L is for Life

      Войдя в номер отеля, Николь тут же остановилась как вкопанная.       Мониторы.       Много.       Ого.       Это и вправду Эл.       Великий детектив L.       Она знала, кто он такой. Конечно же знала, чёрт возьми. Вся Америка знала. Весь мир знал.       А по поводу этого дела...       Что ж, губернатору Оклахомы, а именно здесь они сейчас находились, теперь точно не отвертеться.       Все факты налицо: крупнейшая в США сеть клиник для душевнобольных ставит лжедиагнозы, экспериментирует над пациентами, запугивает их и судится с журналистами, чтобы увеличить доходы за счёт страховых выплат своих клиентов, а также имеет дела с подпольными организациями¹.       Похожее она уже видела².       Американская система здравоохранения дала сбой и теперь должна понести серьёзные убытки. Поделом!       Николь осторожно прошла вглубь номера, закрыв за собой входную дверь.       Эл и Ватари уже суетились с камерой и конвертированием записи в цифровой формат.       Девочка решила не путаться под ногами и прошла к дивану в гостиной (к слову, номер был не очень большой: гостиная, где и кипела сейчас бурная деятельность, маленькая спальня и ванная).       Она наблюдала, как Эл садится в своей обычной манере в кресло за компьютер и отправляет запись своему агенту, а Ватари подаёт ему чашку чая. Потом старик направился к девочке и подал чай и ей.       — Благодарю вас, — слабо произнесла она, принимая чашку и протягивая руку. — Николь Декорио.       — Очень приятно, мисс, — вежливо ответил на рукопожатие Ватари, стиснув её ладонь в своих тёплых сухих старческих руках. Имя, видимо, тоже не настоящее, ибо в почти аристократичной манере держаться, тактичности и неповторимом британском акценте легко узнавался англичанин. Может, это отец Эл, о котором говорил главврач? Хотя они внешне не похожи, совсем.       — Я рад, что вы помогли Рюдзаки. Без вас у него бы ничего не вышло. Спасибо вам, — он снова пожал ей руку и удалился в спальню.       Эл отправил файл и теперь повернулся на стуле к девочке, которая предстала, наконец, перед ним при полном параде, так сказать.       — Я думаю, надо найти тебе нормальную одежду, — произнёс он и тоже ушёл в спальню.       Николь посмотрела на себя в зеркало, выглядывающее из ванной комнаты. Лицо бледнее смерти, больничная сорочка уже далеко не такая чистая и белая, как была, волосы сильно спутаны. Да, ей нужна была хотя бы другая одежда, для начала.       Рюдзаки вернулся со стопкой вещей. Точно таких же, в которые уже переоделся сам.       — Мы не можем сейчас искать тебе подходящие вещи, так что придётся довольствоваться тем, что имеем, — с этими словами детектив протянул Николь свою ношу. Она молча взяла её и направилась в ванную, чувствуя взгляд цепких чёрных глаз на своей спине, частично прикрытой завязками рубашки.       Как можно было догадаться, одежда оказалась великовата. Но это, как минимум, была нормальная одежда. О больничной робе хотелось забыть, желательно навсегда.       В белой кофте с рукавами, полностью скрывающими её запястья и фаланги пальцев, Николь выглядела как Пьеро из сказки про Буратино. Эта мысль даже немного её повеселила.       Девочка вышла из ванной, придерживая руками джинсы за пояс. Рюдзаки был худ, как и она, но у мужчин всё же строение костей несколько иное — плечи и грудная клетка шире, и само тело длиннее.       К тому же, детектив был выше её чуть ли не на полфута.       — Эл, у тебя случайно нет ремня, ну или там, веревки какой-нибудь?       Рюдзаки, уже успевший вернуться к мониторам, обернулся на девочку и прошёлся по ней оценивающим взглядом сверху вниз:       — Ватари, будь добр, найди верёвку.       Старик очень оперативно принёс то, о чем просили.       Благодарно приняв у Ватари импровизированный ремень, девочка подняла края кофты и без задней мысли завязала на узел чуть выше пупка, чтобы не мешалась; продела верёвку, затянула покрепче и вернула кофту в прежнее положение.       Да, так вроде бы получше.       Подняв глаза, она обнаружила, что детектив неотрывно смотрит ровно туда, где сейчас была часть её неприкрытого живота.       Он встал со стула, подошёл к девочке и легко поднял её кофту вновь. Она не сопротивлялась и просто ждала.       Какое-то время он смотрел на её рёбра, потом поднёс руку и коснулся холодными пальцами острых костей, обтянутых кожей.       От касания в тот же миг кожа покрылась мурашками. Он провёл пальцем линию от нижнего ребра до пупка, задевая ногтем небольшой шрам с правой стороны, сантиметра четыре длиной, от вырезанного аппендикса.       Эта минута была очень странной. Девочка совсем не понимала, что именно происходит, но то, что происходит что-то очень важное, было ясно как божий день.       За те долгие месяцы в больнице, она, похоже, совсем одичала, раз простое касание к коже вызывает такие бурные ощущения. Постаралась отогнать от себя мелкую дрожь, непроизвольно пробившую тело.       Наконец, Рюдзаки произнёс:       — Тебе стоит поесть.       У него был приятный голос.       Она это ещё при первой их встрече заметила. Глубокий, спокойный, словно проникающий в самую душу. Обволакивающий сознание. Как гипноз, только намного мягче. Тягуче-плавно, как жидкий мёд.       Ей хотелось слушать этот голос как можно дольше.       Как нелепо.       Она просто продолжала смотреть на его лицо, гадая о мыслях, носившихся в этой умной тёмной голове.       Эл опустил её кофту и повёл девочку за собой. Усадив её рядом в кресло, он попросил Ватари принести что-то из еды. В наличии были только сладости.       Перед ней поставили миску с печеньем. Такое, классическое американское печенье с шоколадной крошкой.       Николь неуверенно посмотрела на Рюдзаки.       Он смотрел на неё в ответ, смотрел так, словно ищет какой-то вселенский смысл у неё на лице.       Она, не отводя глаз от детектива, взяла в руки одно печенье и надкусила. Шоколад почти мгновенно растаял на языке. Она медленно принялась жевать печенье, и вдруг больше не смогла держаться.       Она закрыла глаза, запрокинула голову и настолько жалобно простонала, что показалось, она сейчас и правда заплачет.       Горло дёрнулось в знак того, что первый кусочек попал в организм. Девочка приоткрыла губы и рвано втянула воздух. Было похоже на полувсхлип.       Господи, как же... глупо.       Открыла глаза и снова наткнулась на тлеющие угли вместо глаз: чёрные как пустота, но не пустые, абсолютно.       Как удивительно.       Она опустила голову, пару раз глубоко вздохнула.       Выдохнула.       И снова откусила печенье.       Всё это происходило как в замедленной съёмке: она — главная героиня фильма, а единственный зритель — Эл.       Дико, странно, запутанно.       Она и забыла, когда последний раз ела твёрдую пищу. Все то время, что она провела в клинике, она “питалась” внутривенно, теми несколькими сотнями миллилитров раствора, который обычно почти целиком выливался в цветочный горшок.       Ей было немного стыдно в этом признаваться, но “есть” через капельницу было потрясающе.       Во рту нет приторного послевкусия, как после конфет, например, а лишь легкая сладость и тепло, разливающееся по венам.       Грустно, на самом деле, потому что печенье, которое она сейчас ела, было, конечно же, вкуснее капельницы.       Рюдзаки смотрел, как девочка с почти неприличным наслаждением поедает печенье, и не мог не изумиться. Было в этом пищевом удовольствии что-то неправильное, диковато-мазохистское.       Однако, вместе с тем, Эл понимал, что никак не может заставить себя отвести взгляд, как если бы от этого нарушилась какая-то очень важная часть процесса.       Интригующе. И непонятно. Впрочем, когда Эл что-то не понятно, он всеми силами старается разобраться. И в этом деле будет так же.       Всё же, люди с психическими расстройствами подобного рода ему ещё не встречались. От этого ещё интереснее.       Вернулся Ватари.       И принёс с собой, не иначе, время.       Оно буквально возобновилось.       Николь была готова поклясться, как услышала звук, с которым время вернулось в прежнее состояние.       Такой, приглушённый хлопок. Как взрывается пушка с конфетти.       Она больше не смотрела на детектива. Ни разу, пока не доела последнее печенье в тарелке. И только тогда осмелилась поднять глаза.       Рюдзаки смотрел. Пристально. Почти с таким же голодным блеском в глазах, который был у неё самой. Только вот голод этот был совсем разный. И, если голод Николь был легко объясним, то нетерпеливая жажда Эл была очень странна.       Заметил пустую тарелку, вновь перевёл взгляд на девочку и кивнул.       Она поняла, что он “сказал”. И он понял, что она поняла. Невербальный разговор. Поразительно.       Девочка встала со стула. Доплелась до дивана, забралась с ногами и просто устало принялась наблюдать за детективом. Её это почему-то успокаивало. Всё в нём успокаивало. То, как он тихо стучал по клавиатуре своими длинными, почти неестественно длинными, пальцами.       Как перекатывались по кистям косточки запястий и натягивалась тонкая кожа на костяшках.       Как он подносил чашку ко рту и делал шумный глоток своими обескровленными губами. Потом проводил ладонью по угольно-чёрным волосам, и они запутывались в его пальцах.       Как задумчиво покусывал ноготь, пока читал, и вновь принимался печатать.       Она даже не заметила, как заснула. _______________________________ ¹ Взят реальный случай некомпетентной и нелегальной работы психиатрических учреждений на территории США со штаб-квартирой в Оклахома-Сити. ² Имеется в виду фильм с участием Джека Николсона “Пролетая над гнездом кукушки”.

