Календула

По случайности ли, по дурацкому везению, в окно и правда никто не полез. Но выспаться она не смогла. Проклятый кусок памяти снова пытался пробиться к ней через кошмары, и она так стискивала зубы во сне, что, придя в себя, едва сумела разжать их и сделать несколько мелких тряских глотков из кувшина. Легко Эльтуре говорить про «месяцы»… Это было даже хуже боли, недосып плохо получалось скрывать и терпеть, а уж вылечить… Как, когда в темноте сомкнутых век поджидали чудовища?.. До сарая Силлин дошла, пошатываясь, будто под хмельком. Боддинока сегодня не было; Саэр и Халадар вроде поладили, но часто дергали ее, сверяли действия, а ей больше всего на свете хотелось забиться куда-нибудь и замереть в дремотном ступоре, и после обеда она не выдержала — сбежала. — Хороша, — насмешливо протянул Дрок. — Прячешься? Что, там настолько всё плохо? Силлин отлепилась от нагретого солнцем менгира, посмотрела на него снизу вверх и осоловело помотала головой. — Вставай, агент Мэриголд. Давай-давай. Раз, два, три… Она честно попыталась. — Хороша, — повторил Дрок уже совсем другим голосом. — Эй… — Я сама могу. — Она вяло отпихнула руку. — Ага. Я уж вижу. — Дрок скептически понаблюдал за ее бултыханиями, и, не церемонясь больше, вздернул на ноги. Силлин не сразу поймала равновесие. — Дерьмово, — заключил он. — М-да, а я-то надеялся… — В голосе послышалась тоска: — Я думал, он просто тебя выгораживает. Он ведь всегда тебя выгораживает, Мэриголд. В животе похолодело. Силлин оправила рубашку, пытаясь выиграть время и судорожно соображая, как отнекиваться. С самого начала их с Аарином связь должна была оставаться в тени, спрятанной от досужих глаз, хоть они никогда открыто это и не обсуждали. И вряд ли Аарин сказал… Хвала Богам, Дрок не стал ждать ответа. — Что происходит? Что ты тут сидишь одна? — Он поскреб неопрятную щетину. — Ничего. Просто перерыв. — Не хочешь говорить — как хочешь, — миролюбиво сказал он. — Только и я тогда буду считать, что проблем нет. Мне, знаешь ли, недосуг сейчас бегать за тобой да терпеть, пока ты соизволишь убрать колючки. И так тошно… Повторяю еще раз — и, клянусь, последний: мне что-то нужно знать? Силлин отвела взгляд. Признаваться в слабости Дроку было бы легче, чем Аарину или Даэлану, однако она крепко запомнила, с какой едкой насмешкой он говорил тогда о ее «геройстве». Понадобилось собрать всю храбрость, чтобы выдавить стыдное: «Кошмары», — и подобраться в готовности отразить удар. Но Дрок насмешничать не стал. — Башня? — неожиданно серьезно и тихо спросил он. — Да. — О-ох, грехи наши тяжкие… — Судя по звуку, он снова поскреб подбородок. — Послушай. Мы все сейчас немного… Не в форме, ага? Я бы тоже не отказался спать как следует. — Силлин подняла взгляд. Дрок покивал. — Но ответственности это не отменяет. Такая уж у нас дерьмовая жизнь, Мэриголд — расшибаться в лепешку, чтобы другие не сдохли. Даже если это значит заниматься до одури всякой подсобной работой. — Он дернул щекой. — Нам нужно, чтобы ты ее выполнила. — Голос его стал бескомпромиссным, почти даже злым. — Нужно. Понимаешь? — Да. Дрок чувствительно постучал ее по плечу кончиком пальца. — Не подведи, дорогуша. А вообще, я к тебе тут зачем… — Он привалился к менгиру и потянул из кармана трубку, однако потом, спохватившись, выудил сложенный листок. — На вот. Забыл портрет отдать. Миледи Кембридж по вечерам изволит надираться в общей зале гостиницы. Лови, а то окопается опять у себя… — Силлин недоуменно сдвинула брови, и он, усмехнувшись, продемонстрировал пальцами циничную манипуляцию, более подходившую прыщавому подростку. С кривой неловкой улыбкой она расправила рисунок. — Ничего так… — Не в моем вкусе. Да и рыжая… Ну что, пойдешь? — М-м. Разговор прочистил ей мозги. Дрок был прав: усталость, не усталость — у нее была работа и, что еще важнее, люди, за которых теперь приходилось отвечать. Саэр принял ее руководство легко, благодушно и перемежал обустройство лаборатории с доверительными разговорами про Эссу. Силлин знала, что в магической мощи она ему не ровня, но Саэр ценил ее работу с зельями и ни разу не отнесся к ней снисходительно в Порт-Лласте — не стал и теперь. Халадар же… Халадар вызывал острое желание защитить. Среди студентов Академии в первый, самый трудный ее год был похожий парень — тихий, внимательный, едва вышедший из эльфийского отрочества ученик мастера Элинвида. Как его звали? Наэринданн? Нет, тот стал потом паладином… У Халадара волосы были светлее, рот — мягче, глаза — серые, не зеленые, но выражение этих глаз оказалось точь-в-точь таким же — не от мира сего. Силлин даже в своем подторможенном состоянии замечала, как он время от времени замирает и прислушивается к чему-то, ей неведомому. Колодец Беоруны действовал ему