А из нашего окна

«Поцелуй меня, я вспомню, как мы хорошо знакомы.»

Это сухо, муторно и противно — Илья продирается сквозь сон, как через натянутую, липкую плёнку, не слепок, не копия, не записи. Просто и бесцельно. Пациент Н.М. бы рассмеялся, ну, если бы успел. Николь, ну как с этим жить? Просыпаясь, Илья с привычно-непривычным интересом оглядывает комнату, скользит по мрачноватому постельному белью, по скучным обоям, по мебели, совковой и икеевской вперемешку. Светлой, деревянной. Ковров на стенах не висит. Иногда ему нравится, но чаще — нет. Не из-за ковров, в смысле, а просто странно это как-то всё. Исключительно механическим движением он нашаривает гладкий пластик телефона под подушкой, удивляется немного, кто вообще так делает. А он и делает, наверное, и он… Блокировку Илья снимает отпечатком пальца, на мгновение экран виснет, а потом открывается какой-то текст. Время от времени Илья его читает, но не всегда. По настроению. По тому, какая погода за окном, и как громко ругаются соседки сверху, злобно топая игольчатыми каблуками — Илья отчего-то не может вспомнить, как их зовут, и потому не сыплет проклятиями. Новенькие ещё, наверное. Чаще всего, он откладывает телефон и идёт завтракать, а бывают дни, когда он совсем не ест по утрам, потому что ему кажется, что никто так не делает. Сегодня, конкретно вот так, в этот день, когда текст не прочитался, когда безымянные соседки топали, а за окном было тихо — Илья не нашёл в себе желания завтракать, лежать, смотреть что-то, и потому решил выйти. Это кажется восхитительно-опрометчивым, резким, шустрым, но проблема в том, что он минут двадцать ищет ключи, находя их по итогу на вешалке-крючке в прихожей. Он, Илья, спорит с собой, потому что никогда бы так не сделал, не сегодня, это точно, да вообще никогда. В своём воодушевлённом состоянии Илья не додумывается даже переодеться. Погода за окном, которое на глаза попало мимолётом, светлая, тёплая, а на Илье как раз мягкие спортивные штаны и чёрная футболка с маленькой дырочкой по шву, сзади, на том самом месте, которое видно, если хорошо расправить плечи, но Илья о ней почему-то не вспоминает, но всё равно сильно спину не распрямляет. Бессознательная, это точно. Во дворе его, сереньком, неприглядном, Илья замечает какого-то человека. И человек этот, ответно заметив его, вдруг встаёт, толстовку оттягивая, там, где воротник, будто ему плохо дышится, непринуждённым, но быстрым шагом подходит к Илье. — Сигаретки не найдётся? Илья отвечает, что не курит, а потом опускает руку в карман штанов и находит смятую пачку. И как не выпала во сне? Удивлённо вытягивая её на свет, Илья протягивает картонку человеку, парню, сегодня целиком. Сегодня он не курит. Парень смотрит вроде и благодарно, но будто что-то ещё сказать хочет, и долго не может найти, что именно. У него губы напряжены до белой каёмочки, но мышцы стянутыми не кажутся, только немножечко дрожит одна, мимическая, у самого крыла носа. У парня очень короткие чёрные волосы и широко посаженные глаза, которыми он Илью оглаживает с каким-то фанатичным, но мало заметным энтузиазмом. Нужно, чтобы стало жутко. Хочется. Но почему-то не становится, и Илья продолжает глупо стоять и смотреть в ответ, будто в зеркало — плюх, и скрылось, потонуло нечто важное. Откуда у Ильи сигареты? — У тебя есть время? — спрашивает вдруг наконец-то парень, и голос его кажется таким вышколенным, будто по форме отлит, — Если хочешь, мы могли бы прогуляться. Что это был за текст, почему Илья его не почитал; почему его телефон не запаролен, он же точно, точно делает это? Дыхание учащается, становится щекотным в носу, будто предвещает рефлекторные слёзы. Илья уверен, что не слышал вопроса, но почему-то отвечает на автомате: — Я не занят. От этого начинает болеть голова, становится дурно, тошно — через