***

      Открыв глаза, она не сразу поняла, где находится. Мысли одна за другой просыпались в её голове. Осмотрелась.       Спальня.       Она засыпала не в спальне.       Наверное, её перенёс сюда Рюдзаки. Или Ватари.       Скорее первое.       Она встала, немного зависла и поморгала пару раз, чтобы привычное потемнение в глазах перестало донимать, и проследовала в гостиную.       Босиком на полу было прохладно, но очень приятно чувствовать ступнями гостиничный паркет, а не ледяной больничный кафель.       Детектив дремал там же, где она видела его вчера. Интересно, он совсем не смыкал глаз те три дня в больнице? Наверное, нет.       Ватари читал газету в кресле за журнальным столиком. Заметив Николь, мужчина поприветствовал её и спросил, не нуждается ли она в чем-нибудь. Она отрицательно покачала головой.       Потом направилась в ванную, но по дороге неуверенно оглянулась на старика. Он с улыбкой одобрительно кивнул, так что Николь пошла дальше.       Закрыв за собой дверь, она посмотрела на своё зеркальное отражение. Вид был у неё не многим лучше вчерашнего, но сейчас не хотелось заморачиваться по поводу внешности.       Нашла чистое полотенце. Включила душ, стянула джинсы и только когда залезла в ванну и задёрнула шторку, сняла всё остальное, оставляя одежду на бортике. Она всегда так раздевалась. Не любила глядеть на своё тело в зеркале.       Шагнула под горячие струи. Ей нравилась обжигающая кожу вода. Только так она могла согреться.       Она помнила, когда это началось.       Как только отметка весов показала сорок девять килограмм (при росте сто шестьдесят девять сантиметров), постоянный холод не покидал больше её тело.       И горячая вода была спасением. Ненадолго.       Но была.       Интересно, каков сейчас её вес?       В больницу её привезли с тридцатью тремя килограммами. Вряд ли она очень сильно поправилась за три месяца её нахождения там. Да, кажется три.       По ощущениям сейчас она весит в районе сорока шести. Ладно, всё не так уж и плохо.       Вчера вечером она съела печенье. Много печенья.       Штук шесть или даже семь.       Около ста двадцати калорий на одну такую сладость. Чёрт.       Теперь придётся целый день не есть, иначе она наберёт снова.       Она буквально видела себя прошлую — несчастную, некрасивую, ничтожную.       Неудачницу.       Объект вечных издёвок одноклассников и родителей.       И... его.       Его, ради которого она и начала этот ужасный путь превращения в труп.       Она так сильно влюбилась в этого человека... Как же его звали?       Ха-ха, смешно.       Она никогда не забудет этого треклятого имени.       Роберт.       И зачем только она назвала так цветок?       Она влюбилась ещё когда ей было лет семь — именно тогда она впервые увидела его в своём классе.       И с тех пор для неё никого не существовало.       Она так мечтала, что однажды и он полюбит её. Глупая, глупая, глупая!       Перелом произошёл, когда ей исполнилось четырнадцать. Тогда она была в своём самом большом весе. Семьдесят три килограмма. Она пришла впервые за долгие годы в платье в школу.       Она так надеялась... на что-то хорошее. Наивно строила воздушные замки. Но произошло самое тяжёлое в её жизни потрясение.       „Уйди с дороги, жирная уродина.”       Ей даже не надо было смотреть на человека, чтобы понять, что это ОН произнёс. Компания, шедшая с ним — человек десять, не меньше — тут же расхохоталась, тыкая в неё пальцем и вторя: “...уродина, уродина...”       И тогда наступило начало её конца.       Она до сих пор помнит маленькую себя, сбегающую из того проклятого коридора, силящуюся не разрыдаться на месте — она никогда не любила публичное проявление подобного рода эмоций; помнит собственное залитое слезами лицо, обидные фразы отца в спину: „Ну а чего ты ещё, ничтожество, ожидала?” — и надпись по центру чистого листа личного дневника:

“73 — 37”

      Добилась.       Она добилась того, чего хотела.       Но какой ценой? Плата оказалась слишком высока.       Захотелось поплакать. Пожалеть себя хоть немного, хотя она так сильно ненавидела жалость. Презирала это проявления слабости.        А теперь сама хотела жалости к себе.       Злость.       Теперь хотелось как-нибудь себя покалечить.       Нет, нельзя. Ты завязала с этим. Больше никаких... увечий.       В дверь постучали. Послышался тихий голос детектива:       — Ты там в порядке?       — Да, — слабо просипела она в надежде, что её услышат.       — Скажи, если что-то будет нужно.       Такое участие со стороны Эл было поразительным. Она была бесконечно благодарна этому человеку. Надо бы сказать об этом ему самому.       Закончив с душем, она обмоталась полотенцем и только после этого вылезла. Нашла новую зубную щётку в ящике под раковиной. Вспомнила про свои слова Билли о том, что кроме щётки и соседа-шизика ей ничего не светило.       Интересно, Эл не сильно обиделся на “шизика”? Наверное, нет. Это ведь нужно было для дела.       Завершив, наконец, процедуры и натянув обратно одежду Эл, она вышла из ванной с неким ощущением облегчения на душе. Проследовала прямиком к Рюдзаки, снова сидевшему за монитором и кидающему один за другим кубики рафинада в кофе.       — Не многовато ли сахара, детектив Эл? — спросила Николь.       Он обернулся, и ей на мгновение показалось, что его бледные брови метнулись вверх от удивления. Наверное, его позабавил её дурацкий внешний вид, и он хотел как-нибудь его прокомментировать, но передумал. Хотя, возможно, ей и впрямь просто показалось.       Он вернулся к своему занятию, попутно говоря:       — Сахар помогает работе мозга, так что я в нём нуждаюсь перманентно. Хочешь присоединиться?       — Да, пожалуй, — она взяла с журнального столика чашку кофе, бросая в него пару долек лимона. Ватари всё ещё был в кресле, но теперь просматривал новости в ноутбуке. Николь отпила немного из чашки. Детектив поморщился, смотря на неё.       — Лимон в кофе и ни кусочка сахара? — спросил он.       — Ни в коем случае, — Николь снова отпила из чашки и поспешила перевести тему. — Ты отослал видео вчера?       — Да. И ФБР уже активно разыскивает эту организацию. Здесь, в Оклахоме, давно уже творится неладное. Психиатрические лечебницы одна за другой оказываются прикрытием подпольных группировок. По всей стране забили тревогу.       — Но, благодаря нашим с тобой усилиям, дело сдвинулось с мертвой точки. Теперь решение только за правительством. Моя работа здесь выполнена, — на этой торжественной ноте детектив закончил свою речь и зачем-то бросил в чашку ещё два куска рафинада.       Николь молча пила свой напиток. Ей не хотелось произносить свои мысли вслух, но и молчать было неразумно.       — То есть, ты теперь уедешь, Эл? А куда?       Детектив с интересом посмотрел на неё.       — Думаю, вернусь в Токио. Остались незавершённые дела, которые пришлось приостановить из-за срочного вызова сюда. И... лучше зови меня Рюдзаки.       — Ладно. Хм... Эл, — она упрямо говорила по-своему, потому что имя Рюдзаки явно не подходило детективу, — а что... м-м-м... что делать мне? Я знаю, что это совсем не твоё дело, но... я сбежала из клиники без документов, а теперь не смогу за ними вернуться — обратно запрут туда, я ведь лежала по принуждению. Так что мне, получается, некуда идти... и... — она не закончила, потому что не знала, что сказать.       Девочка чувствовала некое опустошение. За несколько дней она настолько сильно привязалась к этому удивительному человеку, что теперь не знала, как ей быть.       Идиотская сентиментальность.       Как глупо.       К тому же, без паспорта ей всё равно нечего делать в этом мире в принципе. Потому что, если она попытается его восстановить, её моментально найдут и запихнут обратно в психушку.       