на нервы. Однако общаться с ним было несложно — разве что неловко иногда. А вот с леди Лилиан Кембридж вышла иная история. Вечером того же дня Силлин пристроилась за столом подальше от завсегдатаев и только-только начала придремывать в ожидании ужина, когда ее дрему нарушили, грубо и очень громко. — Эй, ты! А ну свали! Пробурчав что-то невразумительное, она поглубже завернулась в плащ. — Эй, тебе говорю! — Голос пьяно глотал звуки. Тембр был пренеприятный, из тех, что пробивают самые толстые стены и втыкаются через ухо прямо в мозг. Силлин сморщилась, разлепила глаза и постаралась сосредоточиться. В поле зрения возник красный камзол. — Чего? — просипела она. — Чего слышала! Сыпь отсюда! Это мое место! Сыпать не хотелось — хотелось есть и спать. Силлин закрыла глаза, малодушно надеясь, что, если не подавать признаков жизни, голос поймет намек и оставит ее в покое. Как бы не так! В следующий миг из-под нее вылетел стул, и, даже не успев вскрикнуть, она грохнулась на пол. — Вот это да! Огонь баба! — прокомментировал кто-то. — Че сказал? — тут же возмутился голос. Под аккомпанемент перепалки Силлин со стоном поднялась на ноги. Обидно было до слез. Еще обиднее было, что нарушитель спокойствия, выпустив последний залп ругательств, по-хозяйски поднял стул и занял ее место. Проморгавшись и растерев ушибленные места, она сообразила, что перед ней вообще-то нарушительница — такую грудь сложно было игнорировать. — Без обид, милашка, — Женщина развязно отсалютовала ей бутылкой, и грудь подпрыгнула. — Победителей не судят! Общая зала с интересом притихла. Силлин ощутила, как сжимается горло. За что? Что она опять им сделала?! Почему каждый раз, когда отвлекаешься, поддаешься слабости, на миг, на полмига даже, обязательно делают больно?.. В голове тихо загудело, зрение по краю поплыло, делая залу плоской декорацией, и одновременно стало резким и четким в центре. В этот центр и попало лицо женщины в красном. Она, не обращая на терзанья Силлин ни малейшего внимания, пила. Губы, слишком яркие, со смазанным контуром, контрастировали с темным стеклом бутылки. Оторвавшись от горлышка, она сладко вздохнула, повернула голову на три четверти, глядя с пьяной самоуверенностью — и вдруг красивое лицо с чуть косящими глазами состыковалось с лицом давешнего портрета. Леди Лилиан Кембридж, собственной персоной. Ох ты ж... Теперь проглотить обиду и уйти, упуская шанс поговорить, было нельзя. Лезть в драку — тоже. Одни Боги знают, как эта Лилиан поведет себя, протрезвев, а превосходство — палка о двух концах. Наверное, такая легче поделится информацией с более сильным, чем с более слабым, но надо было знать наверняка, потому что переломить плохое впечатление в кратчайшие сроки — Аарин бы точно смог, вот только она не Аарин. Черт, хоть монетку подбрасывай. Разве что… Силлин подобрала с пола плащ и, делая вид, что ее не трогают шепотки и ухмылки, отнесла в угол и бросила на одинокий забытый стул. Затем, решившись, вернулась к леди Кембридж. Дождалась удивленного взгляда, наклонилась над столом, улыбнулась, аккуратно взялась за край и… — Эй! …И дернула. Стол нещадно заскрежетал ножками по полу, и под смешки и крики она протянула его через всю залу, испытывая какое-то мстительное удовольствие. Как и следовало ожидать, криками дело не ограничилось. — Да ты… Да я! — Женщина топала к ней, забыв бутылку. — Эй, дамочка! Силлин приставила к столу стул с плащом и приготовилась. — Ах, ты… Ты! — Женщина прямо-таки пыхтела от негодования. Силлин позволила свежей обиде перетечь в колдовство, и когда Лилиан затормозила и подняла руку для удара, навстречу ей из рукава с шипением высунулась огненная морда змеи. Зрители враз заткнулись. Лилиан тоже заткнулась и уставилась на огнеформу, хлопая ресницами. Змея неторопливо расправила капюшон. Силлин позволила ей вытянуть наружу с фут красно-оранжевого тела, нашарила свободной рукой стул и опустилась на него, не сводя с женщины глаз. — А… А… А ты нахалка! — выдала та, завороженно наблюдая, как змея покачивается из стороны в сторону. — Ух! Своя? Силлин коротко кивнула. — Везет, — с завистью сказала Лилиан и вдруг захихикала. — А ты мне нравишься! Потрогать можно? — Нет. — Ну, я ж не грудь потрогать прошу! — Нет. — Это ты пока так говоришь. — Лилиан шутливо погрозила ей пальцем, подмигнула и, раздобыв еще один стул, плюхнулась напротив. Поразительно, как быстро ее гнев перешел в веселость. — Тебя как звать? — Силлин. — Она позволила себе ослабить концентрацию, и огнеформа растаяла в воздухе. Лилиан с сожалением вздохнула. — Ах, да, Силлин, госпожа Силлин… Наслышана! Я б за твое здоровье выпила, но мой стакан пуст. Эй, как тебя там — давай еще бутылку! А я Лилиан. Сил-лин — Ли-ли-ан. Хорошо звучит, а? — Лилиан Кембридж? — Лилиан