L is for Life

      Первым, что он увидел, когда вошёл, вернее, когда его приволокли в палату, была полуобнаженная спина в белой больничной рубашке на завязках (такая же была и на нём самом) и пышная копна кудрявых каштановых волос. Девочка сидела на кровати по-турецки, склонившись над книгой, но, услышав своих “гостей”, резко обернулась.       Выглядела она немногим лучше, чем сам Рюдзаки, хотя для детектива огромные синяки под глазами и бледное, почти белое, лицо было нормой. Девочка казалась крайне истощённой и уставшей, несмотря на милую улыбку, которой она поспешно одарила внезапных посетителей.       Даже сквозь рубашку проступали узкие плечи и острые, почти прорезающие кожу, ключицы. Ей можно было дать лет тринадцать, хотя из-за огромных карих глаз, резко выделяющихся на скуластом лице, она выглядела немного старше.       — Наконец-то сосед, а то я думала, совсем тут сойду с ума! — воскликнула она. Голос был несколько детский, но некая хрипотца добавляла ему странное звучание.       — Декорио, умерь свой пыл, — с нажимом произнесла медсестра, всё ещё держа Рюдзаки за локоть. — И не смей приставать к пациенту, ему сейчас совсем не до тебя, — и, повернувшись к парню, продолжила, указав на соседнюю с девочкой кровать: — Твоя. Сейчас примешь свои лекарства и пойдёшь на обследование.       Она наклонилась над тележкой с кучей маленьких емкостей с пилюлями в поисках нужной.       Рюдзаки пока не проронил ни слова, оценивая обстановку в палате: две шаткие койки с единственной деревянной тумбочкой между ними, небольшой цветок в выкрашенном яркими фломастерами горшке на подоконнике.       Окно зарешечено железными прутьями, как в тюрьме. Белые стены с отстающей кусками в некоторых местах дешёвой краской. Ржавые старые трубы вдоль стены в углу на другом конце помещения.       В общем, не самое приятное место.       Вдруг девочка, всё ещё сидевшая на кровати, привлекла его внимание.       Она всё это время в упор смотрела на него, и как только заметила ответный взгляд, замотала головой из стороны в сторону.       Детектив непонимающе нахмурился, а она выразительно глянула на медсестру, снова на него, открыла рот и указала пальцем на место под языком. Потом ещё раз многозначительно взглянула на парня и опять помотала головой.       “Положи под язык, но не глотай”, — кажется, девочка хотела сказать именно это. Он кивнул.       Тем временем, медсестра нашла нужную ёмкость, подала её Рюдзаки вместе со стаканом воды и повернулась отдать такую же тару Николь, строго проговаривая:       — И никаких уловок, иначе опять придётся тебя запирать на нижнем этаже, ты ведь этого не хочешь?       — Нет, мисс Лайн, — смиренно пролепетала девочка. Отправила в рот пилюли, залпом выпила свою воду, и, уже повеселев, добавила: — А можно я пойду с моим новым соседом к доктору Дирну? Ну, для моральной поддержки. Я не буду мешать, честное слово!       И состроила умоляющее лицо. Выглядело довольно натурально, однако на медсестру это не произвело особого впечатления. Она сжала губы в тонкую ниточку.       — Хорошо, пойдём, но если попытаешься отвлекать доктора, наказание будет соответствующим.       Николь активно закивала и подорвалась с кровати, споткнувшись при этом о ножку табурета, стоявшего рядом. Не обращая на это никакого внимания, она целеустремлённо направилась к двери, оглядываясь лишь у самого выхода назад.       Мисс Лайн раздраженно прошла мимо девочки вместе с Рюдзаки и устремилась прямо по коридору. Девочка шла рядом с новым соседом, украдкой поглядывая на него. Он улучил момент, когда медсестра не смотрит, и выплюнул таблетки в ближайшую урну.       — Какой у тебя диагноз? — обратилась девочка к Эл, но, прежде чем он смог ответить, его перебила медсестра:       — Тебе это знать не обязательно, Николь.       — Ну давайте я хотя бы угадаю! ПРЛ¹? Вряд ли, слишком уверенно держится. БАР²? Возможно, но тогда скорее депрессивная фаза. ОКР³ точно нет, по ним сразу видно. Поняла, F 21⁴, да?       — Я смотрю, по изолятору соскучилась? — издевательски поинтересовалась медсестра.       Девочка замолчала и до конца пути больше не издала ни звука. По коридорам то тут, то там сновал персонал или пациенты. Это было неврологическое отделение, поэтому буйных здесь не было. По некоторым даже нельзя было сказать, что у них есть проблемы.       В какой-то момент Рюдзаки вдруг заметил девушку-блондинку, прошедшую почти вплотную к Николь и явно что-то ей передавшую. Блондинка, не останавливаясь, пошла дальше, а Николь незаметно поднесла руку к губам, делая вид, что закашлялась, и отправила это “что-то” в рот.       Поймав прямой взгляд Рюдзаки, она, как ни в чем не бывало, подмигнула ему и приложила палец к губам, широко ухмыляясь.       В кабинете главного врача было тихо и ощутимо пахло терпкими травяными настоями. Сам доктор сидел за рабочим столом и что-то писал — среднего роста мужчина в возрасте с проседью в волосах и белоснежном халате, под которым виднелась простая льняная рубашка.       Подняв глаза на вошедших, он кивнул медсестре:       — Благодарю Вас, мисс Лайн, можете быть свободны.       Медсестра удалилась, прикрыв за собой дверь.       — Мисс Декорио, вам что-то нужно? — обратился врач к Николь.       — Доктор Дирн, разрешите мне побыть с моим новым другом, он очень нуждается в поддержке, а кто как не я способна её оказать? — девочка снова мило улыбнулась.       Видимо, доктор не возражал. Жестом он пригласил их сесть на стулья напротив себя.       — Итак, Рюдзаки (Николь, услышав такое имя, тихо хихикнула, но врач предпочёл это проигнорировать). Ты был направлен сюда по просьбе своего отца. Он утверждал, что в последнее время твоё состояние сильно ухудшилось и галлюцинации продолжают появляться. У меня есть подозрение, что это может быть шизотипическое расстройство.       — Так и знала, — прошептала детективу Николь, а доктор продолжал:       — Мне нужно убедиться в своей гипотезе, поэтому сейчас я хочу, чтобы ты прошёл небольшой... кхм... тест. Согласен?       — Да, — ответил детектив, и девочка странно дернулась, услышав его голос.       Его мучали мысли одна за другой. Надо было срочно восстановить в памяти всё, что могло пригодиться сейчас: как ответить на вопросы, чтобы не выдать себя, как ввести врача в заблуждение, и прочее, и прочее...       Эл отлично разбирался в психологии, однако психиатрия не была его специальностью.       Конечно, он заранее готовился к своему заданию и тщательно изучал нужную литературу, но теперь предстояло на практике демонстрировать свои знания.       Не то чтобы он волновался, но некоторые сомнения всё же присутствовали.       И ведь надо было всем трём агентам ФБР так по-дилетантски раскрыться. Лучшие из лучших в Бюро? Вздор!       В Огайо потерпел крах Стэнли Макконахи, когда в лечебнице “Athens” начали пропадать люди. Вскоре их находили недалеко на трассе в сторону Кливленда в весьма плачевном состоянии. А потом обычно следовала лоботомия. Однако, история пропавшей бесследно прямо из под носа агента Маргарет Шиллинг положила конец его работе на данном объекте.       Её растерзанное тело нашли в бывшей палате пациентки и сделали “логичный” вывод, что она попыталась сбежать через вентиляционную шахту и попала в очистной фильтр. Конечно же, поэтому она была найдена по кусочкам разбросанной на полу, в десятках метров от фильтра.       Только поэтому.       В Нью-Джерси клиника Трентона встретила главного спецагента криминального отдела Вильяма Ланкастера классической обстановкой: сифилис и гонорея — едва ли не самое безобидное из того, что можно было там заработать. Потому что лечением этих болезней служило полное удаление поражённого органа, и ни о какой анестезии речи даже не шло.       Агенту еле удалось сбежать из клиники живым, буквально с операционного стола из-под ножа хирурга. Ланкастеру пришлось проходить долгий курс психологической реабилитации, и в конечном итоге его отстранили от должности.       А в Массачусетсе была больница Денвера, действительно гиблое место.       Малкольм Маноло из отдела по борьбе с незаконными действиями медперсонала в муниципальных учреждениях писал в своём отчёте о многократном свидетельстве избиения и пыток пациентов. Иногда дело доходило до убийств.       „Печальное стечение обстоятельств...” — пожимали плечами доктора, выкатывая на тележке мертвые тела больных, погибших от передозировки мощными седативными. И доказать вину руководства больницы невозможно — всё по закону, ведь пациент “сам” подписал договор о добровольном согласии на оказание медицинских услуг.       Итак, Рюдзаки, перестав надеяться на помощь Федерального Бюро в расследовании этого дела, принял важное решение взять ситуацию под личный контроль.       