А из нашего окна

«А мы крадёмся босиком, под звуки насекомых…», насекомые делают цыр-цыр, а мы смеёмся.

Что бы не засовывали Кириллу в сердце — он впитывает всё, навеки запечатывая в себе каждую мелочь, которую когда-либо полюбил. Это могло бы быть грустно, но речь о папье-маше. О мультфильме «Тачки». О грозе, солнце, дыме, который исходит, когда горят эти противные серо-голубые тетради по алгебре и началам анализа, которых за год копилось с полдюжины. Кирилл держит в себе, очень любит справочники. Голос матери. Илью — Илью сложно не любить. Детство. Поэтому он правда, искренне радуется, когда ему предлагают посидеть с Таниным чадом. Ну, в смысле, не прям с пиздюком её. С сестрой. Маленькой и вертлявой, лопоухой, громкой, какой и должна быть девочка в пять лет. Удивительно прямой. Они познакомились, они, Кирилл с девчонкой, с Альбиной, когда он ещё встречался с Таней. Он неловко называл её, не которую свою, Алей, а она смешно супилась, топала ножкой, обутой в красный носочек, по полу гостиной, и куда-то убегала. А потом начала приносить раскраски. Куклы. Плюшевых зверят — их Кирилл, возможно, полюбил даже больше Тани. Поэтому они расстались — с Таней, не с Алей. Так что, наверное, выбор был невелик. Потому что Тане, прямо с родителями, прямо всей семьёй, исключая Альбину, срочно понадобилось уехать на несколько дней, и всё, что пришло в её бесспорно красивую и дурную голову — это написать Илье. Ну, Илье. Который прячется от детей. Потому что, по логике, это обязательно, первым же транзитом дойдёт до Кирилла, а Кирилл же — «Тачки», куклы и очень чёткая речь, чтобы без сюси-пуси, «чтобы слышала, как правильно» — идеальный вариант. Так и получилось. Самому Кириллу Таня бы не написала. Поэтому он и говорит — «ему предлагают». Илья ему предлагает, «блять, пожалуйста», «я же умру», «Кирилл, нахуй». По итогу они приходят вместе, конечно. Илья забирает ключи и всё такое, а Кирилл забирается в комнату Али тихим шагом, и она, увидев его, вопит вне себя от счастья. Илье становится страшно. Но, по итогам сухим, не особо-то он в этой сделке-передаче и нужен, а от этого почти обидно. Ключи остаются в двери, а полученные от матери семейства инструкции неприятно тяжелят голову, не желая укладываться там ровными рядами. Но, вроде, и не надо. Крики-визги закончились, девка вроде что-то упоённо рассказывает, тыкая Кириллу в нос какими-то картинками — Илья видел, когда проходил мимо, направляясь в зал, в гостиную, в которой были и носочки, и бантики, и… романтика. От странной вспышки ревности Илью передёргивает, перетрушивает всего. Он вообще-то не часто задумывается о Тане, о Кирилле и Тане, о том, что, как, в каких позах — да блять! В смысле, Таня хорошая, клёвая, и Илье бы не хотелось злиться-обижаться на неё за то, что когда-то она была почти счастлива с его мужиком. Но это всё, конечно, гадостность не умаляет. Помогает только противное, склизкое, на самое ухо изнутри: «А он с ней счастлив не был». «А со мной — да?» Как только Илья садится на диван, в комнате появляется какая-то нелепость. А ещё — Аля. Смотрит наивно-оценивающе, и на Кирилла поворачивается вверх, мол: «Кто это?» — А это Илья, — сообщает он, и этот Илья щурится, типа: «Ну и как ты это нахуй сделал?» На такое Кирилл не отвечает. — Он будет сидеть с нами. Ты же не против? А это и есть залог успеха — делать вид, что слушаешь, что от собеседника что-то зависит? Аля насторожено, медленно кивает. Ещё бы. Илья сам в ахуе — ну, а вот если бы ему Кирилл такое сказал, ещё тоном