Кембридж, ах да, конечно же! — От Силлин не укрылось, с каким презрением она процедила фамилию. — Леди Кембридж, ведущий эксперт Севера по древностям и артефактам! — Она раскинула руки, будто хотела обнять весь мир. — Сижу в этой дыре, чтобы предложить свои уникальные знания Невервинтеру и Союзу Лордов! Она говорила так громко, что посетители наверняка услышали, но было все равно уже поздно конспирироваться. Силлин досадливо потерла бровь. Слова «ведущий эксперт Севера по древностям и артефактам» вызывали в сознании образ кого-то увлеченного и дотошного, вроде мастера Форда, но уж никак не это пьяное, несдержанное и кривляющееся нечто. — Ну так что, Сил-лин, тебе небось тоже знания нужны? — Нужны, — не стала отпираться она. — Фу. Покажи еще змейку? — Нет. — Несговорчивая какая, скажите пожалуйста. Хозяин поставил перед ними новую, предусмотрительно открытую бутылку вина, стаканы и тарелку с ужином, сопроводив все это одним угодливым и одним извиняющимся взглядом. — Точно не хочешь выпить? — с надеждой спросила «эксперт», берясь за бутылку и подтягивая к себе стаканы. Силлин едва успела накрыть свой ладонью. — Нет, — твердо сказала она и, повернувшись, жестом попросила воды. Хозяин мигом принес кувшин и опять скрылся за стойкой. — П-ф-ф-ф-ф. — Лилиан посмотрела на оставшийся стакан, на бутылку, и, пожав плечами, глотнула прямо из горлышка. — Ладно. Валяй. Спрашивай. — Она принялась раскачиваться на стуле. — Меня интересуют Слова Власти, — негромко сказала Силлин, решив не ходить вокруг да около. — Детка, они всех интересуют! Я вашей братии уже раз десять про них рассказывала, что ты еще от меня хочешь? Слова Вла-а-а-асти, древние артефа-а-акты, созданы древними я-я-я-ящерами… — Лилиан говорила все это как надоевший и затверженный наизусть урок. — Возраст — тысячи лет. Достоверность существования — примерно ноль. Где их найти? Я б давно карту нарисовала, если б это было так просто. — Ноль? — Ну, не ноль. Ну, чуть побольше. Но опираться тут можно только на слухи, основанные на сказках, основанные на мифах, основанные на легендах, основанные на… Ладно-ладно. Говорят, Слов несколько, но они рассеяны по всему Северу. Ха. Стук. Стук. Четкий звук дерева по дереву неприятным эхом отдавался в голове. — А если точнее? Это мне и так известно. — Точнее… Ищи драконов и руины — я так считаю. Там много оседает разного. А если хочешь знать больше, напомни вашему, вашему — как его? — пусть мне шар вернут. — Наверное, лицо Силлин перекосило от непонимания, потому что Лилиан удивленно на нее вытаращилась. — Ты что, не в курсе? — В курсе чего? Лилиан с неожиданной приязнью похлопала ее по руке. — Мужики, — изрекла она. — Вечно они так. Меня тоже первое время ни во что не ставили. — Она откачнулась и нечаянно смахнула вино. — О, черт. Эй, хозяин! — Тот с каменным лицом приволок бутылку, и она опять приложилась к горлышку, хмелея на глазах. — Ну, слушай, тут как. У меня украли снежный шар. Знаешь, такая… Штука! — Она сложила ладони и комично потрясла ими. — Внутри, такой, пейзаж, с фигурками такими, и зачарованный, снег идет. Не видела никогда? Хорошая магическая игрушка. Дорогая. Я как раз добыла один на продажу, а его украли. — Украли? — тупо спросила Силлин. Всплеск эмоций, что еще держал ее на плаву, причудливо мешался с усталостью, и из этого состояния она не вполне поспевала за информацией. — Как украли? — А вот так! Накс. Оп! — Она щелкнула пальцами. — Собираюсь покупателю шар, того. А тут он. Бес-прин-цип-ный. Но обаяшка. Купил выпить, мы разговорились… Тоже маг, кстати. Люблю магов! Сюда приехал изучать башню, — эй, я что-то не то сказала? — Н-нет-нет, — поспешила ответить Силлин, отхлебнув воды. — Продолжай. — Короче, башня. Отсюда к северу жил волшебник. Умер. Лаборатория осталась. Накс говорит, туда можно только свитком-телепортом. Ну и я ему — эй, да как здорово! Расскажи еще! — Она доверительно ухмыльнулась. — Не зазря же мне тут сидеть, да? В общем, мы поднялись ко мне… Ну а когда он заснул, я взяла свиток переписать. Возвращаюсь — пусто. Свалил вместе с шаром. — Она задумчиво вытянула губы. — Думаю, это мне за то, что оставила его одного… — То есть, ты украла его свиток, а он украл твой шар, — недоверчиво сказала Силлин. Воистину, некоторые нюансы исследования артефактов ускользали от ее понимания. — Не-не-не, не украла! Позаимствовала. — Лилиан выговорила слово с видимым удовольствием. — Я его, между прочим, вернула! Бы. А Накс шар — нет. В общем, я на него не злюсь, — неожиданно заключила она. — Но шар нужен. Так что давай. Нет шара — не скажу про Слова. В краже и так вы виноваты. — Мы-то тут причем?! Лилиан с праведным гневом взмахнула бутылкой, оросив все вокруг вином: — Шутишь?! Да я в этой дыре только из-за вас!

