Крылья

Поттер устало опускает тяжелые веки — затылок со стуком встречается с холодной шершавой стеной. Последний курс школы. Все вокруг бессовестно и беспардонно счастливы. Даже его друзья — те самые, что прошли с ним войну, нашли в себе силы жить дальше и радоваться каждому дню. Друг другу. Даже Рон, потерявший брата. Даже слизеринцы, потерявшие все, и те иногда смеялись. Редко, конечно. «И не все…», — эту мысль Гарри отгоняет подальше, клятвенно обещая себе подумать об этом позже, прекрасно зная, что все равно сможет думать только об этом. Будто находя свое спасение в чужом горе. Свое спасение — и свою смерть. На этот раз настоящую. Национальная гордость, Золотой мальчик. Как там еще? Гарри Поттер, спаситель всей волшебной Британии. Его тошнило от всех этих титулов. Он не понимал, какая может быть школа, какая вообще может быть жизнь теперь, после… После всего. Какое право он имеет жить и учиться, если Фред гниет где-то в гробу? Если Джордж так и остался — ходячий мертвец, тень прежнего себя, оболочка без души. И чья же это вина, позвольте узнать? Разумеется, все твердили, что не его. Но Гарри было уже все равно. Все, слишком занятые тем, чтобы судорожно нагнать чуть было не утерянное навсегда счастье, давно смирились и перестали обращать внимание на то, что все вечера Поттер проводил не в гостиной. Даже Гермиона, сперва пытавшаяся его образумить, сдалась. Последнее, что она сказала ему, отчего-то отпечаталось в воспаленном разуме так сильно, что он никак не мог забыть ее слова. «Мы все потеряли что-то на этой безумной войне». Он знал их, эти строки. Слышал где-то давно, в прошлой жизни — по-настоящему в прошлой. После этого Гордость Нации потратил неделю на то, чтобы снова раздобыть маггловский плеер и на повторе крутить, крутить одно и то же, так и не признавшись себе, что ассоциация у него возникает лишь одна. Тошнотворная мысль, которую он так старательно отгонял от себя, вернулась, не прошло и десяти минут. Поттер, который, казалось, скоро точно сольется со стенами Астрономической Башни — дани его одиночества и последнее пристанище Дамблдора — поплотнее кутается в мантию, так и не переставая дрожать: то ли от холода, то ли от давно расшатанных нервов. «Слизеринцы улыбались не все» — и перед глазами, привычно, как последние… три? четыре? года возникает бледное мраморное лицо, исхудавшее, а от того только более точеное. Глубокие синяки под глазами, такие же, как у него самого; отросшая белая челка, прикрывающая погасший взгляд. Малфой после войны не улыбался никогда. Он был похож на уничтоженное произведение искусства, на обезображенную скульптуру, на призрак. Видит Мерлин, Поттер старался. Старался на суде — и отвоевал для него совсем малый срок в Азкабане для обоих родителей, старался на войне — так и не сумев позабыть серые озера глаз, в которых с началом войны осталась лишь сталь и боль. После войны он тоже старался — не смотреть, не замечать. Но так и не смог оторвать усталых зеленых глаз от него. Только от него. Когда-то, еще до войны, Поттера это смущало и пугало. Малфой ведь парень! Разве может кто-то твоего пола вызывать столько?.. После войны ему стало все равно. После войны его вообще мало что волновало — особенно рассуждения на тему, откуда могли взяться чувства. Они были всегда — с первой их встречи. И, если честно, глупая, призрачная надежда, которую Гарри упрямо старался забыть, была, пожалуй, единственной причиной, почему он еще не сделал шаг с чертовой Астрономической Башни. Так что каждый вечер Поттер — изломанная послевоенная игрушка Министерства — закутывается в мантию, прислоняясь к ледяной стене Астрономической Башне и молча сидит по многу часов. Думая. Вспоминая. Сперва, разумеется, о погибших. Обо всех, кто умер по его, Гарри, вине. Но однажды, в один из бесконечных вечеров, он понял — вид Малфоя, оставшегося в живых, но, кажется, лишь условно, делает ему гораздо больнее. А под закрытыми веками то и дело вспыхивают фрагменты такой далекой жизни: и горящие глаза, и казавшаяся мерзкой ухмылка, и столько силы, столько детского совсем задора, и совместные погони за снитчем. Поттер готов продать душу еще раз, чтобы все это вернуть. Чтобы не видеть больше его смертельной бледности, худобы и застывшего в глазах страха. Чтобы не желать: обнять, прижать к себе. Отогреть. Защитить. И, может, почувствовать себя живым. Последнее, впрочем, маловероятно — усмехается про себя герой войны. И снова, снова прогоняет от себя одну и ту же навязчивую мысль, крутящуюся в голове вместе с поставленной на повтор песней. «Где твои крылья, которые нравились мне?» Малфой именно так и выглядел — как ангел, которому вывернули крылья, оторвали с корнем. Лишили возможности