плёнку, через время и жизни. Что за человек перед ним? — И я хочу. Откуда он у Ильи? Зеркало — Илья видел хоть одно в квартире? Зеркало. Плюх. Что за человек перед ним, и… Паника лезет наружу, ломает кривые бровей и затапливает рот вязкой слюной. А против, напротив, у человека этого незнакомого, у парня, у зеркала, растягивается лицо в несмелой улыбке. Он говорит вдруг: — Всё хорошо, чувак. Говорит, шелестит голосом, до странности знакомым, до дыма, до ужаса осознания — не сегодня — улыбается: — Всё хорошо. Пойдём домой. Илью передёргивает от отвращения, плохо, хорошо, страшно, он отскакивает на несколько шагов и смотрит диким зверем, исподлобья, брови затекли хмуриться: — Откуда вы меня знаете? Даже если и не назвал по имени, то кажется, видится, слышится, что мог. А у парня, у человека, вдруг глаза трескаются. Прямо так, по другому и не скажешь, и на Илью такая вековая скорбь выливается, что на мгновение становится нелепо, неловко и очень стыдно. Очень жаль — что не поел, не умылся. Что проснулся вот таким, удивленным, сбитым с толку. Разве за это можно извиняться?! Илья не идёт домой, не ведёт, потому что должен вопить инстинкт самосохранения, но садится на лавочку, широкую, косую, с мусоркой под боком и тюльпановой клумбой невдалеке — откуда она тут? Парень-человек садится рядом. Илья не спрашивает его имени, хотя и очень хочет, но просто не может подобрать тех самых слов. Несколько минут они молчат, но не могут прекратить смотреть друг на друга, будто не в силах наглядеться. Человек — уж точно, у него разбитые глаза льют восторженность, Илья знает, что его сердцу следует заколотиться чаще, и вдруг с удивлением обнаруживает, что бьётся оно всё это время широким и мерным образом, совершенно привычно. Илья уверен, что не ест по утрам, но его живот вдруг прорезает острой болевой судорогой, имеющей отражение прямо на лице — парень-человек вдруг вздрагивает, как от меча обоюдоострого, и смотрит с таким волнительным выражением, которое удивительно подходит его чертам. — Может, всё-таки домой? — интересуется он обходительно. Илья смотрит на него несколько секунд, ищет что-то опасное, но не находит совсем ничего — ничего, чему должен был бы противостоять. Быстро и слепо кивает головой, будь что будет и солнечный трепет внутри, когда он, человек, встаёт, и глядит на Илью сверху-вниз под таким идеальным углом, и протягивает руку помощи. Илья совсем не беспомощен, но принимает её. Человек не курил — зачем ему сигареты? Зачем они Илье? Когда они оказываются в квартире, Илья как-то невнимательно оставляет ключи болтаться в двери. Человек достаёт их, вешает на крючок. Отряхивает демисезонную куртку, брезентовую, чёрную, которая висит рядом. Прячет в её карман смятую пачку, пытается незаметно, но Илья всё равно замечает. — Что ты делаешь? — спрашивает, и это «ты» отдаётся сладкой болью во всех конечностях, в каждой клетке, морской бой и «мимо-ранен-убит» на подкорке, откуда это, боже? Человек не говорит совсем ничего. Он самовольно гасит свет, подходит к Илье недвижимому, и вдруг склоняется единым движением, впечатываясь губами в него, втискиваясь куда-то внутрь. Не нужно. Илья отпихивает его моментально, не успевая почувствовать хоть что-то. Судорожно тянется к собственному перекошенному рту, и хочется по роже дать, а рука не поднимается. Парень-человек выдыхает совсем измученно, будто у него столько, столько всего за плечами — а он ими Илью и закрывает, самому же, Илье, плечи не расправить, дырка. А через неё утечёт всё, исчезнет из жизни, как сон. В полутьме его лицо кажется дымчатым, лишённым контраста. Илья пытается вспомнить что-то, хоть что, пытается понять, почему, ну почему ему не нужно драться, бежать, прятаться. Не нужно, не можно — не хочется. Он глазами блестит так долго, с места не сдвигаясь, что человек