До сих пор за десять с лишним лет своей работы ему ни разу не приходилось прибегать к подобным решительным действиям. Ни разу.       Но речь шла о десятках тысяч жизней, если не больше.       Просто ждать и надеяться на что-то было бы абсолютно бессмысленно.       Таким образом, он сидел сейчас перед главврачом неврологического отделения и пытался описать, что видит в темной кляксе на листке бумаги. Классический тест пятнами Роршаха, как примитивно.       После клякс посыпались каверзные вопросы с пресловутым “подвохом”.       Процесс оказался куда неприятнее, чем ожидал Рюдзаки. Доктор отчаянно вытягивал, или, по крайней мере, пытался вытянуть из головы пациента всё, что только можно.       Как гробовщик, врач упорно раскапывал могилу мыслей в надежде наткнуться на запылившийся скелет разума.       А Эл, как подающий на волейболе мяч, подкидывал на поверхность своего сознания, доступную для доктора, все больше заранее придуманных травмирующих психику псевдовоспоминаний, которые помогали запросто обводить мужчину вокруг пальца.       В общей сложности прошло около трёх с половиной часов.       Всё это время Николь внимательно наблюдала за Рюдзаки. Кажется, она о чем-то глубоко задумалась, но по её лицу было сложно понять, о чём именно. Девчонка начинала сильно досаждать.       По окончании тестирования доктор Дирн сообщил, что у Эл действительно шизофрения, хоть и на не совсем запущенной стадии. Он назначил кучу препаратов, терапию, и отпустил ребят.       Николь предложила новому знакомому отправиться в общую комнату. Так как пока что делать было всё равно нечего, детектив согласился.       Он никак не мог понять, действительно ли эта девочка настолько проста и легкомысленна, какой кажется, или просто притворяется.       Было в её жизнерадостности нечто неправильное, и ему хотелось выяснить, что именно. Поведение девчонки было слишком подозрительным для обычного гражданского. Возможно, ей что-то известно.       Пока они шли к дивану у окна, Николь успела пообниматься со всеми подряд, кто находился в комнате, заводя непринуждённую короткую беседу — настоящая душа компании, не то что Эл, хотя его такой расклад вещей вполне устраивал.       Личности, кстати, тут были очень колоритные: за столом в углу сидела компания, играющая в карты.       Маленький лысый человек травил анекдоты, а его сосед слева истерически смеялся, чем лишь усиливал воодушевление рассказчика, в то время как угрюмого вида сосед справа постоянно сплёвывал под стол и ворчливо приговаривал: „У него Туретт⁵, придурок.”       Здесь были и сверстники Николь — девочки, щебечущие между собой о всякой ерунде (“ох, какого я видела парня по телеку вчера, вы не представляете!”), был и человек в синем трико, надетом поверх белой больничной рубашки, кричащий: „Я — энергосущество!”; и мужчина, настороженно уставившийся в выключенный телевизор и бормочущий что-то себе под нос.       В общем, компания хоть куда.       “Ничего, — думал Рюзаки, охватывая взглядом цепких глаз каждый отдельный объект и всё помещение целиком. — Всего пара дней, и можно уехать отсюда и завершить наконец это изрядно набившее оскомину дело. Только бы найти доказательства...”       — Поболтаем? — голос Николь вырвал его из раздумий. Оказывается, они уже давно сидели на диване и молчали.       — О чём ты хочешь поговорить? — спросил Рюдзаки. Кажется, это был отличный шанс понять, что не так с девчонкой, возможно, даже выведать у неё важные сведения.       — Хм... Скажи, откуда ты? У тебя азиатское имя, но ты вряд ли китаец.       — Японец. Но не совсем. Я из Англии.       — Не совсем японец из Англии? Удивительно, — Николь, кажется, и вправду была озадачена этим фактом.       Помолчала немного, а потом снова заговорила, перейдя с американского английского на британский акцент, что было совсем нетипично для американки, потому что они обычно такими вещами не заморачиваются.       Это увеличило процент его подозрительности.       — Почему ты такой уставший? Не высыпаешься?       — Можно и так сказать. Хотя, если честно, ты выглядишь не лучше моего.       Николь пожала плечами, и этот жест ещё больше делал её похожей на маленького ребёнка.       — Да, наверное, ты прав. Но мои синяки под глазами — генетическая особенность, так что я всегда так выгляжу.       — Сколько тебе лет? — как-то слишком резко спросил детектив.       — Ха, а сколько дашь? — лукаво улыбнулась девочка.       Он только сейчас заметил, что она тоже сидит с ногами на диване, но по-другому, просто подтянув к себе колени, а не на корточках.       — Тринадцать?       — Девятнадцать! — гордо вздёрнув нос произнесла она. — Люди довольно часто думают, что я моложе. Даже сигареты иногда не продают.       — Куришь?       — Есть немного, — заскромничала вдруг Николь. “Или притворяется, — напомнил себе детектив.” — Не от хорошей жизни, знаешь ли, — она сделала очень опечаленный вид и показушно устремила взгляд вдаль.       Но надолго её не хватило, и она прыснула от смеха в ладошку. Рюдзаки просто продолжал разглядывать её.       Она перестала дурачиться и тоже уставилась на него.       Так они пялились друг на друга какое-то время, но Николь вдруг выпучила глаза, потом сощурила и рассмеялась. Выглядело это довольно необычно, хотя не стоило забывать, где он находился.       Правильно, в психиатрической лечебнице.       — Ты слишком серьезный. Почему так? — Николь как маленький щенок наклонила голову вбок и выжидающе уставилась на Рюдзаки.       — А ты почему такая весёлая? — парировал детектив. Девчонка начала его порядком раздражать своей напускной жизнерадостностью.       — А зачем мне грустить? — подняла брови она. — Мы и так не в самом приятном месте, так чего ради усугублять?       Помолчали. Но, видимо, она была не в состоянии сидеть молча дольше пяти минут, так что она снова прервала “тишину”:       — Хочешь сбежать отсюда?       Рюдзаки удивленно посмотрел на неё. В её голосе ещё осталась былая весёлость, но, по-видимому, говорила она вполне серьезно.       — Зачем мне хотеть этого? У меня шизофрения и я хочу вылечиться. Будет лучше оставаться здесь до полного выздоровления, чтобы исключить возможность нанесения вреда себе или окружающим.       — Надо же. А мне почему-то показалось, что ты хочешь сбежать, — Николь просто смотрела на него.       — А ты? Ты хочешь сбежать?       — Конечно! Я ведь не болею, на кой чёрт мне сидеть в дурке? — девочка понизила голос, чтобы слышать её мог только Рюдзаки. Говорила она вполне уверенно.       Убедила себя, что здорова. Что ж, она действительно не кажется безумной. Хотя и здоровой её не назовёшь. Впрочем, сейчас это не существенно. Пора идти в наступление.       — Как думаешь, в этой больнице орудуют какие-нибудь подпольные группировки? — он действовал по своей проверенной тактике: обезоруживающе-честное заявление. Это зачастую срабатывало.       — Ха-ха, конечно, они тут всем и заправляют. А ещё у них штаб-квартира прямо в подвале здания, и вообще весь персонал тут подставной, мы живём в Матрице, и где же моя красная таблетка, мистер Морфеус? — Николь явно веселила эта ситуация.       А детективу Эл было не до смеха.       Если девчонка и дальше будет так по-идиотски себя вести, ему придётся идти на контакт с кем-то ещё. Ситуация начинала выходить из-под контроля, но сдаваться было слишком рано.       К ним подошёл мужчина лет шестидесяти и смущённо (что было крайне странно видеть на лице пожилого человека) обратился к Николь, невнятно выговаривая слова, как если бы у него было сильное повреждение речевого аппарата.       Немного походило на Альцгеймер, но точно сказать нельзя.       — Простите, что вмешиваюсь в ваш разговор. А у нас сегодня будет душевный круг?       — Боже, я совсем об этом забыла! Конечно будет, Кев. Хочешь, сделаем прямо сейчас? У нас есть немного времени до вечера.       Человек (Кевин, судя по всему) радостно закивал и громко объявил на всю комнату:       — Народ, душевный круг!       Каждый, находившийся в помещении (кроме мужчины, пялившегося в телевизор), бросил своё дело, и все вместе сгрудились в центре комнаты. Николь призывно махнула Рюдзаки и направилась к образовавшемуся кольцу из людей, ступая легко и ровно, по одной линии. Походка напоминала моделей на подиуме, на которых любили глядеть с экранов телевизоров девчонки в приюте. Странная походка для человека в психбольнице.       Эл уселся рядом с девочкой, вклиниваясь в круг и не особо пытаясь вникнуть в смысл происходящего. Все выжидательно смотрели на Николь — человек пятнадцать, не меньше.       