Побег ей точно не простят, и одним только выговором она не отделается. Кто знает, что с ней сделает руководство?       Самый удачный исход будет, если они запишут в её медкарту диагноз “психическое расстройство”, но после этого она уже никогда не сможет найти нормальную работу.       А самое худшее... Что ж, она прекрасно знала, что делали в лечебнице с беглецами. Лоботомия.       Она всего однажды присутствовала при данной процедуре. Случайно. И искренне считала, что смерть намного гуманнее.       После лоботомии перестаёшь быть человеком. Ты просто оболочка. Даже не марионетка, потому что управлять ЭТИМ бессмысленно. Ты как бы номинально продолжаешь существовать, но ни души, ни разума уже больше нет.       Вот что её ждало в ближайшем будущем, если она осмелится высунуть нос на улицу.       Рюдзаки всё это время просто смотрел на девочку.       Он почему-то вдруг подумал, что она ещё совсем ребёнок.       Это особенно сильно чувствовалась сейчас, когда она прижала худые коленки к груди и печально смотрела на него своими огромными карими глазами. Волосы, ещё мокрые от воды, завивались у висков.       У детектива уже был готов ответ. Он до самого рассвета обдумывал эту мысль, и она показалась ему... правильной?       Он и сам потом ещё долго не мог себе объяснить, почему принял такое решение — настолько оно противоречило тому, как он привык действовать.       А вот Ватари почему-то совсем не удивился. Это было странно, потому что Рюдзаки казалось, что как раз его верный соратник и будет возражать. Мол, новый человек, совсем незнакомый, мало ли какое у девочки прошлое.       Но старик объяснил свою позицию тем, что наконец в жизни его подопечного появился кто-то хотя бы примерно того же возраста, что и Эл.       Должно быть, Ватари считал знакомство с девочкой полезным для социализации.       Что ж, в его словах и правда был смысл.       Эл был далёк от понятия “нормальный человек”, и вряд ли ему удалось бы это исправить. Однако, возможно, девчонка действительно ещё пригодится ему. В качестве своеобразного “тренажёра” для обучения общению. Хотя, конечно, говорить о людях как о вещах — не очень этично. Впрочем, Рюдзаки вопросы этики мало волновали.       Поэтому детектив с расстановкой произнёс:       — Я могу помочь тебе и с документами, и с деньгами, с этим нет проблем. Или... — в ходе этой паузы он как бы задумался, старательно изображая на лице отчужденность, — ты можешь остаться с нами, если захочешь. Со мной и Ватари. Этой ночью ты показала, насколько предана делу, за которое берёшься. Мне нужен такой помощник. Так что решай.       И отвернулся назад к мониторам.       Он знал, что она ответит. Несмотря на возможность выбора, которую он ей предоставил, её ответ был вполне очевиден, ибо заведомо предпочтительная позиция была им же самим завуалированно отмечена. Иллюзия свободы выбора. Древнейшее искусство управления людьми, ничего нового.       Николь глупо хлопала глазами, пока до неё доходил смысл вышесказанного. Он... он что?       — То есть... мне можно остаться с тобой?       — С нами, — зачем-то поправил её детектив. — Да, думаю да.       Девочке в тот же миг захотелось расцеловать его — так сильно она была рада, что её не бросят на произвол судьбы. Начинать пресловутую новую жизнь не имело никакого смысла, а теперь ко всему прочему намечалась довольно радужная перспектива не коротать остаток жизни в психлечебнице.       Боже, мало того, она будет помогать самому детективу L!       Лучшему в своём роде!       Безумие, чистой воды безумие.       — Спасибо, Эл, — просто сказала она, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не завопить от радости — мало ли, что он о ней подумает. — Знаешь, за всё.       Рюдзаки вновь оторвался от мониторов. И увиденное по неизвестной причине выбило его из колеи. Девчонка улыбалась ему. Не так, как когда она притворялась в больнице. Настоящей, искренней и немного детской улыбкой. И он — невероятно — не смог противиться и приподнял уголки губ в ответ.

***

      Они летели на частном самолёте в Токио. Она никогда не была прежде в азиатской стране. И совершенно не знала языка.       Хотя, на самом деле, у неё была склонность к изучению языков, так что она была уверена, что ей удастся в кратчайшие сроки выучить японский.       За окном плыли облака, медленно, почти торжественно.       Николь любила самолёты. Она не могла объяснить почему, но, когда она садилась в железную птицу и та взмывала ввысь, девочка чувствовала себя свободной. И это было самое прекрасное в мире чувство.       — Ты впервые летишь на самолёте? — спросил Рюдзаки. Он по своему обыкновению сидел с ногами в кресле с ноутбуком и выполнял очередное мелкое задание. Но, пока грузился файл, ненадолго отвлёкся и заметил заворожённо-мечтательную Николь, неотрывно вглядывающуюся в пейзаж за иллюминатором.       — Нет, я летала уже много раз. Но каждый раз как первый.       — С родителями? — детектив вдруг понял, что совсем ничего не знает о девчонке, так что надо было это исправить. К тому же, надо было как-то начинать учиться завязывать разговор.       — Нет, я сбежала от них в четырнадцать лет, и с тех пор колесила по Европе. Иногда перебиралась самолётом из страны в страну, когда нужно было срочно преодолеть большие расстояния. Или по работе.       — Ты сбежала из семьи? Почему? — Рюдзаки был неприятно удивлён такому откровению. Ему это казалось странным: зачем убегать из своей семьи? У него её никогда не было, поэтому, если бы представилась возможность увидеть родителей, он непременно бы ею воспользовался.       — С самого моего рождения они ненавидели друг друга, и меня заодно. Часто ссорились и дрались. Если я попадалась под горячую руку, то это означало лишь одно — меня будут бить. И бить сильно. Иногда они вместе это делали, знаешь, чтобы выпустить пар. А когда отец особенно сильно напивался, начинал просто жалеть о моем появлении на свет, но итог всё равно был один — я оказывалась грушей для битья.       — Как только мне исполнилось четырнадцать, я решила: пора уходить, мне всё надоело. Так что я собрала вещи и рано утром уехала в столицу на поезде. А оттуда — на запад, в Европу. Сначала пересекла границу Беларуси и Польши (через Брест в Варшаву), а потом уже и дальше: Германия, Италия. Там бы меня вряд ли нашли. Да они, наверное, и не искали, — закончила свой рассказ Николь, тяжело вздыхая.       Пока девочка говорила, она смотрела в иллюминатор, а не на собеседника. Так было легче рассказывать. Ей и самой, кажется, полегчало после этой маленькой исповеди.       Рюдзаки поднёс большой палец к губам и долго думал, смотря на Николь. Девочка натерпелась многого за свою короткую жизнь. А с виду и не скажешь.       — Как ты жила? Где находила деньги?       — Сначала подрабатывала официанткой в ночном клубе. Разливала напитки, научилась смешивать коктейли в баре. Всё в таком духе. А потом меня заметил на улице человек. Это было в Риме, прямо в районе Трастевере, недалеко от Ватикана. Он предложил мне фотосессию, за которую обещал заплатить. Я вроде ему понравилась. Конечно, было страшно — вдруг он маньяк. Но деньги мне были очень нужны, потому что я в то время ещё и училась в местной старшей школе. Так что я согласилась.       — И оказалось, что он довольно известный в своих кругах фотограф. Его впечатлили мои снимки, и он отправил их в агентство. Меня приняли туда, и я стала их постоянной моделью. Пару раз даже участвовала на неделе моды в Нью-Йорке и Милане, представляешь? С моими ста шестьюдесятью девятью сантиметрами роста!       — Помню, я гуляла по вечернему городу после показа, и один миланский мальчик в парке научил меня произносить такую фразу, чтобы любому итальянцу я сразу понравилась. Знаешь, какая фраза?       — Ну?       — Mi piace la Italia, perché mi piace la cucina italiana.       — Мне нравится Италия, потому что я люблю итальянскую кухню... — автоматом перевёл Эл.       — Ты знаешь итальянский? — поразилась Николь.       — На среднем уровне. И я очень поражён твоей историей. Такой юный человек с таким... насыщенным прошлым.       Николь коротко улыбнулась детективу. Ей не терпелось узнать что-нибудь и о нём.       — Видишь, сколько всего я тебе рассказала, теперь твоя очередь.       Рюдзаки удивленно посмотрел на неё. Это было довольно нахально с её стороны, но, честно говоря, доля правды была в её словах. Так что детективу нехотя пришлось уступить:       — Что ты хочешь узнать?       — Как проходило твоё детство? Где ты вырос?       — В приюте для одаренных детей в Англии. Детство? Что ж, похоже, у меня особо не было детства. До знакомства с Ватари я был довольно неприкаянным, меня заносило в самые разные уголки страны. В приюте мы в основном решали всякого рода загадки, каждый раз всё более сложные. Я занимался этим сколько себя помню. В тринадцать лет я решил посвятить свою жизнь поимке преступников. Так я стал L.       — L... Почему L?       — Я расскажу тебе это когда-нибудь, но не сейчас.       Николь расстроилась. Ей так сильно хотелось узнать как можно больше о загадочном детективе, чтобы лучше его понимать. А он тем временем не сводил с неё глаз.       — Значит, ты была знакома с Билли. Как давно?       Девочку передернуло — вспомнила события прошлой ночи. Она тогда не на шутку испугалась. В её жизни было много всяких опасных моментов, но вчерашнее поведение преступника всё равно её потрясло.       — Почти сразу после моего поступления в больницу, Билли пришёл ко мне. Я, по-видимому, ему приглянулась. Он сразу рассказал, кто он и что собирается делать в клинике. Предложил присоединиться. Я, само собой, отказалась. Он преступник, но, видимо, не такой козёл, каким мог бы быть, так что он не стал особо настаивать.       — Он уже до этого предлагал тебе... хм... провести с ним ночь? — Рюдзаки странно было говорить об этом с девчонкой. Она удивленно посмотрела на детектива.       — Как ты мог понять, предлагал, и не раз. Я снова и снова ему отказывала. Мне он жуть как не нравился, а вот он моей персоной уж слишком заинтересовался. Надоедал мне постоянно, просто кошмар. И тогда мне в голову пришла мысль: а что, если общение с ним мне как-то пригодится? Знаешь, вдруг я смогла бы выбраться из клиники с его помощью? Ну и пришлось немного подыграть ему.       — Подыграть? Насколько далеко ты могла бы зайти?       То, как холодно детектив это произнёс, ей не понравилось. Девочка нахмурилась.       — Я точно не стала бы спать с ним, Эл. Неужели ты такого плохого мнения обо мне?       — Я этого не говорил. Просто пытаюсь понять ход твоих мыслей.       — Зачем тебе это понимать? Я и так рассказываю достаточно. Если не устраивает, ничем не могу помочь.       И отвернулась к иллюминатору вновь. Ей не хотелось ссориться с детективом, но его подозрительность сильно расстраивала. Обижаться было глупо, однако воспротивиться этому мерзкому чувству не удалось.       До конца полёта молчали.       Приземлившись и спустившись по трапу, Николь попыталась отбросить ненужные противные мысли. Она впервые была в Токио, и город, признаться, произвёл на неё сильное впечатление.       По дороге до отеля девочка рассматривала в окне людей.       Большущие толпы, и все спешат по своим делам. У каждого свои стремления, мечты и цели. Это было очень удивительно — видеть такое колоссальное скопище, где каждый человек — индивидуальность. Неповторимые. Все до единого.       Она размышляла о том, насколько маленькую роль играет человек в сравнении с Вселенной, с этим исполинским вместилищем всего и вся.       Странный город, Токио. Навевает какие-то очень уж далёкие размышления. Глупо. Так глупо.       — О чём думаешь? — прервал её мысленный поток Рюдзаки.       Он сидел рядом с ней на заднем сидении автомобиля и поедал пирожные из увесистой коробки. Ей захотелось поделиться с детективом тем, что было на уме.       Ей вообще нравилось с ним разговаривать, даже несмотря на его излишнюю прямолинейность и, совсем немного, бестактность.       — Токио меня очень удивляет. Такой поток людей и у всех своя жизнь. Каждый идёт по определенному пути, решает свои проблемы. Это поразительно, не находишь? Почему-то меня эта мысль посетила только сейчас.       Эл промолчал. Он понимал, что она ещё не совсем взрослая и сейчас, наверное, проходит как раз ту стадию, когда начинает смотреть на мир другими глазами.       У него никогда не было такой возможности — возможности переосмыслить всё, что происходило ранее в его жизни, потому что переосмыслять было попросту нечего.       Он уже будто родился с абсолютным пониманием того, как всё устроено. Для Рюдзаки это было в новинку — видеть как взрослеет человек.       — Чего ухмыляешься? — видимо, Николь ждала от него совершенно другой реакции.       — Потому что ты удивляешься простым вещам. Это забавно.       Николь поджала губы. Простые вещи? Это не простые вещи. Она тут откровенничает, а он чуть ли не насмехается. Что за тип!       Она снова отвернулась от него.       Но вдруг вспомнила кое о чём:       — Мне надо сходить за сигаретами сегодня. Иначе я просто умру!       — Ты скорее умрешь от рака лёгких, чем от мнимой нехватки табака. К тому же...       — Зануда! — девочка показала ему язык. — Ну мне очень надо, правда. Вот представь, что у тебя забрали сладости, вообще все. И каково тебе будет? — и, не дожидаясь ответа, воскликнула: — Вот именно, грустно и плохо! Так что я в любом случае их куплю.       — Я не в праве тебе запрещать, ты вольна делать, что хочешь. Только вот... — Рюдзаки прищурился, очень близко подвинувшись к лицу девочки, — на какие деньги ты собираешься покупать?       Ох, ну конечно, теперь он пытается манипулировать. Очень мило.       Николь тоже сузила глаза — в них читалось раздражение:       — На заработанные. Чтобы ты знал, мне не составит труда сделать это.       Рюдзаки поднес большой палец к губам и сделал вид, что задумался. Или и вправду задумался, по нему вообще сложно было судить.       Его лицо всё ещё было в опасной близости от её, и Николь с каждой секундой всё меньше удавалось сдерживать себя.       Какой противный!       — Заключим сделку, — детектив, наконец, отодвинулся на приличное расстояние, так что девочка смогла спокойно выдохнуть. — Если сможешь... скажем, за день заработать... хм... тысячу долларов, то я лично буду покупать тебе сигареты в любом количестве. Если не справишься, то бросишь курить навсегда.       Николь пришла в бешенство от такой наглости.       Тысяча баксов? За один чёртов день?       Он явно больной на всю голову.       Или избалованный.       Скорее даже и то, и другое.       Да ещё и насмехается над ней!       Не веришь, что справлюсь, детектив Эл?       Думаешь, ты тут самый крутой?       Как бы не так!       Азарт в ней взыграл не на шутку. Она знала, что была очень азартным человеком, и знала, что заигрываться опасно.       Но очень хотелось принять вызов нахала. Так что она упрямо вздернула нос и протянула ему ладонь со словами:       — По рукам!       Рюдзаки, всё ещё самодовольно ухмыляясь, крепко стиснул её руку. Он только сейчас заметил, какая маленькая и хрупкая у девочки ладошка.       Она стоически выдержала это стальное рукопожатие и, высвободив руку, окончательно отвернулась от детектива.