***

— Ох и засранка, — бурчал Дрок, когда Силлин передала ему скудную информацию. — Из-за нас, скажи на милость… Нет, из-за нас, конечно, но это ж какой надо быть наглой! Можно подумать, за бесплатно тут трется. Ладно. Ничего не попишешь, подождем. Тигра твоего с Колдуном я за шаром уже отправил… Кстати, как тебе миледь? Силлин скривилась, будто раскусила незрелый крыжовник. — Во-во. И я о том же. Четыре дня всего тут — а проблем как на четыре года. То пьяный дебош, то воров в койку тащит… Рогом вот уперлась. Если шар достанем, а она опять что-нибудь придумает, не посмотрю на просьбы Форда — выпотрошу! Как ни удивительно, вино не стерло Силлин из памяти леди Кембридж — совсем наоборот. Стоило теперь зайти в гостиницу, забрать ужин и взяться за ложку, и специалистка по древностям была уже тут как тут и жаждала общения. Терпеть это было тяжело. Лилиан расхлябано раскачивалась на стуле, размахивала руками, трещала о «могильничках» и «артефактах» и флиртовала со всем, что движется, из какой-то вдохновенной любви к искусству, не обделяя вниманием никого: ни собеседницу, ни случайного постояльца, ни Дрока, вылезшего на свет Божий за табаком и бутылкой «Матросского крепкого». Вино текло рекой. Силлин не хватало духу грубить потенциальной информаторше, но больше получаса она не выдерживала. Запасы настойки от головной боли и без того пустели быстрее обычного. Кроме Лилиан, в Колодце Беоруны обнаружился еще один ценитель древностей — Хашер Глин, владелец «нового авантюрного магазина кампании Глин и Глин, к вашим услугам». Его страстью были драгоценные камни. Когда он намекнул на награду за Звездный сапфир из приданного давно почившей Лайен Шеру, Силлин с ностальгией вспомнила Элайта Кролнобера с его изящным сарказмом и насмешливым «дорогая». Хашер напирал на выгоду, но убедительности в нем было мало, и, видимо, он и сам это понимал, глядя на ее недовольное лицо. — Так что же, уважаемый, — спросила она прямо, — вы хотите, чтобы я осквернила могилу? Хашер нашел в себе смелость кивнуть. — А не боитесь? — Чего? — Проклятий, например. Или семейного гнева. «Или нежити», подумала она, но вслух не сказала. Он пожал плечами. — Это лет двести тому случилось, какой гнев. А проклятия — ну так не мне же с ними возиться. — Силлин нахмурилась, и он быстро добавил: — Я заплачу три тысячи золотом, безо всяких, госпожа, клянусь честью. — Нет уж. — буркнула она. — Даже за три сотни тысяч. «Авантюрность» магазина заключалась в товарах, заточенных под нужды наемников и искателей приключений. Набор доспехов и оружия тут был внушительный, яды — на любой вкус; а вот когда они с Саэром спросили про алхимические колбы и прочее, Хашер развел руками: если уж очень надо, то договориться можно, но деньги вперед. Пришлось соглашаться, потому что у снабженца Ролкида было только воинское снаряжение. Сам он тоже выглядел не торговцем, но воином, и пугал, несмотря на маленький рост. — Что-то не припомню я тебя, — подозрительно сказал он, разглядывая Силлин. — Новенькая? Как зовут? — Агент Мэриголд, — ответила она, подавив желание вытянуться по струнке. — Мэриголд? — переспросил гном. — А. По лаборатории, что ли, с Саэром? Опять тачка нужна? — Да не то, чтобы… Но тачка, конечно, была нужна, как и инструменты, и железные крюки, и гвозди, и стекла для новых окон, и помощь в том, чтобы наладить тягу, и еще много всего — они с Саэром носились по Колодцу как угорелые, пока Халадар вымерял помещение и искал, нет ли мест, где к Плетению можно подобраться без лишних затрат. Где могла, Силлин скинула переговоры на «подчиненного», но все равно приходилось то и дело что-то обсуждать: — Нет, не шучу, не справимся — черт, да прекрати ржать, Дрок, помог бы лучше! — Давай… Стоп. Жаровня здесь? Тогда хранилище… — Господин, если вас не затруднит… — Нет, нет и нет, никаких кругов призыва — ты с ума сошел, а если удержать не сможем?! Никакая скорость этого не стоит. И Львы не обрадуются. Ага, а ты его расспроси про Ванева, как вернется! Запасные пластины слюды нашлись в гостинице, инструменты — у Ролкида; агент Чест, веснушчатый здоровяк, отладил им дымоход и застеклил окна, а сделать крюки и гвозди Саэр кое-как уговорил дварфийского кузнеца, облюбовавшего угол в «авантюрном магазине». — Думал, прибьет на месте, — пропыхтел он, сгружая добычу. — Представь, что Эльтуру попросят детишкам фокусы показывать? Вот такое лицо! Следом занялись лабораторной безопасностью. И немало слов было сказано в адрес умников, что бросили их сюда совсем без ничего. Алхимические столы? Продуманная система очистки и защиты? Охранные амулеты? Ага, конечно. После очередной дискуссии вокруг идеальной — и идеально недоступной в здешних условиях — схемы, Саэр заявил, что с него