Она с улыбкой обвела всех присутствующих взглядом и задорно спросила:       — Что сегодня будем исполнять?       — “Lemon tree⁶”! — воскликнул тут же Кевин под одобрительный шумок остальных.       — Как скажете. Ал, задай-ка нам темп! — молодой мужчина с ведром на голове, поставив свой головной убор на пол, принялся отбивать какой-то ритм.       Те самые щебечущие девочки синхронно защелкали пальцами, как если бы тренировались делать так. Николь выпрямилась, уселась поудобнее на колени и начала песню: I’m sitting here in the boring room, I try to go out this Sunday afternoon. I’m wasting my time, I got nothing to do, I feel so lonely, I’m waiting for you. And nothing ever happens, And I wonder... Сидеть мне в этой скучной комнате лень И мне уйти б скорей в воскресный день. Я трачу время, заняться мне нечем, Мне так одиноко, я жду нашей встречи И ничего не происходит, Я гадаю...       Круг из людей раскачивался из стороны в сторону в такт песне. Выглядели пациенты крайне умиротворенными, что вразрез шло с их настроением немного ранее.       Это всё было слишком ново для Рюдзаки. Всего первый день среди такого скопища людей, а уже столько потрясений.       Он очень старался максимально соответствовать требованиям к нормальному поведению человека в подобном обществе, и, кажется, справлялся довольно приемлемо. Хотя, нормальным это сборище никак нельзя назвать.       Это было на руку детективу.       Он почти чувствовал себя комфортно. Но только почти. I wonder how I wonder why Yesterday you’ve told me ´bout the blue-blue sky And all that I can see Is just a yellow lemon tree... Гадаю как, Гадаю зря, Вчера ты мне сказала: “небо — для тебя”, Но вижу я одно: Лимонное же дерево...       Припев песни пропели все вместе, а куплеты оставались за Николь. Было очевидно, что девочка наслаждается эффектом, который производит на свою публику. Да и зрители были очень довольны. And all that I can see Is just another lemon tree! Ведь вижу я одно: Лимонное лишь дерево...       Песня закончилась, и все, включая саму Николь, радостно зааплодировали друг другу.       — Теперь “Feeling good⁷”! — подпрыгивая на своём месте, кричал мужчина, смешивший до этого своего соседа за игрой в карты. — Я её обожаю! Ты запомнил, Мартини? — Ну ещё бы! — горделиво приосанился Мартини. Итальянец, наверное.       Как выяснилось позже, его звали Массимо Амаретти, что было созвучно с “амаретто” — итальянским миндальным ликером, так что пациенты, должно быть, нашли довольно ироничным дать ему “алкогольную” кличку.       Девочка в ответ подмигнула мужчине и, быстро облизав губы, снова запела: Birds flying high, you know how I feel... Пташки парят, знаешь, я ощущаю...       Человек с ведром тихо застучал ладонями по своему инструменту. Николь хитро стрельнула глазами в его сторону. Sun in the sky, you know how I feel... Лучи солнца блестят, это я ощущаю...       Человек у телевизора наконец пошевелился и принялся включать-выключать белый шум. Reeds drifting on by, you know how I feel... Камыши шелестят, я опять ощущаю...       Ворчун с колодой карт пробежался по ним с резким глухим звуком. В совокупности с ведром и телевизором получалось очень похоже на джазовый оркестр. Только такой, странный, без настоящих инструментов. It’s a new dawn, it’s a new day, it’s a new life for me And I’m feeling good... Новый восход, опять новый день, И новая жизнь И я вновь ощущаю...       Весь круг, явно знавший наизусть эту песню, с удовольствием спел её с девочкой.       Детектив с удивлением наблюдал за этим небольшим представлением. Теперь он был ещё больше убеждён, что девчонка не так проста, какой хочет казаться. Она явно была авторитетом среди других пациентов, учитывая восторг, с которым они наблюдали за каждым её движением.       Нужно было придумать, как выманить у неё информацию. Она однозначно была в курсе происходящего, и намного больше, чем остальные, но упорно всё скрывала.       Закончив с этой песней, Николь поднялась с пола и снова поглядела на всех присутствующих.       — Завершим сегодняшнее собрание нашим любимым, друзья!       И она вдруг посерьёзнела, устремив взгляд в пространство перед собой. Все молча в предвкушении глядели на девочку. Уже никто не подпевал.       Она одна исполнила в итоге песню Фрэнка Синатры⁸, детектив сразу её узнал, потому что в приюте Вамми очень любили слушать это на Рождество. Somewhere over the rainbow Bluebirds fly Birds fly over the rainbow Why, then oh why can’t I... Где-то там, прямо за радугой Синички летят И птички за радугой летают, паря, Но почему же не могу и я?       Эл во все глаза следил за девочкой. Он не был поклонником музыки, но эта композиция натолкнула его на приятные воспоминания о тех временах, когда он был ребёнком, и Ватари впервые вручил ему рождественский подарок. Вообще, Ватари был в принципе единственным в его жизни человекам, дарившим Эл подарки.       Это был его самый первый год в Вамми-Хаус. Кажется, ему было тогда около восьми лет. Винчестер целиком засыпало толстенным слоем снега, и воспитанники приюта резвились на улице, бросаясь друг в друга снежками.       Но Эл эти забавы казались довольно пустым времяпрепровождением.       С годами он привык к тому, что люди любят получать наслаждение из примитивных вещей. Он был на удивление обособленным ребёнком, и крайне циничным, хоть с возрастом и постарался эту циничность усмирить.       В тот день был Сочельник, и Ватари торжественно вручил Эл “Преступление и наказание” Достоевского. Он прочёл тогда эту книгу за несколько дней.       И после этого сразу же осознал своё предназначение — восстанавливать справедливость в мире.       То Рождество оказалось почти пророческим. Надо же, а он об этом и не задумывался до настоящего времени. If happy little bluebirds fly Beyond the rainbow Why, oh why can’t I? И если счастья птички пролетят, За радугой паря, То почему же не могу и я?       Девочка протянула последнюю ноту как раз в тот момент, когда в комнату вошла медсестра, уже не мисс Лайн, и позвала всех на ужин.       Николь почему-то такой новости совсем не обрадовалась, в отличие от остальных пациентов. Рюдзаки решил не придавать этому особого значения, и они вместе со всеми направились в столовую.       Помещение было чистым и довольно опрятным, что разительно отличалось от состояния большинства палат. Должно быть, клиника подвергалась разного рода проверкам, и администрация старалась создать видимость респектабельной больницы.       За столом к ним с Николь присоединились ещё несколько ребят, которых Эл приметил ранее в общей палате.       Картофельное пюре, кусок запечённой в томатном соусе (хотя, скорее всего, это был просто кетчуп) рыбы и ржаной хлеб — вот такой нескромный ужин.       У каждого по стакану чая, явно дешевого, пакетированного.       Все тут же принялись за еду. Но Николь медлила, словно собиралась с силами. Подошла немолодая медсестра:       — Декорио, чтобы всё съела, не то придётся кормить тебя через зонд, а ты знаешь, как это неприятно.       Николь ничего не ответила, но вилку в руки взяла. Медсестра ещё какое-то время подождала, пока девочка приступит к еде, и затем ушла к другим пациентам.       Вид у Николь был довольно несчастный, хоть она и старалась это всячески скрыть. Она улучила момент, пока сестры не видят, переглянулась с мальчиком по соседству и скинула свою рыбу, а затем и пюре в его тарелку, выплёвывая в салфетку всё, что старательно пережёвывала при медсестре.       Видимо, это было привычное дело, потому что ни сосед, ни остальные собравшиеся за столом, совсем не удивились. Остатки картофеля девочка размазала по тарелке, а хлеб под столом передала той самой блондинке, с которой они столкнулись ранее в коридоре сегодня.       Николь как ни в чем не бывало выпрямилась и отпила из стакана чай. Вся эта ситуация озадачила Рюдзаки. Он никогда не видел человека, который с такой опаской смотрит на еду и проделывает подобные подозрительные манипуляции.       Ему пришлось высыпать гору сахара в свою чашку, чтобы хоть как-то подсластить ситуацию.       После ужина все отправились по комнатам. Николь запретили посещать туалет в течение часа, что ещё сильнее её рассердило, и ввели в её вену иглу от капельницы с каким-то белым раствором через катетер, так что девочке пришлось остаток вечера возить за собой высокую стойку с капельницей.       Когда на улице совсем стемнело, объявили отбой. Свет в комнатах погас.       Рюдзаки с удивлением обнаружил, что в их палате была установлена скрытая камера. Ему не стоило особого труда распознать её — лунный свет отражался от линзы.       Плохо. Если за ними идёт постоянный надзор, это в разы всё усложняет. Вот только зачем ставить камеры в отделении с неагрессивными пациентами?       