***

      Она стояла напротив входа в ночной клуб и пыталась собраться с мыслями. Это был единственный способ заработать быстро большие деньги. Она не занималась этим уже давно, потому что работа моделью и так давала неплохую прибыль.       Но сейчас ей нужна была не неплохая прибыль. Ей нужно было сорвать джек-пот. И вспомнить былые времена. Не растеряла ли хватку?       Она до сих пор не совсем понимала мотивов детектива. Это была своеобразная проверка на прочность или специфическое чувство юмора? На кой чёрт ему сдался этот дурацкий спор?       Странный, очень странный человек.       В любом случае, ей несказанно повезло, что они сейчас были в Японии. Если бы её привезли в Китай, то дело бы обстояло намного сложнее. В Токио с этим проблем возникнуть не должно.       По крайней мере, так ей когда-то рассказывали подружки-модели.       Николь достала из сумки документы. Благо, Эл хотя бы удосужился сделать их для неё. Всё должно получиться. Главное — держать ситуацию под контролем.       Зато Рюдзаки вручил ей ещё и сотовый, так, на всякий случай. Так что Николь не составило труда найти в интернете на веб-сайте агентства своё модельное портфолио. Сейчас только оно могло сыграть ключевую роль в её победе над детективом.       Так, спокойно. Расправить плечи, нацепить уверенную улыбку, походка по привычной прямой линии, как учили в модельной школе, — и вперёд.       С легкостью пройдя фейс-контроль, девочка окунулась в привычную когда-то атмосферу. Музыка гремела нещадно, почти выдалбливала в голове сквозные дыры, свет всех цветов прорезал пространство танцпола и создавал дикую атмосферу.       Николь Декорио наконец оказалась в своей стихии. Как же давно она не была в подобных местах.       Она целеустремлённо направилась к vip-зоне, огороженной ширмой и здоровенным секьюрити с гарнитурой в левом ухе.       — Excuse me, — вежливо начала она, стараясь перекричать гремящие биты. — Do you speak English?       — Да, — сухо ответил охранник.       — Отлично. Мне нужен менеджер. Хочу устроиться к вам на работу.       Охранник насмешливо оглядел девочку с ног до головы. Но менеджера позвал. Немолодой японец солидного вида незамедлительно подошёл к охраннику. Тот сказал что-то по-японски.       Менеджер обратился к Николь уже по-английски:       — Имя и возраст? Опыт работы? Резюме?       — Николь Декорио, девятнадцать лет, — во время работы в модельном бизнесе её научили говорить всегда и всем, что ей девятнадцать. Вечно девятнадцать. Меньше восемнадцати — слишком мало, восемнадцать — клише, а вот девятнадцать — самое то.       — Вот резюме, вот портфолио и рецензии от работодателей, — она протянула менеджеру бумажки. Он едва пробежал по ним глазами.       — Модель? Твоё лицо выглядит знакомым.       — Вы могли видеть меня на кампейнах¹ для “InStyle” и “Dazed”². Или на неделе моды в Милане. Коллекция “Альберта Ферретти”, осень-зима 2005 года.       — Да, кажется, в Милане и видел. Знаешь, я большой ценитель этого вида искусства, моделинга. Ты меня заинтриговала. Какую работу ты хочешь? Только учти, мисс Декорио, у нас приличное ночное заведение.       — Я это абсолютно понимаю, господин...       — Нобу.       — Господин Нобу. Я отлично осведомлена о токийской системе ночных клубов.       — Прекрасно. Так какая должность?       Николь пришлось пару секунд собираться с мыслями. Она никогда не думала, что вернётся в этот бизнес.       — Танцовщица.       Да, именно этим она занималась в прошлом.       Несмотря на врождённую неуклюжесть и абсолютную дискоординацию, под музыку девочка двигалась прекрасно. Ну, так, по крайней мере, говорили посетители баров, в которых она работала. А на их непредвзятое мнение можно надеяться.       Пластичность и уверенность рождались в ней прямо в танце. Музыка подчиняла её себе. Это было то, что девочка делала лучше всего.       Наверное, это работало так же, как и с теми заикающимися детьми, которые при пении совершенно нормально произносят слова.       Нобу с сомнением вздернул брови и вновь пробежался глазами по рецензиям.       — Если продемонстрируешь прямо сейчас, и посетителям понравится, я оставлю тебя. Если нет, тебе придётся заплатить за потраченное на тебя время, девочка.       — Вы не пожалеете, — заверила его Николь. — Но мне нужна другая одежда.       — Будет тебе одежда, — ровно сказал Нобу и кивнул охраннику, стоявшему с каменным видом всё это время.       Охранник что-то пробормотал в рацию, и почти из ниоткуда появилась молодая японка в шёлковом шарфе и потащила Николь за собой.       Её привели в гримерную. С десяток девушек сновали туда-сюда в поисках платьев, туфель или тонального крема. Они не обратили никакого внимания на вошедших. Девушка в шелковом шарфе подошла к одной из длинных вешалок с одеждой и поманила пальцем Николь к себе.       По очереди прикладывая наряды к груди новоиспеченной подопечной, она возвращала их на место, бормоча что-то на своём родном языке.       — Стой тут, — громко произнесла японка уже по-английски и унеслась куда-то вглубь гримерной.       Николь осталась стоять посреди комнаты. Она только сейчас поняла, что единственная была европейкой здесь. Все остальные девушки были азиатской внешности, в основном, как ни странно, из Таиланда. Это было ей на руку, европейки всегда привлекают внимание в Азии.       Вернулась девушка в шарфе и вручила Николь короткие чёрные шорты, очень похожие на нижнее белье, и большую кроваво-красную атласную рубашку с длинными рукавами.       — Чего стоишь? Надевай быстрее! — нетерпеливо прощебетала девушка.       Николь было не впервой раздеваться прилюдно — издержки профессии.       Она переоделась.       Девушка в шарфе раздраженно цокнула языком. Она расстегнула три верхние пуговицы рубашки на Николь и спустила ворот до плечей. Теперь вырез рубашки был очень глубоким, но оставшиеся пуговицы не позволяли увидеть лишнего.       Девушка (наверное, она была стилистом) выглядела довольной.       Она потащила Николь к зеркалу, а вещи девочки — джинсы и толстовка, которые она приобрела сразу по прилёте в город (на деньги детектива, конечно) — так и остались на полу у вешалок.       Как оказалось, девушку с шарфом звали Милике (а писалось как-то “Melike”, очень, очень интригующе) и она была ещё и визажистом.       Выдернув прямо из рук ближайшей возмущённой танцовщицы красную помаду, Милике принялась рисовать что-то на лице Николь.       Та легко подставляла то губы, то скулы. Косметики в её модельном прошлом было полно, хоть девочка и терпеть её не могла. Пять минут Милике возилась с кистями и карандашами, но вдруг резко отошла и сказала:       — Готово. Любуйся работой.       Николь послушно посмотрела в зеркало на своё отражение. Да, это была Николь Декорио. Настоящая. Именно так она и должна выглядеть. Алые губы и кошачий взгляд. Немного печальный, и загадочный.       Больше ничего добавлять не нужно. Милике сходу прочувствовала нужное направление. Кажется, у Николь и впрямь есть шанс утереть нос Эл.       — Спасибо, Милике, ты — богиня визажа.       — Посмотрим, что ты можешь, — ухмыльнулась Милике. — Сейчас иди. Твой выход следующий. Удачи.       Девочка кивнула и направилась к двери. Но на выходе Милике её окликнула:       — Декорио, разуйся, — недоуменно обернулась.       — Что?       — Сними обувь, говорю. Будешь выступать босиком.       Кажется, Николь поняла затею японки. Она скинула ботинки и, взглянув на танцовщиц и Милике в последний раз, вернулась в зал.       