хватит, и что главное — дотянуть до приезда Эльтуры, а там она пускай отвечает. Силлин его мнения не разделяла, но надо было с чего-то начинать, так что они определили, что подлежит сжиганию, а что захоронению с нейтрализацией, и отправились рыть яму. Еще нужна была вода — много воды. Набранную на колодце, ее тоже предстояло и очищать, и нейтрализовать, и, о Мистра, в чем-то хранить, а располагали они пока только набором бутылок из-под алкоголя. Насколько проще было бы с подземным источником… А крысы? Халадар чуть концы не отдал, увидев одну в углу для реагентов. А комары? Жуки с ворсистыми лапками, пролезавшие внутрь сквозь щели? Стоило наладить против вредителей защитный контур, как чья-то мохнатая собака тут же обожгла на нем любопытный нос. Вылечили, успокоили, накормили — но собака не ушла, а улеглась в траву недалеко от входа, и когда Силлин потащилась в гостиницу, встала и потрусила следом, до самой двери не сводя с нее глаз. Еще была писанина, и на Силлин, как на главную, легла сомнительная честь держать в курсе других главных. С Тайной службой пошло легче всего. «Порядок?» — только и спрашивал Дрок. Или: «Разберешься?». Такое доверие было приятно, хотя и тревожило. Для леди Эльтуры приходилось составлять ежедневные отчеты. Леди уважала всесторонний подход, поэтому Силлин копировала для нее подробную схему лаборатории; писала о нехватке оборудования, о принятых решениях, подчеркивая, что они временные; о магическом фоне. Все это Дрок обещал переправить по «своим каналам» в Невервинтер. С Юсамом она предпочитала личные встречи. И — полную откровенность. Если уж утгардцы с таким предубеждением относились к магии, меньшее, что она могла сделать для налаживания отношений — быть честной. Ему она тоже приносила отчет и рисовала на земле прутиком, объясняя, где что устроили, но Юсам, казалось, не интересовался подробностями. Зато пристально рассматривал ее саму. Третья их встреча выпала на вечер, и в середине разговора к ним вдруг присоединился шаман: вышел из сумерек под деревьями, похожий на хищную птицу в своем украшенном перьями плаще. Силлин вздрогнула и замолчала на полуслове; белые и голубые светляки метнулись к ней на ладонь. Шаман испытующе посмотрел на нее и что-то сказал друиду. — Почему госпожа носит знаки Утгара? — перевел тот. Силлин коснулась острого когтя, свисавшего с амулета Даэлана. — Я… — Она помешкала, боясь, что правда как-то навредит ему. — Мой друг — сын Красного Тигра. — Друг? — Да. Очень хороший друг. — Она расправила плечи и, памятуя об орочьей крови, несколько раз кивнула, чтобы придать весу словам. — Госпожа спасла ему жизнь? — передал Юсам следующий вопрос. — Да нет… Не знаю. Это дар. — От нее очевидно чего-то ждали, и она добавила: — Жест доброй воли. Шаман знаками попросил амулет и осмотрел его, перебирая когти и перья; потер кожаную полосу обводки, зачем-то лизнул палец, подумал, причмокивая, и отдал, буравя Силлин светлыми как вода глазами. Осмотр, что бы он ни искал, его не удовлетворил. Он нахмурился, что-то снова сказал Юсаму и, не дожидаясь ответа, направился в сторону стойбища, вниз с холма. Или с кургана? Варвары верили, что Отец битвы был похоронен где-то здесь. Юсам крепко задумался, и Силлин совсем было решила уходить, когда его взгляд снова сфокусировался на ее лице. — Что он сказал? Юсам мешкал. — Думаю, вам не нужно это знать, — наконец произнес он. — А. Секреты племени. — И правда, с чего она взяла, что с ней станут откровенничать? — Простите, господин, не буду лезть не в свое дело, и так много времени у вас отняла. — Светляки брызнули с ее ладони во все стороны. — Это не секрет, — мягко сказал друид. — Голгрим лишь подтвердил то, что вижу я. — Это касается меня, да? Он кивнул и засветил посох, но не сильно, чтобы ей не ударило по глазам. — Не скажете? — Не сейчас. — Это так плохо? — Она выдавила смешок. — И да, и нет. Мне кажется, вы уже сама всё знаете, — проговорил Юсам. Одна половина его лица была освещена, другая, в тени, выглядела жутковато. — Если же нет… Знание ничего не изменит, только станет бременем. А вам и без того нелегко. Госпожа Силлин? — Да?.. — Спасибо, что рассказываете. Цивилизованные… редко проявляют уважение. Мы ценим. — Он поклонился, ставя точку в разговоре. Как Силлин поняла потом, их разговор и стал первым звеном в цепи, что привела к неожиданному итогу того вечера. Она в молчании спустилась с холма, путаясь башмаками в траве. Было страшно. Что они с Голгримом углядели? Госпожу? Вздрогнув, она зашагала быстрее. Убийства? А если Юсам ошибся, и она на самом деле не знает, о чем он говорит? Может, она проклята?.. Воображение нарисовало за спиной уродливую тень с черными щупальцами, и Силлин тут же показалось, что по