Краем глаза Эл уловил движение на соседней койке. Он видел очертания Николь в тёмной комнате — она подошла к окну и неожиданно резко выдернула иглу из вены.       Вылила весь остаток раствора в горшок с цветком, подтащила стойку с пустым мешком для капельницы к кровати и опустилась на пол с другой стороны, не видимой Эл.       Она шумно, почти непристойно, принялась выдыхать, когда её голова становилась видна из-за кровати. Кажется она... качала пресс?       — Что ты делаешь? — без особого энтузиазма спросил детектив.       Пару секунд девочка молчала, а потом раздраженно проговорила, и на этот раз её голос звучал гораздо менее дружелюбно, чем днём:       — А что, не понятно разве?       И продолжила своё занятие. Ей тяжело давалось упражнение, но она упорно продолжала. Потом принялась отжиматься на коленях, перекрестив лодыжки сзади.       Рюдзаки тоже встал с койки и посмотрел на девочку сверху вниз.       — Зачем ты отжимаешься?       Она вновь оставила вопрос без ответа на некоторое время, видимо, доделывая запланированное количество подходов.       — ...девятнадцать, двадцать. Фух, — она легла животом на пол, отдышалась пару секунд, потом перевернулась на спину и приподнялась на локтях, глядя на детектива. В темноте сложно было разглядеть её выражение лица, но свет тусклых уличных фонарей из окна отражал в глазах недовольство.       — Какое тебе дело, а, Рюдзаки? — она с нажимом произнесла его имя, словно не верила, что оно настоящее. От её напускной весёлости не осталось и следа.       — Неплохо играешь роль дурочки, — задумчиво сказал Эл, поднеся к губам указательный палец и прикусывая ноготь. — Зачем тебе это?       Девочка поднялась и встала прямо напротив детектива. Кажется, на ее лице читалось упрямство и настороженность.       — А тебе зачем притворяться шизиком?       Они друг друга раскусили. Вот так, легко и непринужденно. Почти смехотворно. Николь продолжила:       — Давай, я не буду отвечать на твой вопрос, а ты — на мой? И мы квиты.       С этими словами она подняла рубашку, завязала её где-то на уровне пупка, и, отойдя от детектива к ближайшей стене, сделала стойку на руках.       Под рубашкой оказалось только простое, доходящее девочке до талии, больничное нижнее бельё, границы которого можно было разглядеть привыкшими к темноте глазами.       Девчонка, видимо, была не из робкого десятка.       Детектив, впрочем, тоже.       Постояв так минуты две, Николь вернулась на ноги, установила руки, согнутые в локтях, в планку и, уперевшись головой в пол, встала в стойку вновь, разведя полусогнутые ноги в подобие шпагата.       Эл мог разглядеть острые коленки и тонкие руки. И как это они могут удержать всё остальное тело?       Из-под белья сильно торчали тазовые кости. Детектив просто стоял и смотрел на эту девочку и не мог себе объяснить, почему он это делал.       Зрелище отчего-то было крайне завораживающим.       Девчонка была несколько угловатой, но довольно складной, такой, немного даже женственной, но Эл вообще не очень хорошо во всём этом разбирался.       Казалось странным, что ей девятнадцать. Слишком много для такого маленького тельца.       Прошло ещё пару минут, прежде чем Николь окончательно вернулась в нормальное положение. Она больше не выглядела раздражённой.       — Сжигаю калории, — произнесла совсем не к месту она. — Видел, сколько в капельнице было? Просто кошмар. Там полторы тысячи где-то. За раз!       Детектив не понял. Что происходит?       — Николь, какой у тебя диагноз?       Ответа не последовало. Тогда Рюдзаки спросил ещё:       — Камеры следят за нами сейчас?       Николь, кажется, очень удивилась.       — Надо же, быстро заметил. А я только через неделю поняла. Нет, на ночь их отключают. Думаешь, я бы с тобой сейчас вот так разговаривала?       Опять повисло молчание. Детектив вернулся на кровать и сел в привычную позу, поджав ноги. Он думал. И не знал, что делать.       — То, что ты сказал сегодня про группировки, или типо того... — начала неуверенно Николь, глядя в окно на кружащих у фонарного столба мотыльков. — Ты ведь не просто так спросил? Это то, ради чего ты здесь? Тебе надо их поймать?       Какая догадливая.       Кажется, ей действительно что-то известно. Главное — не давить слишком сильно сейчас.       — Ты права. Я здесь за этим. Ты что-нибудь о них знаешь?       — Эм... Немного. Пару раз ночью слышала, что они кого-то пытают. Медсестры отнекиваются, но пациенты ведь не глупцы. Такие жуткие крики ни с чем не перепутаешь. Это точно были пытки.       — А однажды, когда я только поступила в клинику, во время ночного дежурства медсестра зашла проверить меня. С ней был мужчина, что странно само по себе, ведь на ночном дежурстве бывают только санитарки. И он сказал что-то типо: „С этой надо быть поосторожней. Идиотки вроде неё вечно натыкаются на нас”. Это точно был не врач.       Рюдзаки услышал достаточно. Это точно та больница, он не ошибся. И девчонка вроде бы не промах. Она может ему пригодиться.       — У меня к тебе предложение, — детектив повернулся к Николь. Она неотрывно следила за ним. — Я помогу тебе сбежать отсюда, а взамен ты поможешь мне найти доказательства преступлений этой банды. Что думаешь?       Николь подорвалась со своего места и села на кровать детектива, буквально впившись в него взглядом.       Он видел только отблески её зрачков, но с уверенностью мог сказать, что она была взбудоражена не на шутку:       — С чего вдруг мне тебе помогать? Может быть, ты используешь меня, а потом бросишь тут гнить до конца дней. Может, ты вообще один из них. Почему же я должна верить тебе?       Детектив размышлял.       Тянуть с расследованием уже было нельзя. На счету буквально несколько дней, а потом, скорее всего, случится крупная сделка, и она даст начало... концу.       Нельзя допускать коррумпированную американскую полицию до этого дела. Иначе всё пойдёт под откос. Он не для этого скрупулёзно просчитывал все возможные ходы группировок уже около четырёх месяцев подряд.       Очень не хотелось идти ва-банк. Но сейчас, возможно, это был последний, если не единственный, туз в рукаве.       — Потому что я — детектив L.       Кажется, девочка забыла, как дышать.       Она пялилась на Рюдзаки, пытаясь, видимо, найти на его бледном бесстрастном лице отзвуки обмана.       На её же собственным лице появился целый спектр различных эмоций, что немного пугало: недоверие, сомнение, опаска вперемешку с упрямством и — ему не показалось? — надеждой.       Прямо противоположно ему самому.       Какая подвижная мимика, надо же. Она бы вряд ли могла работать секретным агентом.       Они снова просто смотрели. Просто вперились друг в друга, прощупывая почву для будущих шагов.       Прощупывая оппонента. Или потенциального соратника.       Он искал в ней крупицы страха или сомнения.       Она изучала его лицо на наличие лжи и двуличия.       Потом девочка молча встала, вернулась на свою кровать и легла спиной к детективу. Напряжение повисло в комнате.       Он ждал. Ждал её ответа. Потому что без девчонки он не сможет провернуть свой план так быстро, как ему необходимо. Нужна была её осведомленность.       Он не знал, сколько времени прошло, может десять минут, может час. Ему показалось, что девочка заснула. Но вдруг она подала голос:       — Нервная анорексия.       Она повернулась к нему и привстала на локтях.       Рюдзаки тоже повернулся, глядя выжидающе в отблески луны в её зрачках.       — Мой диагноз — нервная анорексия. Не знаю, зачем говорю тебе это.       И отвернулась обратно.       Напряженность ушла, и Эл показалось, что это странное признание вполне можно было считать согласием. ______________________________ ¹ ПРЛ — пограничное расстройство личности. Выражается в убежденности человеком в собственной никчёмности и страхе оказаться ненужным. ² БАР — биполярное аффективное расстройство. Выражается в двух сменяющихся стадиях: маниакальной и депрессивной. ³ ОКР — обсессивно-компульсивное расстройство. Выражается в зацикленности на каком-либо явлении или действии, например, открывать и закрывать двери по несколько раз, долго мыть руки, считать ступени при ходьбе. ⁴ F 21.0 (по МКБ-10) — шизотипическое расстройство, или шизофрения (лат. dementia praecox). Выражается в чрезмерно эксцентричном поведении, склонности к социальной изоляции и холодности эмоциональных реакций (напр. отсутствие эмпатии и т.п.). ⁵ Синдром Туретта — расстройство нервной системы. Выражается в бесконтрольных приступах нервных тиков или произвольных звуков. ⁶ “Lemon tree” — Fool’s Garden. ⁷ “Feeling good” — Nina Simone. ⁸ “Over the rainbow” — Frank Sinatra.