Заканчивалось выступление предыдущей танцовщицы. Кажется, это было что-то между go-go и стрип-дэнс.       Раньше у Николь было не больше полутора часов сценического времени за ночь, поэтому свободного времени оставалось навалом. Не потому что она была какая-то привилегированная или недостаточно трудолюбивая. Вовсе нет. Просто обычно выступала без перерывов, в отличие от остальных девочек, а нагрузка получалась колоссальной. Ибо к танцам она обычно добавляла акробатику — чтобы выглядело эффектнее.       Танцовщицы на пилоне тоже много трудились, но с ним трюки делать проще, чем просто так, без опоры. Pole-dance всегда казался Николь крайне изящным искусством. Правда, только когда выступают не в стрипах. Странные туфли. Они же выглядят просто отвратительно! Огроменная платформа и тончайшие высокие шпильки. Скорее годятся в качестве орудия убийства, причём крайней степени жестокости, но никак не для танцев.       Девочки тогда только смеялись — мол, ничего ты, Никки, не понимаешь. Ну, лучше ничего не понимать и танцевать босиком, чем понимать всё и ломать себе ноги.       В общем, пилон Николь нравился, но она предпочитала всегда по возможности оставаться на земле, хотя приземлённой её точно не назовёшь.       Рядом со сценой, чуть поодаль, стоял ди-джей. Николь незаметно подошла к нему и попросила включить нужную композицию во время её выступления. Она сразу придумала, под что будет выступать. Ди-джей явно был уже навеселе, так что легко согласился.       Пока играли последние аккорды предыдущей песни, красивый бармен латиноамериканской наружности призывно махнул Николь. Она оглянулась на сцену, и решила, что у неё есть лишняя минута.       Приблизившись к бармену, она увидела в его руках маленькую рюмочку с болотно-зелёной жидкостью.       — Леон, — представился бармен и протянул девочке шот.       — Абсент? — спросила с сомнением она.       — Точно. Поможет раскрепоститься, вот увидишь, — бармен лукаво улыбнулся. Она кивнула.       Сейчас это ей действительно нужно. Оставалось надеяться, что он ничего туда не подмешал.       Ладно, поехали.       Леон поднёс ложку с кубиком рафинада, облил его коньяком и поджег. Не дожидаясь, пока пламя на сахаре потухнет, он вылил раскалённый сладкий сироп в тёмную жидкость и протянул девочке.       Она приняла “подарок” и отсалютовала Леону. Полный выдох. Резкий вдох. Горло обожгло — словно вулканическая лава прошла прямо в желудок. Николь кривовато улыбнулась бармену и вернулась к сцене.       Ведущий объявлял её выход, но она уже его не слышала.       “Hero” — Sevdaliza       Она ступила на сцену будто пантера. Осторожно, словно опасалась собственных действий. Мышечная память действовала самостоятельно, заставляя тело двигаться. Наклонилась вперёд и потянулась вверх руками, выгибая спину. Высоко, к самому небу. И ещё выше. Глубокий вдох. Плавный выдох, волнообразный. Опустошающий разум.       Отличное начало.       Кажется, затих весь клуб.       Подошла к длинному пилону, тянущемуся своей гладкой блестящей поверхностью на несколько метров до потолка. Коснулась кончиками пальцев. Взялась рукой, обошла по кругу и прочертила телом дугу, прогнувшись в направлении зрителей.       Выплеснуть всё лучшее из себя, всё самое прекрасное, даже если этого катастрофически мало в ней самой, и направить все эмоции туда, в зал, людям. Пусть ощутят, пусть испытают. Всё то, что и она испытывает. Ничего и всё сразу.        Отошла в сторону. Раскинула руки — ни единого резкого движения, но всё чётко, отточено, выверенно, словно она знает, что делает. Но ведь она не знает?       Дико, томительно-дико. Hero, I could never make you love me... Мой герой, я никогда не сумею заставить тебя полюбить меня...       Очередной прогиб в пояснице, откинув голову назад.       Зал молчал. Зал напрягался всё больше с каждым её движением. Зал резонировал каждому удару её сердца. Словно сам зал — её безмолвный партнёр.       Руки, руки. Её руки, кисти, пальцы — они жили своей, отдельной от тела жизнью. Они струились в пространстве. Ветвились тонкими прутиками. Царапали разгорячённое влажное напряжение в воздухе.        Собрать всю энергию, все силы в один большой ком — эмоциональный концентрат, — кульбит вперёд. Выход в пируэт. Но не такой, как у балерин. Не перфектный. С намеком на дерзость.       Стук сердца. Тук-тук-тук. Тиканье часов. Пускового механизма. Который вот-вот — и рванет. В самую кульминацию. В самый нужный момент. Прямо... Hero, I could never make you love me...       Она замедлилась настолько, что в какой-то момент показалось — статуя. Ментально скрутившаяся в позу эмбриона прямо над землёй, зависая в пространстве над остальным миром. Странно. Пространно. Престранно.        Воздух вокруг раскалялся до предела. Сердце тоже останавливало свой ход. Never make you love... Never make you love... Never make you love...        ...сейчас.       И в следующую секунду она ожила, и ускорилась, и напряжение, узлы напряжения в животах у каждого зрителя, — и в её собственном животе тоже, развязывались и развевались по ветру.       Тело выписывало сумасшедшие символы, известные ей одной. Она словно виноградная лоза разветвлялась и сплеталась вновь.       Резко назад, в тьму сцены, в это мрачное, лишенное света пятно. Словно... безопасность. Комфорт? В этой холодной одинокой темноте... так хорошо...        Нет. Не сейчас.       Разбежалась.       Сделала маховое сальто вперед. Впервые в жизни оно получилось у неё без страховки.       Зал охнул.       А она вошла в раж. Never make you love... Never make you love...       Нужно было как можно сильнее впечатлить публику. Она прогнулась и встала в мостик, а потом оттолкнулась ногами и оказалась в стойке на руках, аккуратно, через круговой шпагат выйдя из этой позы обратно в вертикальное положение.       Прочертила круг телом по воздуху.       И опять кружить. И кружить, и кружить. Как парашютик клёна. Прыжок — в бабочку. Hero, I could never make you love me... Медленная прокрутка... Быстрее, быстрее, быстрее!       Она как безумная металась по сцене, вытворяя что-то совершенно необъяснимое — пируэт за пируэтом, одно изящное па за другим, прыжок, переворот. Hero, I could never make you love me... Never make you love, Never make you love...       Она разогналась от одного края сцены, подпрыгнула в продольном шпагате и приземлилась, тут же завершая связку колесом на одной руке. ...never make you love, never make you love...       Пора было заканчивать.       Песня вот-вот прольёт финальные аккорды.       Встала по центру, устремляя взгляд вверх, поверх голов зрителей. Грудь взымается и опускается с бешеной амплитудой, руки тянутся вперёд, в такт вдохам, словно она хочет коснуться каждого. Назад, легко ступая босыми ногами по холодному полу.       Девочка изящно разбежалась вновь и опять сделала маховое сальто, но уже боковое. Пару летящих шагов в сторону. На последней ноте она осела на пол, подняла руки в воздух, будто тянулась к небесам, потом замерла в таком положении, тяжело вздымая грудь и наполняя легкие кислородом.       Бешеные аплодисменты, свист то тут, то там.       Настоящее безумие.       Эйфория.       Ведущий снова говорит, и она снова не слушает.       Поднимается на ноги.       В глаза бьет свет софита.       Она послала залу воздушный поцелуй и почти слетела со сцены, не разбирая дороги. Её тут же встретил Нобу.       — Amazing, absolutely amazing! — восклицал менеджер. — Это совершенство, мисс Николь.       Всё плыло перед глазами.       