позвоночнику что-то ползет. Она нервно выкрутила руку, провела по спине и обернулась, вглядываясь в густые сумерки. Ничего — и ничего. После заката жизнь в Колодце Беоруны замирала. Только у ворот частокола, ограждавшего поселение от леса, горел факел стражника да светили фонари у дороги к гостинице. Добравшись до фонарей и услышав приглушенный человеческий гул, Силлин немного успокоилась, но тут судьба преподнесла ей новый сюрприз. — Госпожа Силлин?.. — раздалось от двери штаба. Она быстро повернулась. Две фигуры, высокая и низкая. Голос был знаком, но фигуры кутались в плащи, и она на всякий случай подтянула светляков поближе. — Отец, это же она! Это она! — Фигура повыше выступила вперед, и Силлин увидела светлые вихры и улыбку от уха до уха. — Госпожа! — Л-лоренс?! Что ты здесь… — Мы здесь по зову Невервинтера, дочь моя. — А? Отец Нейрик?! Да что же это… Как же… Лоренс Ферн — а это был он — засмеялся, подбежал к ней и обнял, приподняв над землей. — Госпожа Силлин, госпожа Силлин, госпожа Силлин, как же я рад! — тараторил он, пока она неловко болтала ступнями. — Мама с папкой кланяться просили, и я даже не надеялся, что в первый же — ох, простите! Как вы? — Он отпустил ее, но тут же снова обнял. — Нам столько всего нарассказывали, вы не поверите… — Сын мой, дай ей вздохнуть. — Судя по голосу, Нейрик улыбался. — Ой! Конечно. Простите. — Силлин опять отпустили, и она потерла ребра. — Ой, вам же передали — сейчас, госпожа! — Лоренс зарылся в заплечный мешок, не переставая говорить. Она смотрела то на него, то на Нейрика, оглушенная и радостная. Старый жрец осторожно взял ее ладонь в свои, зашептал знакомую молитву, и вечерний воздух стал вкусен и по-особому свеж, а с плеч сняли тяжесть. — Да пребудет с тобой защита Справедливого, — завершил он, осеняя ее знаком Тира. — Рад видеть тебя, дочь моя. Искренность его слов была неподдельна. Силлин поняла, что, сама того не подозревая, ужасно по нему скучала. Отец Нейрик нес с собой спокойствие и тихое, не поддававшееся объяснению чувство, что всё будет правильно. Как надо. Ей захотелось его обнять. Однако это было бы верхом бестактности, поэтому она выразила радость иначе: помогла донести вещи до приземистого дома, которому предстояло стать храмом Тира, зажгла свет, убедилась, что им есть, где спать. На языке вертелись вопросы, но она благоразумно отложила их на утро — вернее, на день, потому что утром отец Нейрик хотел засвидетельствовать свое почтение племени Черного Льва, и она согласилась сопровождать его. Лоренс вручил ей мягкий сверток — подарок, от его родителей, подумать только! — и, уходя, она улыбалась, согретая добротой. Подарок. Слово перекатывалось в голове, напоминая о чем-то из детства. Солнечное утро; просыпаешься, когда дом еще молчит, и внутри пляшет радостное предвкушение, едва не вырываясь наружу смехом, но тс-с-с-с-с-с-с — смеяться пока нельзя. Она поворачивала сверток то так, то этак, прислушивалась к нему, присматривалась, чуть ли не принюхивалась, и, изнывая от любопытства, все-таки открыла за столом, во время ужина. Внутри оказался красивый темно-зеленый плащ. Надо же, виделись с Леей и Герролом лишь однажды, и они ее не забыли… Силлин погладила ткань. Сама бы она такой никогда не купила — нет, денег, может, и хватило бы, просто она ни за что бы не решилась на столь изящно сработанную, по-женски красивую вещь. Даже мантию, полагавшуюся по праву членам магической Гильдии, она надела всего раз, и после церемонии выпуска запихала в самый низ сундука, злясь на то, как глупо себя в ней чувствовала. Но подарок — подарок, наверное, можно хотя бы попробовать носить? По столу стукнула бутыль, отвлекая от мыслей. — Привет, Сил-лин! О, обновка? — Лилиан Кембридж, не дожидаясь приглашения, плюхнулась на стул. — Обмоем? Радостное настроение лопнуло, будто мыльный пузырь. — Нет. — Что так? — Лилиан бесцеремонно пощупала плащ и потянула его к себе. — Дай глянуть. Да не жмись, что я, съем, что ли? — Силлин ощерилась и вцепилась в ткань мертвой хваткой. — Ой, ну на, на, подумаешь… Уж и потрогать нельзя. Пить-то будешь? — Нет. — Слушай, что ты заладила — нет-нет, нет-нет. — Лилиан поморщилась. Она была уже изрядно пьяна, и Силлин по опыту знала, что ее шутливость в любой момент могла превратиться в злость. — Ты меня не уважаешь? А? Не уважаешь? Ну так повторяй за мной: Лилиан, я тебя не уважаю, сука, иди троллей кормить! Только не надо вот это вот… Всё вот… Силлин мысленно досчитала до пяти, выдыхая сквозь зубы. — Уважаю, — нехотя сказала она. — Но я не пью. — О. — Лилиан отвлеклась от вина. — Да лан те, разок ведь можно! На! — Она толкнула к ней бутылку. — Нет. Был уже разок, мне хватило. — Ой, подумаешь… Во второй раз легче. Давай! Расслабишься, а