***

      Теперь её поведение было абсолютно понятным.       Боязнь еды, измождение себя тренировками, странные капельницы (как девочка потом сама объяснила Эл — глюкозно-белковый раствор) и запрет врача пускать её в туалет целый час после приема пищи („Боятся, что буду блевать. Дилетанты!”).       Рюдзаки никогда не думал, что встретится с подобным человеком.       Который не любит сладкое.       И вообще не любит еду.       Почти ненавидит.       Николь держалась вполне сдержанно с детективом. Его немного удивляло то, как легко она поверила ему. Должно быть, она видела в нем единственную надежду на побег и цеплялась за любую возможность.       Было ясно, что она в курсе, кто такой L.       Более того, она, скорее всего, знала о нём даже больше, чем обычный незаинтересованный человек, и была несказанно (но явно приятно) удивлена знакомству с персоной такого масштаба.       Даже призналась Рюдзаки, что очень уважает его работу. Не каждый день такое услышишь о себе.       Днем у них был сеанс психотерапии. Довольно скучное мероприятие, учитывая, что туда ходили просто рассказать о своих успехах или пожаловаться на проблемы.       Николь врала, и делала это, кажется, с особым удовольствием, убеждая каждого из присутствующих, в том числе докторов, что ей уже гораздо легче, что она переосмыслила свою жизнь и осознала, что пора менять приоритеты. То, как искусно она водила за нос врачей, поразительно напоминало вчерашний “допрос” главврачом самого Эл.       Он в очередной раз убедился, что Николь Декорио — очень полезный союзник для него сейчас.       Рюдзаки принципиально молчал вплоть до самого окончания терапии — эдакий шизофреник-социофоб.       По окончании терапии они снова собрались в общей комнате. Николь на некоторое время присоединилась к щебечущим девочкам, ведя с ними какой-то непринужденный разговор, а потом вернулась к детективу.       — Сегодня ночью идём доставать улики, — в полголоса проговорила она, как бы ненароком откидывая волосы, чтобы они упали сбоку на лицо и никто бы не заметил её нервозности. — А завтра сбежим.       — Уверена? — спросил Рюдзаки. События начали набирать невероятные обороты. Удастся ли им за два дня провернуть эту операцию?       — Думаю да. Нельзя медлить. У меня есть один козырь, который, я надеюсь, сработает. Но нужно быть предельно осторожными. Эти ребята опасны, наверное, ты и сам это понимаешь, Эл.       Было странно слышать это имя вслух. Эл. Никто его так не звал, даже Ватари.       Он всё ещё не мог понять одну вещь:       — Зачем ты играешь на публике? Боишься, что банда поймёт, кто ты на самом деле?       — Это одна из причин. Плюс, я в принципе не люблю, когда обо мне много знают, любой может использовать это знание против меня, понимаешь? Поэтому я создала девочку-припевочку, которая легко сходится с людьми и не вызывает никаких подозрений.       — Слишком осторожное поведение для обывателя. Не состоишь ли ты сама в преступной группировке?       — В любом случае, сейчас ты это не проверишь, детектив Эл, — Николь хитро ухмыльнулась.       — Действительно, не проверю, — нехотя согласился он.       После отбоя и отключения камер Николь сказала:       — У нас есть около полутора часов до прихода медсестры на ночной осмотр.       — Мы обязаны успеть. — Детектив был полностью готов к решительным действиям, несмотря на отсутствие сна в течение практически двух дней, и, соответственно, небольшую усталость.       К тому же, за последние сутки у него максимум, что было в желудке — жалкое подобие чая с сахаром, потому как больничная еда абсолютно не соответствовала его стандартному рациону.       В обед, заметив, что детектив ничего не ест, Николь даже предположила, что у него тоже пищевое расстройство. Он не стал объяснять ей причину своего отказа от подозрительного зеленого супа.       По идее это был суп со шпинатом, но запах у него был совершенно несъедобный.       Впрочем, девочка и не настаивала на ответе, поскольку “питалась” она ничем не лучше, чем сам Рюдзаки. Даже предложила ему свою капельницу, мотивируя это тем, что ему бы не помещало немного “подкрепиться”. Было почти лестно, и всё же он предпочёл вежливо отказаться.       В любом случае, ему не привыкать.       Скоро он покинет это гиблое место.       Девочка снова провернула трюк с капельницей. Странно, как её цветок не погиб от такой дозы глюкозного раствора.       — Роберт меня спасает, — прокомментировала Николь, вытряхивая из мешка остатки раствора в горшок.       — Кто? — не понял детектив.       — Роберт. Мой аглаонема, — она указала на растение и вернула пустой пакет в стойку с капельницей. — Не будь его, не знаю, что бы я делала. Ладно, подсади-ка меня.       Николь подошла к маленькому окошку в стене, соединяющему их палату и соседнюю. Видимо, оно было сделано для того, чтобы пациенты не чувствовали себя в абсолютной изоляции.       Окно было метрах в двух над полом.       Рюдзаки заколебался.       Не то чтобы у него были какие-то проблемы с физическим контактом с другими людьми... просто он не привык вот так... контактировать. Слишком близко.       Девочка, не поняв причин его промедления, раздражённо обернулась.       Рюдзаки показалось, что она сейчас окончательно разозлится и накричит на него — такое недовольство было у неё в глазах, но, к его удивлению, заметив растерянность на его доселе непроницаемом лице, она и сама, кажется, немного растерялась.       — В чём дело, Эл?       Он не знал, как объяснить ей то, что происходило с ним. Сейчас он впервые на собственной шкуре ощутил все минусы перманентной социальной изоляции.       В приюте он старался не находиться в непосредственной близости к воспитанникам. Единственным человеком, которому разрешалось подходить к Эл, был Ватари.       Ну и, быть может, ещё однажды он лично общался с агентом ФБР Наоми Мисорой в Лос-Анджелесе, после завершения работы над совместным делом.       Она немного нравилась Рюдзаки, только поэтому он решился на встречу с ней.       К тому же, они всё же были на расстоянии вытянутой руки друг от друга, так что это не в счёт.       А тут... тут совсем другое дело.       Девочка сделала пару осторожных шагов в его сторону, словно боялась спугнуть, и заискивающе сказала:       — Слушай, если ты гермофоб, то не волнуйся. В соседней палате есть антисептик.       От удивления он даже забыл, о чём думал.       У него были проблемы с социализацией, а она подумала, что он панически боится микробов.       Забавно, что она с таким трепетным пониманием отнеслась к его “недугу”.       Подобное отношение к нему очень радовало.       Он постарался утрамбовать все свои ненужные мысли в голове, пару раз глубоко вдохнул-выдохнул (техника уджайи из пранаяма-йоги, это всегда помогало привести голову в надлежащий порядок) и мгновенно, без промедлений, даже наверное немного слишком резко, подхватил девочку под колени и поднял на уровень своих плеч.       Это не составило особого труда, учитывая её диагноз и телосложение.       Она что-то удивленно пискнула, но промолчала.       Николь заглянула в окошко, пару раз постучала в него и показала что-то руками. Детектив неплохо знал язык жестов, поэтому уловил что-то вроде “впустите, свои.”       После этого окошко открылось, и оттуда скинули некое подобие веревки из связанных на узлы простыней, не достающей до пола комнаты сантиметров на шестьдесят.       — Ты первый, — сказала Николь и воровато оглянулась по сторонам, словно в палате мог вдруг появиться посторонний. — Ну же, сам говорил — времени мало.       Им повезло, что оба были достаточно худы, чтобы пролезть в окошко. В противном случае, ничего бы не вышло.       В соседней комнате, как оказалось, жили четыре девочки. Простыни были привязаны к решеткам окна, но, в отличие от их с Николь комнаты, в палате девочек окно открывалось.       — Ух ты, какого милашку ты привела нам, Никки, — высоким голосом сказала девочка с длинными блондинистыми волосами. Та самая, которая вчера передала Николь какой-то препарат, а потом брала у неё хлеб за ужином.       — Я — Камилла, клептоманка, — представилась девочка, горделиво отмечая свой диагноз, будто это было воинское звание. — Это Мия и Клариса, они были сиамскими близняшками, но после разделения так и не могут друг без друга жить. Расстройство привязанностей, — она указала на черноволосых близнецов жутковатого вида. — И Кейт, но она нас не слышит и не говорит, зато жутко умная, — девочка с выбритой с одной стороны головой показала средний палец Камилле. Видимо, она поняла, что речь о ней.       — Рюдзаки, — представился Эл.       Находиться в компании этих девочек ему совсем не улыбалось, но делать было нечего. Он повернулся к Николь в ожидании её действий.       Она бросила на него быстрый взгляд и обратилась к “главной” девочке:       — Ками, не вздумай на него заглядываться. Тебе ещё рано.       Камилла деланно закатила глаза.       — То, что его поселили к тебе, не дает тебе привилегий. Я в любом случае красивее, чем ты.       — Ками, перестань, ребята по делу пришли, — одернула её одна из близняшек и беззлобно добавила: — Хотя она права, ты — везучая сучка Никки.       Николь улыбнулась.       Рюдзаки нахмурился.       У них не было времени на все эти женские глупости.       — Ладно, девочки. Слушайте внимательно. И обещайте, что всё, сказанное мной, останется в этом помещении. Итак... Рюдзаки — секретный агент из ФБР. Он пришёл сюда за людьми Билли. Он хочет упечь их за решетку, — произнося эти слова, Николь дублировала их жестами, видимо для Кейт.       Повисло напряжённое молчание.       Первой прервала его не на шутку встревожившаяся Камилла:       — Детка, это очень опасно. Ты уверена, что хочешь помогать ему? Он, конечно, душка, но идти на такой риск?       — Ками, он поможет мне сбежать. На свободу! Понимаешь? — Николь взволнованно обвела взглядом всех присутствующих.       Молчавшая до этого близняшка подала голос:       — Ты всё же решила уйти?       — Мия, ты знаешь. Мне не место здесь.       