Она схватила с ближайшего столика чей-то бокал и залпом опустошила его. Чёрт, это коктейль. Кажется, Космополитен. Хотя бы со льдом, то, что надо. Но плохо, что она понизила градус. Завтра будет хреново.       Тем временем Нобу продолжал:       — Кажется, сегодня твой день. Ты так понравилась одному нашему постоянному посетителю, что он согласился заплатить полторы тысячи за ещё один твой танец.       Танец. Одному. Посетителю.       Она никогда такое не практиковала раньше. Потому что, по правилам классического ночного клуба, если ты соглашается на приватный танец, значит ты соглашаешься и на последующие после него действия. Николь не нравился такой способ заработка, хотя это всегда было намного прибыльнее, чем просто танцевать на публике.       У неё были моральные устои, которые не позволяли ей трахаться с первым встречным. И нарушать их она не собиралась.       Но что Нобу мямлит про деньги?       — Полторы тысячи иен³? — тупо спросила Николь. Она была почти в неадекватном состоянии. Бармен... этот Леон... что он..?       — Долларов, глупышка! Он ждёт тебя в vip-зоне. Не переживай, у нас всё прилично и безопасно, с тебя только танец. И треть суммы. Всё же ты работаешь на меня.       Только танец. Треть суммы.       Полторы тысячи грёбаных баксов.       Математика сейчас не лезла особо в голову, но тут и гением быть не надо, чтобы понять: она сможет победить детектива!       Всего один танец.       Приватный.       Но ведь Нобу сказал, что всё в порядке? К тому же, она и сама если что себя защитит — не впервой. Так, по крайней мере, она себя успокаивала.       А охранник уже вёл её под локоть в сторону ширмы. За ней прятался коридор, освещаемый тусклым неоново-красным светом.       Из колонок льётся тихая тягучая музыка.       Атмосфера тяжелая, почти гнетущая.       Блин.       Но делать нечего.       Они проходили мимо кабинок с “иллюминаторами” в дверях, и девочка видела солидных мужчин в смокингах и извивающихся около них полуобнажённых танцовщиц. От этого зрелища её передернуло.       Спокойно. Всё будет в порядке.       Просто.       Танец.       Охранник отпер одну из дверей и впустил девочку, закрыв её наедине с мужчиной в чёрном костюме. Наружность его была не то чтобы неприятной, но доверия точно не вызывала. Однако сейчас об этом думать было некогда.       Она максимально обворожительно улыбнулась.       Он заговорил по-английски с сильным акцентом северного японца, по-джентльменски прикасаясь губами к тыльной стороне её ладони:       — Мисс Николь, вблизи вы ещё прекраснее, — голос под стать внешности — грубый, скрипучий. — Я, признаться, был потрясён вашей грацией. Сколько бываю в этом месте, а такую красоту вижу впервые. Не соизволите ли порадовать меня ещё одним танцем?       — С превеликим удовольствием,— пролепетала девочка. Главное — не отключиться. — Вы желаете что-то определённое?       — Удивите меня, — вежливо улыбнулся мужчина. Несмотря на свой не располагающий к себе вид, кажется, он действительно не собирался ничего с ней делать.       Ладно.       Она отошла от посетителя. Музыка давила, но хорошо подходила под ситуацию. Что-то восточное, почти шаманское. Это можно обыграть в стиле Маты Хари⁴.       Поэтому девочка откинула волосы назад и вновь слилась с музыкой. Она больше не делала никаких акробатических трюков: сил не было, да и место не подходящее.       Она старалась делать каждое движение абсолютно плавным, струящимся как вода. У неё кружилась голова, и она молилась, чтобы это было незаметно. А в мозгу почти совсем не было мыслей.       Кроме одной, набатом стучащей по черепной коробке: „Я выиграю.”       Ох уж эта долбанная азартность.       Не доведёт до добра, это точно.       Около десяти минут она выписывала невообразимые фигуры собственным телом. Когда силы почти покинули её, она неспешно осела на пол в подобии позы лотоса, соединив ладони на уровне груди.       Мужчина тут же принялся аплодировать.       — Браво! Это абсолютно феноменально! Я бы смотрел на это вечность, моя дорогая, но не хочу мучить вас более. Вы — настоящее совершенство, произведение искусства! Надеюсь, нам удастся увидеться ещё.       Она поклонилась ему, улыбнулась и вышла, абсолютно не соображая, куда идёт. Похоже, бармен всё же подмешал что-то в её напиток. По ощущениям похоже на экстази, но не факт. Блин, так и знала, что этим красавчикам-латиносам нельзя верить. Вечно они норовят заняться всякой нелегальщиной.       По правилам любого уважающего себя ночного клуба, нельзя было брать деньги напрямую у клиента, это считалось грубым нарушением. Оплату всегда производит менеджер или агент.       Так что Николь, всё ещё босая, направилась прямиком к Нобу, благо далеко от ширмы он не ушёл. Завидев её, он расплылся в улыбке.       — Всё прошло гладко, мисс Декорио? — поинтересовался мужчина.       — Более чем, господин Нобу, благодарю вас за всё.       — В таком случае, — менеджер достал из кармана две купюры в пятьсот долларов, — они по праву принадлежат тебе.       — Аригато, Нобу-сан.       Услышав слово на родном языке, менеджер ещё сильнее заулыбался.       — Ещё кое-что, мисс. Снаружи вас ожидает человек на чёрном авто. Сказал, что приехал за вами.       Николь просто кивнула и пошла к выходу, но у самой двери её нагнала Милике.       — А ты очень даже ничего, — похвалила она и вложила в руки девочки маленькую карточку. — Моя визитка. Звони, если понадобится профи.       Николь коротко улыбнулась и продолжила свой путь.       Последний раз обернулась назад. На сцене уже лихо отплясывает пышногрудая блондинка в вызывающем костюме горничной. Какая пошлость.       Наткнулась взглядом на бармена. Тот, заметив, что девочка смотрит, игриво ухмыльнулся. Она беззлобно показала ему средний палец и окончательно вышла.       На улице было прохладно, июльские ночи в Токио отличались от европейских. А может, дело было в душном клубе, где девочка провела несколько часов.       На самом деле, её несказанно радовала такая погода. Она никогда не любила жару.       Ветер колыхал волосы, продувал насквозь тонкую ткань рубашки, и она развевалась как знамя, хлопая охлаждённой тканью по телу. Приятная ночь.       Чёрная машина действительно стояла прямо у входа. Девочка несмело подошла к тонированному пассажирскому окну. Оно тут же опустилось, и Николь узнала в водителе Ватари.       — Мисс, вам пора возвращаться. Ночью бывает опасно находиться одной.       Девочка хотела возразить, что совсем не была одна, но потом подумала, что он имел в виду не фактическое наличие людей рядом с ней, а скорее душевное ощущение незнакомцев вокруг, так что про себя она согласилась с мужчиной и просто села в автомобиль.       Они тронулись.       — Спасибо, что заехали за мной, Ватари, — после недолгого молчания произнесла девочка.       — Не стоит благодарности, мисс. Меня послал Рюдзаки.       — Он же не злится, да? — по какой-то причине Николь вдруг подумала, что детектив не будет рад узнать, как именно она достала деньги. С другой стороны, он сам предложил ей этот идиотский спор, так что не имел права обижаться. Чего ещё он мог ожидать?       Успокоив себя, Николь вздохнула.       — Поговорите с ним, мисс, когда мы приедем. Никогда не знаешь, что у него на уме.       Вот уж точно подмечено.       Лишь бы не просёк, что она пила. И принимала.       Хотя... она же не новичок, да и глотнула совсем немножко абсента. Ну, или почти абсента. Чёртов Леон, будь он неладен.       Таким образом, девочка окончательно расслабилась и просто наслаждалась поездкой. Ночной Токио был великолепен.       Проблем возникнуть не должно.

