А из нашего окна

«Справа в тому…», а в чём — непонятно.

На самом деле, Кирилл похож на человека, который дитём пинал покрышки — не сам, конечно, через приятелей, через речи сладкие о «интересно, а что будет», через быстрый бег и чуткий слух — не сигнализацию слышать нужно было, а приближающиеся пиздюли. Кирилл — хуёвая выдержка и чесучие кулаки, а рот сладким быть перестал, как только впервые отхаркнул пузырящуюся в слюне кровь. Было больно и тошно, но больше обидно, потому что разбитая губа — это не приговор, а вот сердце проёбанно-поцозанное… И поклялось это расхуяренное, что больше никогда и ни в жизни, а потом вдруг цветочки, бантики. А потом через два года вдруг — Илья. Ни с того ни с сего главное, явился, как снег в мае, и сразу на голову. У Ильи правильное — не расписанное, что странно — лицо, и карешка какая-то ебанная, винишная, с которой только про Бродского толковать по барам и крышам, а он вдруг: — Сигаретки не найдётся? Говорит Кириллу так просто, как старому знакомому, как будто они в школе за одной партой сидели и на дискачах таскали бухло в пачке из-под сока. Через секунду Кирилл отвечает: — Не курю. Что смешно, потому что в его руке фиолетовый ЛД, который с кнопкой, и не лучший друг, и даже не лсд — хотя всё было бы лучше. Потому что это сигарета. Потому что подожжённая. Совершенно по-скотски Кирилл делает затяжку и поясняет: — С такими не курю. Ну, с такими, которые хлопают большими глазами и не перестают улыбаться. Не боятся получить под дых. Которые стоят так близко, что задирать на них голову приходится очень высоко, если лавочка нагретая солнцем и удобная, вставать не хочется. Которые шутят: — Сигареты не курят, ими травятся. А потом вдруг говорят, будто на одной высоте, будто на дискаче и бухло ударило в голову: — У тебя красные глаза. Я подумал, что должен подойти. Дружку своему долговязому Кирилл бы сказал это смешное «Так долго дрочил, что от усердия капилляры полопались», а сейчас не хочется, даже если правда. А сейчас давит и душит, как жаба и первая кровь на асфальте, и Кирилл слитным движением поднимается, хватая незнакомого Илью за ворот толстовки, и подтаскивает к себе, так, чтобы злобно дышать и кривить губы ему в переносицу. А он, сука, не вырывается, стоит тополем, что даже бычить не хочется. — Съебал бы ты, пацан, пока есть чем, — Кирилл выплёвывает едко, гулко, как в пещеру, а от стен эхо, и сотни своих же слов обратно летят ножами-бабочками. Голубиной сизостью чужих спокойных глаз, как будто ему, Илье, как потом узнается, ни разу не ссыково. — Съебал бы, но жду кое-кого. Не то чтобы стало неловко. Если бы только потом из-за кое-кого, так мол и так, вот твоё дело-тело, душенька, забирай и пиздуй в рай. С женщинами у Кирилла разговор короткий и пиздец нелепый. Но пока ничего не случилось — Кирилл Илью отпускает, а тот отходит и через три метра на колено падает у клумбы, как когда в фильмах предложения делают, и тюльпаны эти бесячие разглядывает, большие, как церковные колокола, и сочные, с тяжёлыми головками; прямо как у Кирилла, такую держать трудно, обратно на лавку хочется, ближе к центру земли, и сидеть, уставившись в одну точку. Сигарета, так и не выпущенная из правой руки, обратилась столбом пепла, и это немножечко грустно. Кирилл выкидывает окурок в мусорку неподалёку, не промахиваясь от большого опыта, и не достаёт из полупустой пачки ещё одну, потому что кризис, сам виноват, нужно было делать дело, а потом уж тягать всяких за воротники. Всякие продолжают насыщаться дворовой красотой, да и хуй и иже с ними, вот только глаза всё равно против воли косят на чернобурый затылок, но всё равно ведь в одну точку смотреть, так почему бы и не туда? Они что, за одной партой сидели, и на дискаче, когда бухло ударило, полезли долбиться в дёсна? От этой мысли не противно, а очень противно-неловко, как когда несёшь хуйню очевидную. Через три липких минуты из подъезда близлежащего показывается Таня, и это мило, пока она не говорит: — Ой, Илья, уже пришёл? И, так как это первое, что она говорит своим улыбающимся ртом, Кириллу становится ну просто по-человечески обидно. Илья — Илья! — улыбается в ответ и поднимается, чтобы с ней, с Таней, с Кирилла бывшей, пообниматься. С таким ебалом очаровательным, ну искренне хочется въебать. Таня говорит: — А. Кирилл. Болтаете? В смысле, это всё, что она говорит, и Кирилл отворачивается к трухлявой двери, лишь бы не иметь обязательства отвечать. Он, блять, помнит, как они лизались за гаражами под Гаражом, он не должен комментировать, «болтали» ли они с её новым хахалем, даже если разошлись совершенно мирно и незаинтересованно. И через несколько минут снова расходятся: Таня с Ильёй куда-то растворяются в арке за Кирилловой спиной, а сам он остаётся на месте. Знакомая ситуация. По мимолётной привычке взгляд возвращается к клумбе — а на ней вместо одиннадцати цветков только шесть, вот блядство. Кирилл знает, что тюльпаны Таня не любит, поэтому первые мгновения злорадственно радуется, а потом… Цветочки, бантики. Явился, блин, не запылился. Пять красных церковных колоколов лежат на лавке, прямо совсем рядом, так, что отпрыгнуть хочется, а потом заматериться долго и протяжно. Зенки красные и тюльпаны тоже красные, поэтично, а из голубого — не суть! Пока рядом никого — а Кирилл оглядывается — он аккуратно берёт рассыпающийся букетик в руки и долго смотрит на него, как на бессчётное чудо света. На слюнявую кровь не похоже, на разбитое сердце — тоже. В последние мгновения их отношений Таня сказала, что больше она не встречается с парнями. Вот же ж блять. Пазл складывается больше как пасьянс-косынка, то есть просто, в одного, остальные уже всё поняли. Кирилл уходит домой только для того, чтобы поставить цветы в вазу с водой — похуй, что скажет отец — и быстро возвращается во двор, чтобы совсем ничего не пропустить; потому что хочется спросить. Не «спросить» с прокуренным горьким ртом и кулаками наготове, а скорее Спросить. «Что за хуйня?» Мягко так, Всё ещё горько, потому что обратно никак, Но мягко.