Камилла опечалено вздохнула:       — Чёрт, ладно. Надеюсь, у вас всё получится. Кейт.       Тихая девочка активно начала жестикулировать. Николь торопливо отвечала ей, но Рюдзаки не смог уследить за смыслом.       На лице Кейт отразилось смирение. Она отвернулась к прикроватной тумбочке, порылась в ней и протянула Николь недорогую видеокамеру и простой сотовый телефон-раскладушку.       Николь поблагодарила её жестом и передала вещи детективу.       — Нам пора, девочки. До скорого.       — Удачи, — почти в унисон произнесли они. Всё это походило на низкобюджетный фильм ужасов. Не очень приятное ощущение.       Подойдя к выходу из палаты, Рюдзаки прислонился ухом ко входной двери и стал прислушиваться. Кажется, в коридоре никого не было.       Он обернулся на Николь и молча кивнул. Она подошла к нему и решительно открыла дверь. В коридоре было темно, хоть глаз выколи. Только дальняя лампа прерывисто горела, дополняя их ситуацию атмосферой из триллера.       Они осторожно, почти крадучись, вслушиваясь в каждый шорох, прошли по погружённому в гробовую тишину коридору и завернули за угол, который вёл как раз к проходу к лестнице на этаж ниже.       Стоило им повернуть, как они нос к носу столкнулись с пациентом, больше походящим на призрака: светлые, почти пепельные волосы, водянисто-серые глаза, тонкие прямые черты лица, длинная больничная рубашка.       По человеку было совсем не понятно, мужчина он или женщина. Никаких первичных половых признаков или намёка на принадлежность к определённому полу.       От неожиданности Николь передернуло, но, к счастью, она смогла сдержаться и не издала ни звука.       Присмотревшись, насколько позволял тусклый свет настенной лампы, к человеку, девочка облегченно выдохнула, тихо выругалась и полушёпотом проговорила:       — Господи, чёрт тебя подери, ты чего бродишь по ночам, Вэл? Меня чуть удар не хватил!       — Кто это с тобой? — ответил вопросом на вопрос человек, и звучание его голоса ни на йоту не приблизило детектива к разгадке гендерной принадлежности странного пациента. Голос был потусторонний, отстранённый, немного больной и сиплый.       — Мой новый сосед по палате, у него шизофрения.       Вэл заметно насторожился.       — Dementia praecox. Я не советую тебе находиться с ним наедине. К тому же, ты помянула имя великого Творца всуе наравне с нечистым осквернённым творением его — какое непокорство, непотребство и неуважение. Этот человек явно оказывает на тебя дурное подавляющее влияние. Ты наполняешься скверной, я чувствую.       — Он исповедуется каждое воскресное утро, Вэл, а посему безгрешен. Никаких демонов в нём нет. Я просто испугалась, не хотела так грубо выражаться.       Рюдзаки недоумевал. Исповедь? Демоны? Скверна? О чём они говорят?       — Да простит Господь твою бренную душу и душу раба твоего, чей разум был окутан туманом болезни.       Человек нарисовал в воздухе крест, перекрестился сам и наконец немного успокоился, оставаясь, однако, на безопасном от окончательно запутавшегося детектива расстоянии.       Девочка поспешила сменить тему:       — В подвальных помещениях сейчас кто-то есть, не знаешь? — Вэл покачал головой.       — Они собирались спуститься туда после полуночи, но когда я уходил, было пусто. Я там бродил сегодня на рассвете, эти изверги несли бедного Эдгара. Им за это воздастся, обречь на такие мучения юное дитя... Помолился за упокой его души. И вот сейчас держу путь к мансарде...       Наверное, этот Вэл мог бы говорить ещё очень и очень долго, но Николь вовремя его прервала:       — Если ищешь отца Келвина, то он у себя, готовится к завтрашней арт-терапии. Ну, так, по крайней мере, говорил Ник.       — Нет, — отстранённо ответил Вэл. — Я направляюсь к Ною. У него остался чёрный воск с того раза, как мы залепили им все эти прелюбодейские камеры на втором этаже.       — Хочешь повторить?       — Мне без надобности. Нет, пора действовать решительно. Келвин никак не поймёт, что одного только послания на стене, начертанного его кровью, недостаточно, чтобы Храм Спасения был возрождён и Мессия снизошёл на нас облаком вечного освобождения. Придётся сотворить множество свечей, чтобы наконец завершить ритуал. Такое тяжкое бремя ложится на мои плечи, ни на кого нельзя положиться в наши неспокойные времена.       И, бормоча себе под нос, изрядно помрачневший Вэл продолжил свой путь и вскоре скрылся за очередным поворотом.       Николь покачала головой и вновь направилась прямо по коридору.       Детектив не отставал.       — Я не видел его вчера. Кто это?       — Это Вэл, с нижних этажей, он трансгендер. Из отделения острых психозов. За ним почему-то никто особо не следит, считают его безопасным. Очень зря, от социопатов вообще можно чего угодно ожидать, так что я, на месте руководства, приглядывала бы за ним. К тому же, вся эта околооккультическая деятельность, которую они там у себя на этаже разворачивают, очень напрягает. Видите ли, снизойдёт на них мессия. Идиоты. Ладно, мы пришли.       Внимательно прислушивавшийся к девочке Эл даже не заметил, как они уже подошли к тяжелой двери, ведущей на лестничную площадку, и тихо проскользнули за неё. Тут было ещё темнее, чем в коридоре.       — Ты что-нибудь видишь? — прошептала Николь, зачем-то хватая его за предплечье.       — Ровно столько, сколько видишь ты, — детектив не понял жеста девочки, но её руку не убрал. — Надо действовать аккуратно, иди за мной.       Он достал из кармана телефон и включил фонарик. Стало не намного лучше, но хотя бы было видно, куда идти. Эл обернулся через плечо на свою спутницу. Её лицо на удивление не выражало страха. Ему это почему-то понравилось.       Они пошли. В самом низу лестницы их ждала железная дверь без замочной скважины и ручки. Оставалось надеяться, что она не заперта изнутри.       Им повезло, потому что дверь легко поддалась нажатию пальцев, хотя и скрипнула, причём довольно звучно.       Вдали послышались голоса.       Кажется, они о чём-то спорили.       Стараясь почти не дышать, Эл и Николь пробирались всё глубже в подвал и всё ближе к голосам, как вдруг сзади послышались шаги, спускающиеся по лестнице очень резвым темпом.       Эл среагировал молниеносно, затащив девочку за собой в ближайшую, смежную с бандитской комнату.       Видимо, сегодня был самый удачный день в жизни Эл, потому что в помещении прямо посреди стены было здоровенное окно в ту самую комнату с головорезами.       Похоже, по ту сторону было что-то вроде “пыточной”, обустроенной под штаб-квартиру, а место, где стояли ребята — наблюдательным пунктом.       Более того, в окно скорее всего стреляли, ибо в некоторых местах зияли дыры диаметром чуть ли не в сантиметр, и сквозь них было прекрасно слышно разговор мафиози.       Рюдзаки осторожно установил камеру на коробку прямо напротив стекла, но немного в тени, и включил запись. Сами ребята отошли вглубь комнаты, к стеллажам с папками, подальше от обзора сквозь стекло.       Голоса в соседней комнате стали громче.       — А я тебе говорю, этот идиот Тайлер нам всё нахер испортит! Он сливал нас ФБР уже сколько раз? Четыре? Его надо убирать. Его и всех его прихвостней! — первый голос звучал почти испуганно.       — Совсем крышей поехал? Стоит только этому придурку сдохнуть не своей смертью, как тут же считай подписан смертный приговор. Детективишка сразу вынюхает, куда ведут следы. Хочешь за решеткой гнить — валяй. Но нас в это не впутывай, — второй голос — хриплый бас, словно рык мотора мотоцикла.       — Тогда уберём и сыщика. Вечно под ногами путается, задолбал, — первый голос снова гнул свою линию.       — Ты, блять, думаешь вообще башкой своей тупой, нет? Как ты собираешься ловить эту ищейку? Только если он сам к нам придёт и сдастся, что случится разве что в твоих долбанных снах, — второй голос явно бесновался, и не шуточно. — Уберём... да легче будет тебя, недоумок, научить отбивать чечетку, чем хотя бы выйти на след L.       Рюдзаки, пока спорщики продолжали свои препирательства, повернулся к стеллажам, в которые они с девочкой буквально вжались. Было видно очень плохо, да и фонариком не посветишь — моментально обнаружат, и всё же, Эл смог разглядеть немного на одной из страниц раскрытой папки.       Это были больничные карты пациентов, умерших, если верить истории, от прогрессии болезни. Однако к обложке папки был приклеен вкладыш с пояснением, какой именно препарат был введен и в каких количествах, необходимых для наступления мгновенной смерти больного.       Вот оно что. Пока в больнице орудуют преступники, доктора экспериментируют над пациентами с новыми неподтвержденными препаратами.       Пролистав ещё несколько папок, Эл убедился в правильности своих выводов. Прекрасно, это вполне подходит.       — Перестаньте вести себя как херовы малолетки, — новый, третий голос быстро заговорил. — Нахер Тайлера и нахер детектива. У нас есть дела поважнее. Двадцать пятый¹ и первый² завтра будут у нас на руках, а нам даже негде это сбыть. Надо срочно менять место дислокации.       — Согласен,— успокоился второй голос. — Похер на всё это. Завтра получаем товар и валим делать дело. Хватит с меня этих вечных побегов, как крысы хвосты поджимаем. Пора показать этому городу, кто тут, блять, главный. Собрание окончено, господа. Или кому-то ещё есть что добавить?       Этого было более чем достаточно. Эл выключил запись, взял парочку особо детально расписанных дел пациентов, и без промедления пошел прочь из комнаты. Девочка неотступно следовала за ним по пятам.       Вероятно, она провела в этой больнице уже несколько месяцев и предполагала, что тут происходит что-то неладное, но чтобы настолько...       Детектив молча шёл впереди. Он лихорадочно соображал. Если завтра они собираются бежать и завтра же бандиты уходят из больницы, то у него будет катастрофически мало времени, чтобы успеть связаться с Ватари и отослать запись с камеры его агенту из ФБР.       Медлить было нельзя.       Ставка была уже слишком высока. _______________________________ ¹ №25 — ЛСД (здесь и далее — нарк. сленг). ² №1 — кокаин.