***

      У неё были большие проблемы.       Войдя в номер, она сразу увидела согнутую даже больше обычного спину детектива. Ватари вслух объявил о выполненном “задании” и был таков.       Сейчас это оказалось совсем некстати — очень уж не хотелось оставаться наедине с Эл.       Рюдзаки не спешил поворачиваться, да и девочка не горела желанием начинать разговор. Ощущалось сильное напряжение в воздухе. Она вдруг почувствовала себя виноватой, хотя не понимала, почему.       Скверно.       Наконец, Эл соизволил повернуться, крутанувшись, даже резче, чем это было нужно, в своём кресле. Лицо его было на редкость мрачным и серьёзным, но, на долю секунды, Николь показалось, что она заметила проскользнувшее изумление детектива, когда он посмотрел на её внешний вид.       — Разливала напитки в ночном клубе, говоришь? — мрачновато обратился к ней детектив. Ей пришлось приложить усилия, чтобы понять, о чём он. Ах, да, об их беседе в самолете о её прошлых работах. Но подождите...       — Как ты узнал? — отнекиваться было бессмысленно.       Детектив продолжал сосредоточенно смотреть на девочку. И тут она заметила, что именно было на мониторе за его спиной.       Толпа людей синхронно подпрыгивали в такт долбящим по барабанным перепонкам битам. Свет, хаотично кидающий лучи во все стороны. Всё та же блондинка на танцполе, но наряд другой. Какое-то подобие бикини, больше смахивающее на верёвки.       Это был тот самый клуб, где она танцевала полчаса назад.       Он видел всё. Абсолютно.       Следил за ней?       Дерьмо.       Она молчала. А что ей было говорить?       — Что ты делала в vip-зоне?       Господи. Там, наверное, нет камер. Она же просто танцевала. А со стороны, должно быть, показалось... боже.       Она в заднице.       — Просто танец, — голос охрип от волнения. На лице детектива строгость сменилась... разочарованием? Нет, только не это. — Правда, Эл. Ничего большего.       — Можешь доказать? — она не могла поверить, что участвует в подобном разговоре.       — Хочешь лично проверить?       До неё дошёл смысл собственных слов. Да, пить она никогда не умела.       Говорят, лучшая защита — нападение. Сейчас самое время.       Да и в принципе, с чего это она оправдывается перед ним? Кем он себя возомнил?       — А вообще, какое тебе дело, а, детектив Эл? Сам говорил, что я вольна делать, что хочу. Так что я не обязана перед тобой отчитываться.       Она рассчитывала... на что она рассчитывала? Так или иначе, какой бы реакции она ни ожидала, эффект это возымело обратный. Ей даже показалось, что сейчас Эл просто наорет на неё — такая буря бушевала в его глазах.       — Поэтому ты расценила мои слова как призыв к действию? Вот чем ты на самом деле занималась? Была девушкой лёгкого пов..?       — Я не шлюха! — прервала его Николь своим криком, резко подлетая к парню и гневно глядя на почти скучающее лицо. Было очень обидно, что этот человек считает её проституткой. — Я никогда, слышишь, никогда бы не занялась подобным! Как ты вообще смеешь такое говорить?       — А что мне было ещё думать, а, Николь? — Эл, конечно же, не кричал. Наоборот, он спокойно, чуть ли не выжидающе-хищно произносил каждое слово, и это было так страшно, что уж лучше бы он действительно кричал.       Разочарование детектива в ней всё ещё насквозь пропитывало эту чёртову комнату.       — Сначала ты уходишь “просто прогуляться” и попадаешь в непонятное заведение. Потом, невесть во что одетая, танцуешь на виду у сотен людей. И после всего скрываешься в зоне vip-клиентов. Скажи, что ещё я мог подумать?       Николь упрямо хмурилась.       Она чувствовала себя тупым подростком, которого отчитывает за непослушание строгий отец.       Отвратительное чувство.       Какого чёрта он вообще её отчитывает? Сам же затеял тот будь-он-неладен спор, а теперь удивляется непонятно чему.       — Зачем ты следил за мной, Эл?       — Потому что не хотел, чтобы ты натворила глупостей. И, как мы убедились, так и вышло.       Она села в кресло напротив детектива, демонстративно закинув одну ногу на другую и скрестив руки на груди, и исподлобья глядела на парня. Ему, видимо, было всё равно, что его прожигают насквозь два огромных карих глаза.       Дурацкий Эл.       Детектив покачал головой.       — Видимо, теперь придётся запереть тебя в комнате.       Девочке мгновенно захотелось врезать нахалу. Чтобы перестал вести себя как заноза в заднице.       Запрёт он её, как же.       Держи карман шире.       — Ты не посмеешь так сделать. Это незаконно.       — Ещё как посмею. К тому же, никто не знает, что ты здесь, и без документов тебе некуда будет деться, — он встал и медленно подошёл к ней.       Слишком близко подошёл. Почему он постоянно так делает?       Хочет её запугать?       Не на ту напал!       Она опёрлась руками о подлокотники кресла и приподнялась ему навстречу, упрямо не отводя взгляд. Это стоило ей огромных усилий, потому что глаза детектива словно жгли её сетчатку рентгеновскими лучами, почти причиняя физическую боль.       — Не волнуйся, я отлично выкручиваюсь из подобных ситуаций.       Детектив опустил свои руки на её ладони, вдавливая их в кресло и подходя к ней вплотную, заблокировав ей таким образом пути отступления.       — Можешь начать выкручиваться.       Растянул губы в хищной ухмылке и облизнулся, так безумно, словно собирался прямо сейчас перегрызть девочке глотку. Или ещё что похуже.       Это поведение было таким странным для обычно спокойного и равнодушного Эл, что девочка на мгновение оцепенела.       Несколько раз с силой дёрнулась, и, разумеется, безрезультатно. Со злостью уставилась на Рюдзаки.       — Отцепись. От меня. Нахрен.       — И не подумаю.       Он продолжал в упор глядеть на неё, въедаясь ей под кожу этим насмешливым взглядом. С каждой секундой Эл бесил её всё больше. Она зарычала и вновь попыталась освободиться. Не вышло.       Рюдзаки торжествующе глядел на неё.       — Получается?       Сукин сын.       Чёртов ублюдок.       Грёбаный козёл.       Ну нет, Николь Декорио так просто не сдаётся.       И в следующее мгновение она сделала наитупейшую вещь, которую можно было придумать в этой ситуации.       Резко сократив между их лицами расстояние, она впечаталась со всей силы своими губами в его. Получилось намного болезненней, чем она ожидала. Даже слишком.       Замешательство Эл длилось всего несколько секунд, но ей было достаточно.       Она вырвалась из почему-то вдруг ослабевших рук детектива и пустилась было наутёк, однако Эл уже пришёл в себя и тут же перехватил её поперёк туловища, швырнув обратно в кресло. На мгновение в неё вышибло весь воздух из лёгких от ощутимого удара. Спина заныла. Чёрт.       Он с силой стиснул её плечи, отодвинувшись на расстояние вытянутых рук, и теперь она точно не могла выйти из этого “плена”.       Девочка со злостью подняла на него глаза... и вдруг злость сошла на нет.       То, как он смотрел на неё... невозможно было описать.       Смесь шока, недоверия, растерянности и чего-то ещё, что она не совсем поняла.       Вернее, совсем не поняла.       Отчаяние?       Не может быть.       Не понятно.       Странно.       Они снова смотрели.       Просто, блин, смотрели друг на друга, тяжело дыша, словно оба пробежали марафон.       — Ты пила?       Почти шепотом, так, если бы хотел скрыть что-то в голосе.       — Немного.       Еле уловимо. На выдохе. На кончике языка.       — Что?       Молчала.       — Что ты пила?       Вдох. Выдох.       — Абсент. Возможно, с экстази.       — Возможно?       — Не уверена. Бармен. Подлил.       Нахмурился.       Сжал плечи ещё сильнее. Больно.       Она упрямо молчала, кусая губы.       Прошло несколько мучительных минут, прежде чем детектив отпустил её.       Будут синяки, это сто процентов — на удивление, у него оказалась крепкая хватка.       — Ты всегда можешь уйти, если захочешь, — тихо произнёс Эл.       — Не захочу, — так же тихо отозвалась Николь.       Рюдзаки отошёл от неё и отвернулся. Сел с ногами на свой стул и только тогда заговорил снова:       — Попроси Ватари подготовить тебе спальню.       — Ладно, — покорно сказала девочка и ушла за стариком.       Много позже, глубокой ночью, устав от бурного потока мыслей о произошедшем, детектив Эл отправился за очередной чашкой кофе и с удивлением обнаружил на журнальном столе две смятые купюры.       Кажется, в этот раз он действительно проиграл. _______________________________ ¹ Кампейн (в модельном бизнесе) — фотосъемка, в которой упор делается не на демонстрацию одежды (как для лукбука), а на передачу моделью духа и истории бренда, идеи, которую он несёт. ² “InStyle” и “Dazed” — одни из самых популярных модных журналов, наряду с Vogue, Elle и MarieClaire. ³ Иена — японская валюта. ⁴ Мата Хари (наст.имя — Маргаретта Гертруда Зелле) — известная танцовщица и куртизанка XX века, обучившаяся искусству танца на островах Суматра и Ява. Впоследствии назвала себя “яванская принцесса”.