжала у неё и нет ничего… Как она могла быть так беспечна, отправившись в дорогу без оружия? Но она и не надеялась драться: хотела пройти краем к морю и уплыть, возможно, в страну харадрим, но только не за море, только не с остальными в край вечной жизни.       А вот теперь, взирая на спасённого её же руками урука, она впервые осознала, что мало его выходить, надо ещё и остаться в живых рядом с ним, ведь враг всё же есть враг. И с чего же она взяла, что он ей будет благодарен за помощь? — Я Тэнаэ, — кратко сказала дева, полагая, что простого и краткого её имени с урука будет достаточно. — Ты, верно, знаешь, какого я рода… — Знаю, уж не слепой, проклятая остроухая девка, — огрызнулся урук-хай: только и заблестели его клычищи. — Barzyl, сучий ваш народ. Я кровью таких как ты залился этой ночью. — Зачем ты так, magor. Мне больно это слышать. Ведь я тебя спасла… — обронила Тэнаэ растерянно. — Спасла?! — в глазах урука отразилось недоумение, ведь такого от неё он не ожидал. — Ты, верно, шутишь, остроухая? Позабавиться со мной желаешь?! От чего ты спасти меня можешь?! С тобою что, отряд прибыл иль армия? Тогда пусть они тебя спасают, клянусь Белой Дланью. — Одна я, — кратко сказала Тэнаэ и тут же пожалела об этом, не ведая, что на уме у звероподобного урука. А глаза у него при этих словах жадно блеснули, точно что-то нехорошее пришло ему на ум. — Одна? — эхом откликнулся тот и раскашлялся, подсобрался и привстал на локте. — Эк странно, что ж ты здесь одна забыла? Зачем от своих отбилась? Или их кто из наших ребят перебил? Отборные были ребята, что бы им не перебить с десяток таких же поганцев, как ты… Тэнаэ осторожно осеклась и опустила взгляд, и хоть она была юной и мягкосердечной, но не глупой. И потому сказала тихо: — Одна я здесь, вокруг, как видишь, лишь птицы, камни и редкие деревья. Но если нужно, мне найдётся заступник. Лежи, прошу: ты сильно ранен, повязки твои с ночи нужно поменять. Но урук словно не слышал. Приподнялся, как мог, без дрожи и спокойно, и лишь спросил: — Сказала, что спасла, а от чего — молчишь? Всё ваше племя такое… А пока мы здесь прохлаждаемся, Белая Длань победила лошадников, так что о спасении речи нет, albabyr, только о плене, но зачем я тебе, ума не приложу. — Но ведь тёмное войско проигрывало, — сказала Тэнаэ, замечая, как за миг бледнеют пятнами кожные покровы урук-хая. — Ты без сознания был и ничего не видел, но с рассветом всё переменилось, и рохирримам прибыла подмога. Их было много… но исхода я не видела. Тебя подобрала из-под обломков, когда ты встал сам и за мной пошёл, усадила в седло и увезла. Она запнулась и замолчала, выжидающе глядя на меняющееся лицо изенгардца. А Жатва сжал руки в кулаки, впиваясь когтями себе в ладони, и низко, гулко зарычал. Обрубки волнистых волос упали ему на скулы, когда он опустил лицо и сел на землю; сплюнул перо изо рта, осмысливая слова проклятой эльфийки. В горле заклокотало: он не мог поверить, что великая армия господина Сарумана может быть разбита, ведь в той битве их преимущество было неоспоримо. Пока урук сказанное обдумывал, Тэнаэ времени решила не терять. Другого сосуда не было, а потому она взяла отчищенный ею спозаранку орксалад, который неплохо послужит вместо котелка, и сейчас снова разводила костерок, поглядывая на своего подопечного. Так что он ей, не верит?.. Сама Тэнаэ лишь надеялась, что сказала ему правду и орки оказались наголову разбиты, но возвращаться и проверять то в планы её не входило. Она подумывала теперь лишь, как глупо поступила, когда спасла урук-хая. Как бы ей дорого не вышло милосердие, ведь сейчас спасённый стал, очнувшись, вдруг врагом, притом хитрым и опасным. — Я поступлю с тобой по чести, — сказала она, и урук поднял оранжевые глаза, полыхнувшие рассветным заревом. Тэнаэ подкинула сушняк в костёр, взяла в руки даже заблестевший от чистки песком уручий шлем. — Я помогу тебе промыть раны и перевяжу их, а ты мне не воспрепятствуешь, когда я уеду после. Сразу же. Урук задумался, задвигал чёрными точками-зрачками, взвешивая так и этак, и наблюдал потихоньку за тем, как тоненькая эльфийка понесла шлем его к озеру, чтобы набрать и вскипятить воды. Хлопот у неё с утра много было. Самой перекусить