подходит снова. Тянется — не губами, не дико. Руками. Протягивает что-то. Илья несмело принимает клочок плотной бумажки, матовой, сложенной. Раскрывает, разматывает его. На бумажке — не текст, больше нет, Илья же редко читает. Там фотография. Удивительно чёткая и красноватая, будто на плёнку сделанная, у которой срок годности истёк. Семь человек — и кто-то за кадром — Илья понимает, не пересчитывая. С удивлением обнаруживает себя, в той куртке коридорной, вешалочной, и на плече у него — рука. Не призрачная совсем, не страшная, к плечам крепится, к телу. А тело к голове. Илья моргает неуверенно, взгляд на человека поднимая. Голова. Та же. Возвращается к фото. Прямо возле головы этой, у улыбающегося лица, маркером подписано — Кирилл. Ки-рилл. Человек кривится болезненно, будто пытается сдержать что-то, но нечего же, незачем, Илью уже затопило. Запоздало он разглядывает остальных людей, парней, девушек, все подписаны, даже его веснушчатое лицо — на самый крайний случай. Такое уже было, но не сегодня — но Илья об этом не знает. Зеркало. Смотрится в зеркало — в единственное, которое есть в его доме. — Ты узнаёшь это? — спрашивает дрожаще Кирилл, — Ты сам подписывал, Илюш. В самом начале. Илья не узнаёт собственного почерка. У него вдруг мысль прорывается шалая, что раньше это занимало меньше времени. Он вновь смотрит на человека-Кирилла, но не может сравнить, сопоставить, вспомнить совсем не может. Фото — да. Фото тоже не помнит, но с ним легче, оно не напиздит, в отличии от внутренностей собственных. Илья перепугано отходит на шаг, шажочек, а Кирилл следом идёт. Не очень настойчиво, без жажды агрессировать и убеждать. Очень извинительно-отчаянно, как больной; будто не может по-другому, по-своему как-то. Только вместе. Останавливается Илья только вжимаясь спиной в стену. Снова хочется ударить, привычно — привычно! — до слёз, но руки как обескровленные, виснут вдоль тела. Руки на Кирилла, улыбающегося, подписанного, чужого, незнакомого, совсем не поднимаются. Поэтому Кирилл, хотя бы уже Кирилл, целует его снова. Илья не может вспомнить, должно это ему нравиться или нет, возбуждают его женщины, мужчины, насилие, чулки, беспорядочные половые связи или тот момент, когда его губы рефлекторно раскрываются, не от книжного, фильменно-насильственного и жертвенного, а от того что это Ки-риилл, тягуче, тянуще, ладонями в волосы, в ткань футболки, в самое сердце — раскрыть и его скрипучие створки. Илья отворяется-отлипает с едва уловимым стыдливым стоном. Никак, никак. Не вспоминается, совсем, ни капли, ни по фото, ни от чувств — а это чуть гадко, когда руки чужие. Всё на лице написано. Напротив, в зеркале, в глазах, в лице, готовы разрыдаться. — Меня зовут Кирилл. Илья вдыхает прерывисто, звучно, и только тут осознаёт, что есть зеркало. Тоже почти плачет. — Я понимаю. Губы трясутся нервно, сердце наконец-то тоже. Чувствует, глухое. — Но я не помню, что это значит. Кирилл тянется вновь, вперед, руками, губами, сердцем таким же, фотографиями, пазлами, склейками. Слепками жизни. Раньше ведь выходило! Очень, очень нужно напомнить, хотя бы до заката. Раньше у Ильи получалось не спать по нескольку дней, записывать всё, перестраивать, чтобы глупому себе было удобнее. Рассовывать сигареты, зажигалки, жвачки по карманам, лишь бы было, с чего начать диалог. Раньше он Кирилла узнавал болезненно, но быстро, и сразу на шею кидался, вжимался всем телом, бедненький, убегая из ночного кошмара забытия, плёнкой окутывающего всё сущее. Николь, ну какого чёрта, почему ты не предупредила?! Кирилл пытается сделать всё, чтобы с непривычки — боже — Илье было не страшно. Он трогает его медленно, слой на слоем, но с каждым днём их всё больше. Кирилл не знает, когда Илья забудет, что такое телефон. Фото. Что нужно отключать воду и газ после использования. Когда