***

      Весь день Рюдзаки думал о предстоящей ночи. Он не имел ни малейшего понятия, как им выйти из лечебницы незамеченными.       По всему периметру расставлены камеры, а стены, окружавшие здание, сверху покрыты колючей проволокой.       О главных воротах и речи идти не могло — прямо у них располагался центральный пост охраны.       Эл мог сказать с уверенностью в девяносто пять процентов, что охрана была заодно с группировкой.       Николь была удивительно молчалива и задумчива весь день. Её голову занимали противоречивые мысли, которые детективу так и не удалось раскрыть.       Девочка не проронила ни слова за завтраком, даже когда к ней обратилась одна из близняшек.       Молчала она и на арт-терапии, где Вэл прочёл для собравшихся весьма пессимистичную проповедь собственного сочинения, чем очень напугал впечатлительного Мартини („И да не познают упокоения бренные тела греховников, чьи души были преданы земле, но так и не обрели долгожданный смиренный покой, ибо не святость порождает свободу, и не свобода — святость, а лишь благословение нашего Праотца дарует нам свободу.”).       И как его пустили в одно помещение с остальными неагрессивными пациентами?       Николь, тихо устроившаяся внутри внушительного форта из диванных подушек вместе с человеком с ведром на голове, так ни разу и не вылезла оттуда, вплоть до самого обеда.       В общей комнате к Николь снова, как и в прошлый раз, подошёл Кевин.       Девочка была крайне подавлена, хоть и тщетно пыталась это скрыть, но всё равно уселась в круг к остальным.       Сегодня они пели какие-то особенно грустные песни. Причём, Николь словно специально, нарочито-медленно и меланхолично вытягивала ноты. I’m a survivor, I’m not gon’ give up I’m not gon’ stop, I’m gon’ work harder... Я выживаю, я ведь не сдамся Не прекращу, буду стараться...       Известный мотив¹. Пациенты ушли глубоко в себя. Каждый, наверное, думал о своих переживаниях, и, хотя песня была о том, что надо не опускать рук , в исполнении девочки получилось крайне угнетающе. I’m a survivor, I’m gonna make it I will survive, keep on surviving... Я выживаю, сделаю это, Выживу я, проживу долго...       Под конец песни, остальные собравшиеся подключились к её тихому пению.       Потом немного помолчали, и тот самый веселый толстячок Мартини, который сейчас выглядел печальнее всех остальных вместе взятых, вдруг предложил:       — А давайте “Семейный портрет”²?       — Блин, Мартини, сейчас мы тут вообще дружно разрыдаемся, — воскликнула недовольная Камилла.       — Нет, идея отличная. Сегодня у всех такой настрой, Ками, — Николь встала и прошла к окну, усаживаясь с ногами на подоконник. Вздохнула и уставилась по своему обыкновению в пространство.       Все замерли в ожидании. Daddy, please stop yelling I can’t stand the sound... Папа не кричи так, Крик невыносим...       Кто-то со стороны телевизора громко шмыгнул носом. Make momma stop crying, ´Cause I need you around... Мамочка, не плачь так, Жить мы в любви хотим...       Девочка обхватила себя руками. Старалась унять дрожь в голосе, что было, видимо, довольно проблематично для неё. Can we work it out? Can we be a family? I promise I’ll be better, mommy I’ll do anything... Can we work it out? Can we be a family? I promise I’ll be better, daddy please don’t leave... Можем измениться? Можем быть семьей? Клянусь, я буду лучше, мамочка, я —твой... Можем измениться? Можем быть семьей? Клянусь, я буду лучше, папочка, постой...       Когда Николь закончила петь (никто за эти несколько минут так и не подал голоса), Мартини неожиданно громко разрыдался, закрывая лицо пухленькими ладошками.       Грустное выражение на лице Николь сменилось страданием.       Она спрыгнула с подоконника и подошла к мужчине, заключая его в крепкие объятия.       Некоторые пациенты последовали её примеру, образовывая груду из тел, прижимающихся к плачущему навзрыд человечку.       — Это так похоже на мою жи-ы-ы-знь, — завывал он.       — Ну, будет тебе, Мартини, — утешал его тот самый ворчливый игрок в карты.       Прошло с десяток минут, прежде чем человечек окончательно успокоился. Он уже улыбался Николь, держа её ладони в своих. Она светло, но всё ещё печально улыбалась ему в ответ.       Эл подумалось, что такая размеренно-семейная обстановка очень напоминала его прошлую жизнь в приюте, хотя в этом всём он обычно предпочитал не принимать участие.       Близился вечер. Но детективу так и не удалось составить полноценный план.       И он очень злился.       Конечно же, на себя.       Вида не подавал, но нервы натянулись до предела.       Наконец, выключили свет.       Отбой.       И неизвестно, сколько времени у них в запасе.       Не было у них времени.       — Подсади меня.       Эл удивленно посмотрел на девочку. Она выглядела ещё более уставшей, чем раньше, хотя, казалось бы — куда больше? На её лице была написана решимость, в руках — цветок в горшке.       Детектив молча подчинился. Последние несколько дней он сам на себя был не похож.       Как и в прошлый вечер, Николь постучала в окошко и перекинула папки с материалами.       Им снова скинули верёвку из постельного белья, и девочка подала кому-то по ту сторону окна горшок. Перед тем как Рюдзаки полез, она дёрнула его за рукав:       — Ничего не говори, ни единого слова, просто подыгрывай мне, ладно?       Он молча кивнул и почему-то напрягся.       Оказавшись в комнате, он сразу понял, что что-то изменилось.       Все четыре девочки были тут, но теперь они тихо сидели на кровати одной из них, а у окна стоял молодой мужчина.       Весь его вид кричал: “ Я — преступник.”       Чёрные драные джинсы, кожаная куртка, несколько колец в ушах и очень надменный вид.       Это был тот самый тип, “второй голос”, который вчера ругался на своего компаньона в подвале. Чёрт. Дело дрянь.       Преступник не обратил никакого внимания на Эл, устремив взгляд куда-то поверх его плеча и заговорив:       — Никки, дорогая, что они тут делают с тобой?       Эл обернулся на девочку. Она отряхивала свою рубашку. Потом, также не глядя на детектива, прошла мимо него к этому неприятному человеку.       — Видишь ли, Билли, когда ты в психушке, максимальный уход, который тебе предоставляют — зубная щетка и сосед-шизик, чтобы скучно не было.       — А я ведь тебе предлагал пойти со мной, Никки. Но ты отказала мне, если помнишь.       — Я помню, Билли, помню. У меня были на то причины. Но сейчас мне нужна твоя помощь, Билли. Ты — единственный, кто способен мне помочь.       На лице мужчины появилось невероятно самодовольное выражение. Он явно не был дураком и чувствовал манипуляцию.       — Что же я получу взамен, а, малышка Никки? Что ты можешь мне предложить?       — Я знаю, что у тебя на уме, Билли, отлично знаю. Но у нас уже был такой разговор. И, как я уже говорила ранее, я не буду трахаться с тобой.       Рюдзаки изо всех сил пытался вникнуть в происходящее. Внимательно анализировал всё сказанное и не сказанное. Ситуация прояснялась.       Он понял, почему девочка не хотела прибегать к этому варианту. Почему весь день была такой напряженной и подавленной. Теперь всё становилось на свои места.       Но надо было доиграть.       Не вмешиваться, только не в этот раз.       Впервые в жизни детектив Эл бездействовал, полагаясь на практически незнакомого человека.       