лепешкой лембас, умыться хорошенько, пока урук был без сознания — а теперь, когда он очнулся, глаз с него не спускать, да осуществить задуманное и, оседлав чалую, ускакать прочь, как она и хотела. Сидя у костра, Тэнаэ смотрела на то, как в шлеме медленно начинают подниматься пузыри, лопаясь у поверхности и заставляя воду вскипать. Из сумки достала она мелкий зелёный листочек ацелас и бросила совсем немного в кипящую воду. По воздуху поплыл чудесный аромат… — Что за варево? — подозрительно спросил урукхаец, когда Тэнаэ подошла к нему и присела возле на колени. До того он сам себя осмотрел и ощупал, как мог, оценивая, где ранен, и удивлён был, как хорошо эльфийка его перевязала. Сейчас же он глядел на булькающую воду, приобретшую зеленоватый бледный оттенок. Пахло вереском, весенними цветами, названий которым Жатва дать не мог, и воздухом после дождя. — Лекарство, — кратко сказала Тэнаэ, протянув к нему руку и запнувшись жестом в воздухе. — Позволишь мне дотронуться, magor? Урук поморщился, перекосился. Протянул презрительно: — Будто мне есть дело, взялась — так делай. Острый взгляд он перевёл с её белой руки на лицо — и оскалился, будто ножи из ножен вынул: — А кем это ты меня всё время кличешь? — Воином, — совсем не смутилась Тэнаэ. — А как же ещё мне тебя называть? Ты имени своего не сказал, а потому зову так, как удобно. Урук сел прямо, хмуро глянул на деву. Та делала своё: хотелось ей со всем быстрей закончить и продолжить свой путь. Отогнула высокий ворот его кожаной безрукавки, тряпицу, смоченную в отваре, приложила к колотой ране и содранному мясу на шее. Едва коснулась, как урук дёрнулся совсем легко, и уголок губы рванул наверх в оскале. — Я знаю, что всё нарывает, — быстро сказала Тэнаэ. — Но надо потерпеть. — Я к боли привычный, — глухо проговорил он в ответ. — Делай всё, что надо, остроухая, и будет с нас обоих, мне один твой вид невыносим. Тэнаэ двинулась поближе, и оказалось, что не так это легко — промывать раны, когда твой враг от тебя меньше чем на расстоянии вытянутой руки. Сначала Жатва за ней следил пристально, чтоб наблюдать, что и как она делает, поскольку не доверял ей ни на секунду. Тэнаэ смочила ещё тряпицу, сняла перевязь с его бока — пошла прополоскать в озере и снова окунула в ацелас… — Королевский лист, — сказала она, подавляя своё смущение, когда пришлось ближе наклониться к исполосованной шрамами, глубокими и поверхностными, серой мускулистой груди. Сложён изенгардец был очень крепко, костями шире, длиннее и жёстче мышцами, чем услаждающие взор изящные эльфы. — Вот чем я тебя лечу. В горячую воду толчёшь лист, ждёшь, пока заварится и разомлеет. А как кипяток истомится, можно и на повязку. Она наклонилась ниже, огибая рукой его бок, и осторожно положила ладонь на редко вздымающийся живот, жестом показывая, что надо лечь. Он послушно лёг, настороженно продолжая смотреть и не доверять… — Приятный запах? — продолжала Тэнаэ. — Мне всё время кажется, что это лес после дождя. Свежий и чистый, умытый каждой каплей. — Похоже, — сказал урук. И отвернул взгляд в сторону. Не признаваться же, что он не вникал и не знает, как пахнет свежий лес. Какое там… Единственный дождь, который он помнит — страшный, промозглый ливень в день, когда он родился и его выгрызли старшие братья из кожистой плёнки-кокона, откуда он восстал. Запах дыма и стылой воды. Прошло совсем немного времени, а впереди всё было тщательно промыто, и раны выглядели лучше вчерашнего — ацелас, чудная травка, постарался, и эльфийка теперь корпела над уручьей спиной, сняв с лечимого безрукавку и накладывая лекарство на упругую холку и берясь за другие раны. Урук склонил голову ниже, глухо зарычал от тянущей боли под лопаткой, куда достала меткая эльфийская стрела, и вдруг проговорил, сверкнув глазами из-под собственной руки на Тэнаэ: — Жатвой меня зови. Она выпрямилась и удивлённо поглядела на урук-хая с неорочьим совсем именем. Орочьи слышать ей доводилось — про легендарных врагов из легенд, а про некоторых — из уст других… — Хорошо, Iavas, — кивнула она легко, отвела тихонько короткие его волосы в сторону. Вот на плечах и загривке сточило тело до мяса — кирасу погнуло взрывом и она впилась в плоть, пронзив