А из нашего окна

«Когда ты улыбаешься…» и вся хуйня.

По правде, Илья уверен, что это сущий бред, смешной такой, ребячески-наивный, как и всё, что предлагает Кирилл, будто только такое и теснится в его невесомой голове, которая высотой в плечах помещается ровно два раза, канонично до заглядения, особенно если ключицы видно, особенно… — Ты в моей футболке? Это отстойная идея! Они сидят на квартире у Кирилла, пахнет щипучим цитрусом и пеной для бритья, а делать совсем нечего. Через полчаса нужно собираться на учёбу — Кирилл говорит спасибо за отцовские вахты и то, что на Илью плевать множеству людей, наверное, раз его украсть так просто в совершенно будний вечер, а потом у себя оставить до утра, типа как спящую красавицу, только колется не пальчик — у такого как Илья даже кровь из пальца хер возьмёшь. А чтобы не кололось — пена для бритья, которая в воздухе, которой пахнет, и самые ласковые слова. А Илье как будто мало. — Я спрошу ещё раз, потому что ты реально в моей футболке. Какого хуя? — А по-моему, мне идёт. Кирилл на диван к Илье опускается тяжело, потому что вообще трудно опускаться, когда внутри все летит. Футболка правда Ильи, холодная к телу и очень мягкая — напоминает кого-то. Илья смотрит совершенно удивлённо, потому что, наверное, анализирует что-то предельно ответственное, а потом вдруг опрокидывается на спину — на спинку дивана, но он разобраный, так что как будто на кровать. Лежит с глазами отведёнными — такое хуй проморгаешь — и улыбается едва различимо: — Идёт. А теперь снимай, давай. Мне нужно в чём-то идти. Кирилл ухмыляется по-шахматному выверенно. — Я не сниму её. И, когда Илья приподнимается на локте, чтобы удостовериться, что всё хорошо, добивает: — Но ты можешь пойти в чём-то моём. Илья думает, что это ебанно и по-мелодрамному. Он уверен, что такое было в каких-нибудь виноватых звёздах, и от этого чуточку злится — но больше смущается. Снова падает на простыню, глазами в потолок, и нервово пожимает плечами. — Ты обосрёшься от холода. Серьёзно. Я не дам тебе надеть куртку и ты обосрёшься своей мерзлявой задницей. Кириллу хочется чего-то эдакого. Сказать там, мол: «Ну ты же меня согреешь?», и глазками похлопать как-нибудь картинно, но Илью таким не проймёшь, потому что у Кирилла ресницы не бросают тени на щёки, а брови в домик не складываются, так что он просто роняется весом своей пустой головы и всего прилагающегося Илье на грудь и лыбится. Подбородок утыкается в тёплое, зелёное и мягкое, и Кирилл не совсем понимает драму, потому что Илья в пижаме. В его, Кирилловой пижаме — которая и футболка, и штаны, и заспанный вид, и выцветший засос на том месте, где плечо переходит в шею. А толстовку надеть его ломает. А Кириллу тряпочку одну нельзя — да как так? Илья очень смешно кривится чертами, если на него смотреть сильно снизу, но ещё смешнее, если он и сам выглядывает на тебя. Имеет наглость говорить: — Ты выглядишь глупо. И улыбается без зубов, губами и глазами только — Кириллу достаточно, ей-богу. Одна улыбочка и вот такой вот маленький реверс, о большем же хуй попросишь, не засмеют, конечно, как в первой школе, но точно посмотрят как на дурачка. — Ты выглядишь хорошо. — Ты выглядишь, как будто не снимешь её. — Нет. — Пидора ответ. — Шлюхи аргумент. — Аргумент не нужен, пидор обнаружен. — Тебе двадцать один! — А тебе по весу пятьдесят, слезай, я не могу дышать. — Скажу это, когда ты опять будешь стелить о том, как любишь асфиксию. Илья возмущенно брыкается, не сильно пихая Кирилла коленом в бок, и смотрит вдруг совершенно серьёзно прямо в глаза, так, что сам ближе подлезаешь, чтобы максимально интимно было, и почти в губы дышишь, и… — Что значит «Шлюхи аргумент», это типа я шлюха? Ну, ну его же убить хочется, да жалко, дурака такого. — Если тебя это успокоит, шлюхам не делают так. Кирилл целует мягко-мягко, так, что из горла почти против воли вырываются эти позорные звуки счастливого умиления. Кирилл целует в лоб.