то ходишь, как эта… Тётя Лилиан всё видит! — Она сделала пальцами козу. — Нет. — Ну пожа-а-а-а-алуйста! — Мне брат запретил. — Силлин сказала это, не думая, чтобы пресечь все попытки переубедить, потому что это всегда, всегда срабатывало, и только потом по скрутившему внутренности холоду поняла, что сказала. Но исправить ничего уже было нельзя. С подживающей раны, на месте которой раньше был Маркус, сорвало корочку, и оттуда вновь потекла кровь. — Бра-а-а-ат? — прищурилась Лилиан и промурлыкала: — А кто у нас брат, а? От боли и от этого сладострастного тона Силлин замутило. — Красавчик? — спросила Лилиан. И сама себе ответила: — Красавчик. С такой-то сестрой. Как зовут? Он тут? — Силлин молчала. — Эй! Тебя спрашиваю. Эй! — Она помахала перед ее лицом ладонью. — Он умер. Слово упало между ними как камень, заставив Лилиан застыть. — Умер, — медленно сказала она и переменилась в лице. Теперь на нем читалось чистейшее презрение. — Уме-е-е-е-ер… Послушная девочка Сил-лин. Ха! — Она дернула к себе вино. — Дура! Я-то думала… — Внутри Силлин поднялась омерзительная волна стыда и жгучая ярость, и она сжала кулаки, чудом удерживаясь от удара. Послушная девочка? Что эта тварь понимает — что вообще понимают все они?! Лилиан долгим глотком опустошила бутылку. — А меня достало, — тихо сказала она. — Слава Богам, он сдох. Слава Б-богам… Ублюдок. Слушаться? — Глаза полыхнули. — Жизнь одна, Сил-лин. Силлин хватило только на то, чтобы встать и уйти, не разбив ей в кровь лицо. Запершись и швырнув новый плащ на кровать, она заметалась по комнате. Послушная девочка… Боль кислотой разъедала душу. Маркус стоял перед ней, грозно скрестив на груди руки, и ни тогда, ни сейчас, она не могла посмотреть ему в глаза. Послушная девочка. Как ей было объяснить другим всё, что он для нее делал, и то, как бесконечно пуст стал бы без него ее мир?.. Послушная девочка. Да что они знали?.. Они не видели, как Марк сидел с ней ночи напролет, отгоняя страх, захлестывавший от каждого сиплого, булькавшего в груди вдоха; не видели, как он обнимал ее; не видели, как после смены он тишком пробирался на кухню с ее любимыми пирожками к завтраку; они не видели, как она ждала его в темноте дома, а он, вернувшись, пробасил что-то извиняющееся и ушел наверх, а за ним шлейфом тянулся запах сладких женских духов… Силлин замотала головой, сжала голову руками, рыча, залепила себе пощечину, но и этого оказалось недостаточно. Стыд, гнев и горе разрывали ее, голова раскалывалась от воспоминаний — и если среди них и были плохие, было же так много хороших, о ее брате, сильном брате, добром брате, любимом брате, брате который оставил ее навсегда… Приставив ногти к коже на внутренней стороне руки, она с рычанием нажала, рванула, стремясь облегчить душевную боль — и расплакалась. Послушная девочка Силлин. Подчиняется запрету брата, которого больше нет. Дрожа, как в лихорадке, спотыкаясь на каждой ступеньке, она спустилась в общую залу и подошла к стойке. — Матросский, — хрипло сказала она хозяину, и глаза у того стали круглые как блюдца. — Бутылку. Она пила прямо из этой бутылки, сидя на кровати, давясь слезами и алкоголем. Послушная девочка… Первый же глоток едва не сжег горло. Память услужливо сопоставила ощущения с теми, пятнадцатилетней давности, и оказалось, что «Матросский крепкий» не стал ни на каплю лучше. Дешевое пойло прокатилось по языку жаром, высушило рот, шибануло сивушным запахом. Силлин надрывно раскашлялась и, не давая себе времени передумать, сделала второй глоток. Третий. Четвертый… Комната зашаталась и поплыла. После шестого глотка Силлин обнаружила, что почему-то пьет лежа. Она попыталась встать, но не смогла даже оторвать голову от одеяла. Снова раскашлявшись, она скинула бутылку на пол и обхватила себя руками. Послушная девочка. Слабая, глупая девочка. Она рыдала долго и горько, с подвыванием, кашляла и бормотала, все более сбивчиво. Сонное отупение неумолимо наваливалось на нее. Неспособная больше противиться, Силлин пожелала, чтобы хотя бы в эту ночь ее не мучили кошмары — зная, что кошмары, конечно, придут, и, как и всегда, сначала будет…