своего же хозяина. Урук покосился, чуть скалясь: — А это что за слово? — Имя твоё, — кратко ответила она, заканчивая со спиной. — Но на моём языке. На синдарин всё звучит красивее. — Я за красотой не стремлюсь и её не уважаю, что ещё за цацки — красота. Удумала, ишь ты… и к чему она воину Изенгарда, — раздул широко ноздри урук-хай. — Имя должно внушать трепет и почтение, и если буду командиром, моё прозвучит гордо. — А я не стремлюсь за гордостью и трепетом, — ровно ответила ему же в тон эльфийка и села прямо перед его лицом, видя лёгкую растерянность, которую урукхаец, совладав с собой, превратил в оскал. — Держи, пока пойду и воду заменю, а ты вот этим обработай себе бедро. В когтистую руку с узловатыми мышцами и длинными пальцами она вложила смоченную тряпицу и взаправду отошла, стараясь не показать своего смущения. Тэнаэ всё же была ещё очень юна и не понимала разницы пока между мужчиной достойным и мужчиной орочьим, к последнему любой из эльфов относился совсем иначе — подобно нечестивому, грязному животному и порождению мрака Моргота. Забрав орксалад, она пошла к реке и хорошенько его вымыла, а после набрала туда воды ещё и отнесла Жатве, разумно полагая, что он устал, голоден и мучим жаждой. А он не ожидал… Взглянув яснеющими глазами на Тэнаэ, резко забрал у неё свой же шлем, припал к нему ртом, глотая сначала потихоньку. Потом жаднее… Сколько он не пил? Она не знала, но позволила себе легко улыбнуться, глядя, как в конце уже он проливает воду мимо губ и, что там, устало опрокидывает остатки себе на голову, отфыркиваясь и глубоко вдыхая, хотя под лопаткой и заныло снова при каждом таком резком вдохе. Но боль была уже сладкой, такой, когда хочется надавить в отместку ей на рану и сделать ещё больнее… Жатва почувствовал себя куда лучше: то действовало девкино зелье? — спросил он у себя, и сам себе ответил: верно, да, в ноздрях всё ещё эта сладость стоит, какой он и не чуял. — Ещё воды? — спросила Тэнаэ кратко. Урукхаец покачал головой, вытер мокрое лицо ладонью, размазав по подбородку засохшую кровь. Тэнаэ со вздохом взглянула и молча наклонилась за шлемом, принесла ещё воды для умывания. Жатва всё понял, но только и сделал что плеснул её на себя, так и оставив капать с косм. Да, один он был удобоварим, как подумала Тэнаэ, доставая из сумки лембас и с сомнением решая, хватит ли ему порции или добавить ещё. Но представить свору таких, чёрных, здоровых, страшных — и становится не по себе. А если ещё и в своей уродливой броне, в наручах, шлемах на хищных башках и с оружием… Тэнаэ прогнала гнусные мысли, которые сейчас ей только помешают, и принесла уруку лепёшку в зелёном листе, чтобы та сохранила дольше свою свежесть. Протянула, не разворачивая — пусть сам, вдруг недоверие в нем победит, и он, того гляди, ни кусочка не проглотит. Однако дева не ведала, из какого низкопробного железа были выточены желудки этих тварей… — Это что? — принюхался Жатва недовольно, приоткрыл щель клыкастого рта и глянул исподлобья на спасительницу и кормилицу вдобавок. Тэнаэ была сама безмятежность. — Лембас, — пояснила она легко. — Дорожная лепёшка. Попробуй, Явас, тебе понравится… — Одной лепёшкой сыт не будешь, — проворчал урукхаец и огрызнулся. — И не зови ты меня так, имя-то есть нормальное, что ты по-красивому его перекорякиваешь. — Не нравится мне Жатва, непривычно, — призналась Тэнаэ вдруг. — Смысл я же сохранила, а слушай, как гладко звучит… И у тебя совсем иначе, словно косой грубо взмахнули. — В том и смысл, — Жатва поддел когтем лист, снял бечёвку и посмотрел на золотисто-коричневый аппетитный хлеб. — Эльфийская жратва, ну что за неразумь, таскают с собой всякую дрянь, нет чтобы мяса навялить или сухарей насушить… — Ты им будешь сыт, — пообещала Тэнаэ. — Одного кусочка взрослому мужчине хватит, чтобы наесться, так что в дороге лембас незаменим. — А мясо вы не жрёте? — он принюхался к хлебу и сунул половину в рот. Ну что за глупое созданье Моргота, зачем же сразу всё?! Или такой оголодавший? А как же постепенно насладиться трапезой? Тэнаэ с укором посмотрела на клыкастого изенгардца, мигом заевшего лембас за милую душу, но судя по пресной роже, урук особой прелести в нем не распробовал. — Почему