Но почему-то он верил в успех этой операции. Почти интуитивно, хотя он и не был фаталистом, и, тем более, не верил в интуицию.       Сейчас надо лишь подождать.       — Мне всегда нравилась твоя дерзость, Никки. Неужели я настолько плох собой?       — Как раз напротив, Билли. Ты слишком хорош, и мне за тобой не угнаться. Как я уже сказала, я не буду с тобой спать. Но всё остальное — пожалуйста. В пределах разумного.       Николь в этот момент была совсем не похожа на себя. Что-то странное происходило с ней. Эл никогда ещё не видел, чтобы один и тот же человек вёл себя настолько по-разному, в одночасье переключая манеру поведения. Это не совсем нормально. Может, всё-таки не зря она лежит в больнице?       — Ох уж эти твои пределы,— притворно вздохнул Билли, но Эл показалось, что доля грусти всё же была в этой фразе. Будто мужчине действительно обидно, что ему отказала эта девочка. — Ты хочешь сбежать, верно? Сбежать от меня в дальние-дальние дали. Начать новую жизнь. Я ведь прав?       — Абсолютно прав, Билли, впрочем, как и всегда. Поэтому я обратилась к тебе. Тебе всё под силу, милый. Я знаю это.       — Ты разбиваешь мне сердце, Никки, — теперь это звучало почти как признание, завуалированное тонкой оберткой из сарказма. — Но я слишком очарован тобой, чтобы отказать. Так что, эх, конечно же помогу тебе. Но ты, сказать по правде, очень жестока.       — Ты не представляешь, как сильно я благодарна тебе, Билли.       — Да-да-да, опустим притворство. Ты никогда меня не ценила, Никки, увы и ах. Но делать нечего.       — Итак, Билли, чего ты хочешь? — голос Николь сейчас был ровный, как никогда.       — Мелочь для тебя, Никки, и предел мечтаний для бедного меня. Один малю-у-усенький... поцелуйчик.       Наступила тишина.       Гробовая.       Казалось бы, ну что тут такого?       Но Николь почему-то до ужаса нервничала и изо всех сил старалась не расплакаться на месте — настолько тяжело ей давалась эта моральная игра.       Но отступать некуда.       Надо идти до конца.       — Ладно.       Ему не нужно было слышать это дважды. Грубо схватив её, он жадно, до хруста в челюсти, словно хотел выпить её досуха, впился в её рот.       Больно. До противной пульсации в мозгу больно. Но не физически. Нет.       Она словно морально опустилась до каких-то низов, которые поклялась себе никогда не достигать. И ей было очень мерзко от самой себя.       Это было настолько дико, настолько сюрреалистично, что Эл почему-то показалось, будто всё это — сон.       Но он не дал этой мысли идти дальше. Не сейчас.       Не терять самообладание. Быстрая прокрутка...       Захотелось отпихнуть от девочки подлеца и вмазать ему хорошенько.       Рюдзаки не был склонен к излишним проявлениям агрессии, но, как он уже отметил про себя ранее, последние пару дней что-то сильно поменяли в нём.       Хотя, возможно, в нём взыграли привитые с детства в Вамми-Хаус нормы морали. Ватари нравилось закладывать в Эл эти нормы, а он и не противился.       Тем временем, представление продолжалось. Вот-вот девочка задохнётся от нехватки воздуха. Цепкие руки Билли почти ломали её хрупкое тельце.       Страшно было представить, что было бы, согласись она на кое-что... другое. Хотя нет. Конечно не согласилась бы.       Пора было заканчивать.       Помощь пришла от кого не ждали.       Тихая Кейт спокойно подошла к мужчине со спины и пару раз похлопала по плечу, произнеся полушепотом: „Хватит, Билли.”       Тот, не сразу конечно, отпустил Николь и оглянулся на Кейт.       Она коротко кивнула ему и вернулась на своё место. Остальные девочки шокировано глазели на подругу.       Мужчина последний раз глянул на Николь, которая теперь тяжело дышала, отвечая при этом без единой эмоции на его взгляд и утирая рукавом рубашки губы. Человек молча развернулся к двери, рывком отпер её и стремительно умчался куда-то далеко по коридору, крича на всю больницу что есть мóчи.       Как будто этого сигнала ждали все пациенты — они начали вторить ему со всех этажей. Началась настоящая вакханалия. Нельзя было терять ни секунды.       — Уходим, живо, — Рюдзаки, с папками подмышкой, схватил за руку Николь, которая, видимо, совсем выпала из реальности. Он слышал четыре девчачьих голоса, бросивших им в спину: „Передавайте привет свободе!”       Он уже набирал номер Ватари, когда они спускались по служебной лестнице на цокольный этаж. Раньше нельзя было звонить — сигнал мог засечь враг, но сейчас, в этой бешеной какофонии звуков, уже неважно было, отследят их или нет.       На другом конце послышался знакомый мягкий баритон. Как же Эл был рад его слышать! Он тут же кратко ввёл старика в курс дела. Ватари был готов ко всему, поэтому уже через пятнадцать минут их будет ждать машина в трёх кварталах от больницы.       Надо было бежать, и петлять, сбивать со следа.       Возможно, их уже обнаружили.       Рюдзаки по-прежнему тащил за собой нисколько не упирающуюся девочку. Она, кажется, вообще ничего не соображала.       Поворот во двор — пронеслись мимо аккуратно припаркованных в ряд машин, вышли на главную дорогу. Вперёд по тротуару вдоль скоростного шоссе, мелькающего тысячами огней автомобильных фар.       Ещё совсем немного, и они будут у цели.       Наконец-то знакомая машина!       На ходу затолкав Николь в авто, детектив последовал за ней и захлопнул за собой дверь, выбрасывая предварительно мобильный под колёса. Отдышавшись с минуту, он взглянул на водителя:       — Ты вовремя, Ватари. Едем в отель, нам срочно надо отправить запись.       — Я рад, что ты в порядке, Рюдзаки. Я волновался за тебя.       — Спасибо, Ватари. В какой-то момент показалось, что дело провалено, но наудачу мне попалась эта девушка. Видимо, везение или судьба, так или иначе, одно из них, существует, как ты и говорил.       Посмотрел на Николь. Она начала приходить в себя. Он только сейчас заметил в её руках многострадальный цветок в горшке — Роберт, как она его называла. Интересно, когда она успела его забрать?       Оглядевшись по сторонам, девочка словно впервые увидела Рюдзаки и тихо, но довольно отчётливо произнесла весьма красноречивое русское: „Блять.”       Так вот в чём дело.       Не американка.       Ну конечно.       У него оказалось намного больше общего с этой девчонкой, чем он предполагал.       Она закрыла лицо руками. Эл было подумал, что она собралась плакать, но она вдруг подняла сухие глаза на детектива и просто уткнулась лбом ему в солнечное сплетение, пытаясь выровнять дыхание.       Детектив в одночасье опешил от такого бесцеремонного вторжения в его личное пространство, и хотел было отодвинуться, однако, немного подумав, он расценил этот жест не более, чем способ успокоиться, и всё же позволил девочке такую вольность.       Но только сегодня.       Окончательно придя в себя, она выпрямилась, и на её лице появилась совсем новая эмоция, которую он прежде не видел у неё.       Отчаяние.       Такое глубокое, что странно, как оно не передалось ему.       Они снова смотрят. Просто смотрят, не говоря ни слова.       Он прощупывал почву для будущих размышлений.       Первой заговорила Николь, уже опять на английском:       — We did it. We fucking did it!       — Yeah, we did, — просто ответил Эл. _______________________________ ¹ “Survivor” — Destiny’s child. ² “Family portrait” — P!nk.