***

…Сначала была темнота. Из темноты родилось зыбкое ощущение тела, ощущение движения. Вверх, вверх, вверх — она шла вверх по спирали, по ступеням, что появлялись под ногами сами собой; вверх, из бездонного нигде навстречу грозовому где-то. Она прекрасно знала, что ее ждет в этом где-то, но не могла ни остановиться, ни свернуть, ибо тело двигалось против воли, заперев внутри себя сознание как преступника, которого везут на эшафот. Ее эшафот был каменным, и она ступила на него, зная, что жить остается не более четверти часа. Каждый миг приближал ее к тому, последнему… Вот леди Арибет приняла чашу; и уже навстречу когтистой лапе ящера летел кинжал; и Маугрим уже тянулся к порталу; и ужас захлестывал ее с головой, потому что палачом должна была стать она сама. Руки засветились изнутри, загорелись. Мир тоже горел, обнажая свою суть. Небо пронзила молния, даже сквозь сомкнутые веки ослепительно-синяя. Закрытые глаза, открытые — разницы не было: она знала, а потому не могла не видеть. Сиреневые волны, белые кости, темно-фиолетовая мешанина, багровые доспехи; мириады трепещущих нитей; дикая, древняя, злобная чернота… Две минуты. Под вой и шипение она побежала к краю, оскальзываясь на мокрых камнях. Грохот грома. Сознание металось внутри объятого пламенем тела, плакало, объясняло, силясь отвлечься от гибели. Как будто это поможет смириться… Выбора не было — не было, не было выбора, понимаешь, не было!.. Ее не должны достать; достанут — конец; сломается под пыткой, выдаст — но если она упадет, и если есть на свете хоть немного удачи, тогда переломанное и размазанное по земле нечто, которое пока еще было ею, сгорит дотла, и ее не успеют даже поднять нежитью. Если она оборвет эту нить, то не позволит им — и неважно, что сама она будет… Тело сделало последний рывок и полетело вниз с ужасающей высоты. «Прости. Я…» …Они будут в безопасности, он останется жить… …Приближение земли, удара… «… я не смо…» … …А потом из ночной грозовой темени перед ней появилось слепое лицо Бога.

***

Он был громаден. Тогда, в прошлый раз, она не поняла, как Он громаден. Выше Башни, выше облаков. В голове будто в калейдоскопе переливались образы, перемешивались и просвечивали один сквозь другой; стоило сосредоточиться на чем-то, и к нему сразу же прицеплялось следующее, и все это крутилось, закольцованное… Он был великаном — и простым стариком, не согбенным временем, но древним, с горделивой осанкой, сопереживающий и строгий… Усталый Бог. Сильный Бог. Он держал молот — но как Он мог держать молот, если был однорук, и на единственной ладони держал ее, Силлин?.. Он был также и светом, белым и ярким, а сквозь все это она видела что-то очень знакомое, что-то доброе и близкое и понятное сердцу; и чья-то окладистая борода, и чьи-то глаза, цвета летней зелени… Пламя погрузилось в белый поток и не исчезло, но снова стало ею самою. Силлин медленно поднялась с колен, не смея отвести взгляда от слепого лика. Ее души коснулись — мягко, жалеючи… По лику мелькнула тень одобрения. Затем Он повернулся к Башне Братства. На крыше бесновались разноцветные огни, и Силлин уже не понимала, кто есть кто, но Бог понимал — и она увидела, как горько покачал Он головой и как помедлил, ожидая чего-то, прежде, чем отвернуться и сделать шаг прочь. Она не знала, сколько времени занял их путь. Бог ступал мерно и плавно, будто сквозь толщу воды, и каждый Его шаг мог длиться и мгновенье, и вечность. Башня осталась за спиной, Лускан — по правую руку: какофония цвета, вонь крови, магии и разложения. Слева, далеко внизу, плескалось темное море, а прямо перед ними, где земля и море соприкасались, ждали корабли. Корабли… В памяти что-то заворочалось, и Силлин почувствовала, как подходит к краю ладони, почему-то совершенно не боясь упасть. Корабли — точно, они же должны были… Но как она ни всматривалась, всюду витала лишь аура хаоса. Она со страхом взглянула на Бога. В ответ тот повернулся к морю. «Там», — ударом колокола прозвучало в голове, и Силлин наконец увидела то, что искала. Тонкая лента зелени. Голубизна. Желтый. Медно-красный… Живые цвета живых людей. Бог шагнул по воде и оказался совсем рядом с бортом корабля, и Силлин жадно зашарила глазами по палубе. Вот сине-алая фигура что-то кричала другой, в которой изумрудные переливы перемешались с серым. А вот кто-то сжался у борта, и боль и страх его красными потеками проступали сквозь медь и желтизну. Боль была всюду: красная, черная, серая — острая, леденящая… А потом Силлин увидела его и с криком дернулась вперед и едва не сорвалась с ладони, в последний миг подхваченная божественными пальцами. Потому что он умирал. Умирал быстро и неотвратимо. Превращался в камень, черный и зеркальный как обсидиан, и в этой черноте исчезало теплое золото, которое она так любила. Божественные пальцы пытались удержать ее. Но Силлин металась, рвалась, колотила кулаками и кричала, пока они не разжались. Внутри что-то противно лопнуло. Она упала прямо перед черным каменным человеком, не почувствовав боли. Едва смогла поднять голову, потянулась внезапно ослабевшими пальцами к нему… Человек посмотрел на нее мертвыми глазами, и она все-таки успела заметить, как в них, еле-еле, но загорается свет; успела услышать крики… Однорукий Бог, невидимый другим, улыбнулся — но она об этом так и не узнала. Она открыла глаза.