забудет дышать. Кирилл правда не знает, поэтому просто пытается быть рядом всё время. Вроде бы, это помогает. Илья за него не цепляется, не сегодня, «может, потом», и почти не отвечает, только мышцы у его лица напрягаются, как когда прыгнул с вышки, и чем ближе к воде — тем страшнее. Как от чего-то неизбежного. Кириллу тоже, тоже от этого противно, но остановиться он больше не может. Ему тоже, совершенно зеркально неизбежно. Не хочется — чтобы Илья смотрел, как на пустое место, чтобы на «вы», «не помню» и губами дрожащими, жаждущими не отвечал. Может, по-другому? Не выверено, точно, прописанными фразами и алгоритмами — Илья не машина, но Кирилл же тоже. Когда они оказываются в спальне, когда Кирилл их туда затаскивает почти, то сам быстро ложится на незастеленную кровать — как знал — и Илью утягивает следом. Больно клюёт его в губы, в щёки, в шею, а потом вдруг отрывается, опрокидываясь на спину. Смотрит горячо, жаждуще, даже не романтики, а просто, просто… Илья извечным движением поднимается на колени, до визга привычно оставляя ладонь болтаться-лежать на чужой груди. Быстро качает головой, стряхивая наваждение, и щёки у него такие красные, и невидные уши, и волосы рефлексы рыжие оставляют на лице. Кажется, будто он готов умереть прямо сейчас. Тело не предаёт, оно слушается, только с сознанием беда. Илье до одурения пластилиново, время растягивается, плавятся от неземного жара стены, ткань под пальцами, а под тканью кожа, а под кожей — Илья. Зер-ка-ло. Всё ещё противно — на внутреннем уровне, будто своё тело не своё, и то, которое Кирилл трогает — тоже не своё. Оно Кирилла и есть, идеально ему подходит, ладони ложатся на бёдра, как влитые, а нос утыкается в яремную впадину; не смог дождаться. У Ильи диссонанс, он не понимает, где есть, где нет, где холод, воск, пластилин. Он хотел бы, чтобы всё было по насилию, но тянется сам — даже не к Кириллу, не с кофте его, не к коже, а к тому себе, что под этим всем закопан, зарыт, не истреблён ещё. Очень, очень хочется. Илья почти срывает с Кирилла одежду не потому что хочет тело, а потому что хочет душу — одну на двоих. Русалочка, принц, только вместо шлюшки-принцессы собственная болезненность, а вместо кинжала… Наверное, это больно — Илья не помнит. Не спрашивает, потому что забывает, на каком языке говорить, хотя знает только один. Они сливаются не по книгам, а больше по газетному клочку, обрезку, серому, с «двуспинными чудовищами» и злым отчаянием со всех сторон. Илья не сказал бы, что вспомнил, что именно его возбуждает, но, возможно, это. Ему всё ещё немного неприятно, скользко и липко, и на голой коже у Кирилла от него остаются такие красные следы, которые тают через минуту. Гадость. Кирилл ставил лучше, сиренью, на шее — Илья вдруг поражённо затихает, укладывая туда кисть, и ощущает фантомную, нестерпимую боль. Этого не было сегодня. Это было раньше. Во времена той фотографии. — У тебя антероградная амнезия, — говорит Кирилл в следующую секунду после того, как Илья кончает, говорит скупо и чётко, будто слова эти у него под веками выбиты. — Ты не помнишь событий, произошедших после начала заболевания. И, кажется, она прогрессирует. В его голосе холодная, горькая усмешка. Сделай он предложение сейчас, избей, прирежь — на следующее утро Илья проснётся, не помня совсем ничего. — Я помню тебя, — вдруг говорит Илья. Кирилл лыбится: — Надолго ли? А потом понимает вдруг, сердцем понимает, всем телом и щекой, в которую прилетает сухой поцелуй Ильи, что годы могут сменяться годами, могут рассыпаться в прах города и гореть синем пламенем вселенная, но каждый божий день Кирилл будет находить себя у подъезда Ильи, ровно в то самое время, как он будет выходить. Даже когда сам умрёт. Даже когда Илья. Потому что цветы, минусы, фоточки и браслетики. Потому что лю-бовь.