этим главное ласковым, думающим — что бы было? Полиамория? А вот хуй, «клёвая» она «клёвой», может даже очень хорошая и готовит вкусно, и вагина у неё крутая, и даже если и не вагина, и даже если член, и если всё вместе — Илье похуй. Кирилл — его. Только его. Ну и, может, какой-то пиздючки ещё, не совсем категорично, всё-таки когда ей стукнет восемнадцать — Кирилл будет старше Христа. Если доживёт. И, так как с гениталиями и «хорошей» Илья разобраться сейчас не может, то остаётся найти дорогу на кухню. Типа он тоже готовит неплохо. И зачем-то соревнуется с вымышленной Таней, живущей в его собственной голове, потому что настоящей на это всё творящееся действительно похуй. «А что, если с ней объективно лучше?» Илья чуть-чуть замирает. По правде, ему ведь даже не нужно было приходить, с женственно-красиво-дурной стороны Тани это была лишь формальность, но ведь… Ну как так? Ну разве можно Кирилла, парня, человека, отпустить в то место, где когда-то он был возможно немножечко счастлив, и совсем не волноваться? Илья так не может. Если родная земля лечит, то откуда уверенность, с какой именно породнился Кирилл? Может это Илья — болезнь? Может с Таней, с худой, узкой, высокой, с белокожей, нежной — может это с ней было хорошо, вот так хо-ро-шо, до зубного скрежета и закатанных глаз, а ещё до конфет, букетов и поблажек. «Но они же расстались». «Но могут сойтись». В итоге яичницу Илья жарит очень нервно. Немного раскрошившейся от неправильного удара о столешницу скорлупы попадает в сковородку, а он этого даже не замечает. Взбалтывает вилкой слишком агрессивно, немного царапая покрытие. А вот и пусть! Чуть не путает соль и соду, кто вообще их ставит в одинаковые баночки? Не то, чтобы всё красиво получается, о «вкусно» вообще большой-больной вопрос. Илья вздыхает, но не над посудой. Ну вот а что в нём хорошего? Глаза-гляделки на выкате, голос как будто ещё ломается, всё тело пятнится рыжим. Объективно — не Таня. Лучше-хуже — уже другое; но, наверное, всё-таки хуже. Таня же вон какая, отличница, на танцы балетные в детстве ходила, значит точно лёгенькая, как пёрышко. Её стопроцентно было приятно на руках таскать, пусть бы она и повизгивала по-детски, но Кирилл же такое любит. А Илья на руки совсем не даётся. Тяжёлый. Глупый — не дурной, не «дурашка» же, не мило. Господи боже, ну зачем всё это? Действительно — зачем? Когда Илья с горечью раскладывает всё по тарелкам, когда берёт по одной в каждую руку, про себя с собой договариваясь, что мешать не будет, поест на кухне, когда идёт, когда до проёма дверного остаётся несколько секунд — вдруг останавливается. Слушает немножечко неправильно, стыдливо. — А ты кому браслетик делаешь? — спрашивает Кирилл. Ну, конечно. Илья может представить это аляповатое «А давай я тебя научу…» и чуточку улыбается. — Маме, — моментально откликается Аля. — А я Илье, — совершенно также. А у Ильи сердце вырывается из груди нахуй. — Этому?! — восклицает Аля с таким звуком, будто брезгливо, непонятливо кривится. Вот ведь мелкая… — Этому. — отвечает Кирилл и, видимо, прочитав немой вопрос, объясняет: — Вот ты почему маме браслет делаешь? — Потому что я её люблю. По ощущениям, Кирилл улыбается мечтательно. — Вот и я поэтому. Действительно — и зачем всё это было? Илья возвращается в кухню, не проронив ни звука. Раскладывает все три тарелки по обеденному столу. Зовёт. Таня пиздатая, конечно. Хорошая. По правде, у неё только один недостаток — Кирилл её не любит. А Илья реально, по правде хуже. А ему вот браслетики плетут.