же, — проронила дева, всё ещё глядя на его волнистые космы и думая, что обрезала она их всё же не так ровно, да и коротко очень… — Косулье и оленье, зайчатину, тетеревов и перепёлок, много кого мы едим. Кого поймаем на охоте. — Охотнички, тоже мне, — фыркнул насмешливо Жатва, отправив в рот вторую половинку лембас, и Тэнаэ лишь глаза округлила, глядя на то, как он всё съел в один присест. — Поди в походах военных-то ни разу толком не были. Хах-ррр, barzyl, куропаток они едят… — и он хрипло рассмеялся. — Южане, было дело, нам дорогу перешли. Орочьи морды, каждый мельче, мне по грудь, в дышло лбом упирается, а всё туда же — хочет показать, кто здесь главный, кто будет бежать первым до Пади, и кто поспеет, желтоглазая сволочь… — А кто нет? — спросила как на беду Тэнаэ, и Жатва красноречиво смолк, ухмыльнувшись. — Жрали мы тех, да с удовольствием, насырую, — кратко ответил он. — А куда ещё сгодятся этакие неудачники?! Хотя бы не будут двадцать хороших бойцов голодными ходить… В душе Тэнаэ пробудился ужас. Расширив испуганно светлые глаза, она слушала и думала, как такие страшные вещи можно преподнести с таким абсолютным спокойствием в это утро, пусть туманное, но всё же певчее и ясное? Разве не страшно ему так же, как и ей, сознавать, что он озверел настолько, что и в убийстве сородичей и поедании их не видит ничего дурного и жуткого? Жатва с удовольствием провёл языком по клыкам, вспоминая мясной орочий вкус, сырой и отдающий кровью, тошнотно-сладкий, и хрипло рассмеялся, потому что ему искренно понравилось, как перекосилось лицо Тэнаэ, хотя и это она сделала красиво. Тьфу, проклятая красота эльфийская, толку-то с неё! Он небрежно пнул ногою камушек, выкатывая его из-под подошвы сапога и с интересом скалясь: разговор уже ему нравится, да и глядеть, как белеет эта девка, которой только что и биться покрасивше под мужиком, тоже приятно. Тэнаэ тут же встала, засобиралась, подсобрала дорожную юбку да плащ туже на шее на ремешок застегнула — и заколола под горлом серебряной заколкой, искусно вырезанной дубовым листом… — А ты куда, остроухая? — усмехнулся Жатва, глядя на неё снизу вверх. Так грустно и противно стало Тэнаэ от того, что он ей поведал, что путница решила, что пора, как и обещала, свою дорогу продолжить незамедлительно в одиночестве. В конце концов, своё дело сделала она — выходила и помогла встать на ноги, и даже напоила и накормила изенгардца, а дальше уж его дело. Да и небезопасно было бы уж дальше оставаться: и зачем? Уснуть же рядом невозможно, того и гляди, перережет ей горло своим кривым ножом или загрызёт так… видела она его клычищи, такие, что никакого клинка не надо — если захочет, так ими изъест. А здоров, ещё вчера был в горячке и без сознания… Эльфийка собрала котомку и повесила её на седло, погладив чалую кобылу по светлой серой гриве. Не медля, собралась покинуть лагерь: она и так здесь задержалась… Ступила ножкой в стремя, подтянулась. И тут же что-то обхватило её тисками за талию и подхватило за бёдра, а следом оба полетели на землю — и схвативший, и она сама. Тэнаэ вскрикнула, рванулась, взбрыкнув ногами, но урукхаец вдруг рявкнул: — Молчи, тупая бзда, и клячу свою на землю уложи, если не хочешь, чтоб нас с костями тут сожрали! Не видишь разве, краем обегают варжьи всадники?! — Кто? — Тэнаэ замерла, перехваченная поперёк живота крепкой рукой, и урук опалил ей горячим дыханием шею и ухо, выдохнул, сам упав на бок, но держа крепко. — Знать, с самого Лутбурза, мчат к западным пустошам… не мои это братья, щадить не станут, не то бы я показался и балрог с тобой, ушастая, поделили бы тебя на всех. Но тут орки, суки, они нас и сами съедят, а с тобой сперва чего похуже сотворят… Откуда-то внизу взаправду Тэнаэ услышала гулкий рык, руками перехватила запястье Жатвы и зашептала в ответ: — Тогда пусти, я уговорю кобылу лечь на землю, и может, нас не… — Да уж почуяли твою скотину, — мрачно сказал Жатва и сверкнул глазами. — Но есть у меня мысль, а от тебя требуется только слушаться, но, глядишь, живыми будем. У Тэнаэ сжало сердце. Предчувствовала, что будет нехорошее, но думать надо было быстро, да и куда ей деваться? — Что делать, говори! — решительно произнесла она.