летать, надругались над честью. Сделали его жизнь бессмысленной. И от этого Гарри становилось почему-то так тошно, так больно, что он только и мог, что крепко, до желваков сжимать челюсти и крепко зажмуриваться — и все равно видеть только одно. Его. Смеющегося. — Подвинься, национальная легенда, — раздается над самым ухом, заставляя Поттера по старой военной привычке подорваться в ту же секунду. А потом недоуменно потереть глаза, чтобы убедиться — это не сон. — Чего ты уставился? — ломко звучит сверху, и голос у Малфоя такой же разбитый и тихий, как он сам, — не тебе одному хреново. Двигайся, говорю. И вопросов, которых должно было быть так много, почему-то не возникает. Словно Поттер уже давно не мог ничего решать. Словно сил уже не осталось. Словно война стерла последние недопонимания, оставив только их — пустых и сломанных. Малфой усаживается рядом — прямо на холодный пол! А раньше бы только нос воротил. Прижимается худым боком, словно в поисках тепла, глядя перед собой совершенно пустыми глазами. А потом вдруг молча, не сказав ничего, утыкается лбом в плечо Поттеру и так затихает. И Гарри это кажется отчего-то таким естественным. Таким правильным — словно давняя мечта исполнилась, словно все стало на свои места. Впервые после войны. А сил задавать вопросы так и не возникает — да и вряд ли Малфой, у которого едва хватает энергии, чтобы поднимать себя с кровати утром, смог бы на них ответить. Даже в страшном сне он не нашел в себе смелости признаться Поттеру: чего стоила ему вся эта война. Чего стоило ему не сдохнуть от страха, что Золотой Мальчик, давно уже не раздражавший, может погибнуть — и заодно заберет с собой и его жизнь, потому что какой вообще смысл в мире без него? Чего стоило ему удержаться, не провести куском битого зеркала по отвратительной метке чуть сильнее, чтобы закончить всю эту муку. Чего стоило — вымотаться настолько, чтобы без объяснений прийти к нему. А Поттер понял все сам. Отчего-то Драко это совсем не удивило. — Где твои крылья, Малфой, — хрипло интересуется Поттер, будто заговорив впервые за долгие недели, — где они? А Драко, так и не найдя в себе ни сил, ни желания оторваться от теплого рукава, настороженно хмурится — словно что-то заинтересовало его на самом деле — достаточно для того, чтобы задуматься об одном дольше пары секунд. — Какие еще крылья, Поттер? Контузило тебя, что ли, на войне, — по старой привычке бурчит он куда-то в запачканный пылью, но оттого только более родной рукав и поудобнее устраивается, плевав на все приличия и желая только согреться. Хоть раз. Последний. А там — пусть хоть до смерти смеется. И отчего-то знает, что Поттер смеяться не будет. Видит по его усталым глазам. По чертовым зеленым глазам, в которые не мог перестать заглядывать. Гарри, услышав старую издевку, слабо усмехается, не представляя, как можно объяснить внезапно появившемуся слизеринцу, что он имел в виду. Сколько мыслей было в его голове. Но тот, будто все понимая, приподнимает голову, наградив долгим болезненным взглядом, и развернувшись, прижимается к боку острыми лопатками, проступающими даже сквозь мантию. — Как видишь, Поттер, — блекло шепчет он, — от них ничего не осталось. Как и от твоих, я же прав? Поттер, вместо ответа, только глубоко вздыхает, словно решаясь — и сильными руками прижимает Малфоя к себе, закутывая в свою же мантию. Мгновенно становится тепло. — Исхудал совсем, — нежно и тихо говорит он, — и холодный. Ты когда вообще последний раз грелся? Слушай, Малфой, не уходи, а? Глупость, конечно. Но не уходи. И в голосе его было столько смертельной усталости, столько безразличия и бесстрашия к новой боли, к отказу — а еще почему-то столько горькой нежности, что Малфой не выдерживает — и позорно для самого себя коротко всхлипывает. Не объяснять же Поттеру, что он единственный за всю его жизнь, кто просит его остаться. Давний школьный враг, постоянный гость его снов, несбыточная мечта. Разбитая, выброшенная кукла, не боящаяся ни боли, ни смерти. Просит его остаться, словно ему это действительно нужно. — Пожалеть меня решил? — тут же ощетинивается слизеринец, но снова как-то тускло, по инерции и старой привычке, — проваливай, Поттер. — Ага, — кивает тот головой, — а что плохого? Я был бы рад, если бы меня… Да неважно. Просто оставайся. С тобой тепло. И я готовить умею, — как-то невпопад выдает гриффиндорец, и Драко невольно улыбается, вопреки своим словам пододвигаясь поближе и пристраивая постоянно ноющую от недостатка сна голову на широкое плечо. — Если бы тебя пожалели, да? Фанатки надоели? — Отвали, Малфой, ты понял, о чем я. Драко только молча кивает. Солнце постепенно прячется за горизонт, окрашивая небо в синий — цвет — Поттер уверен — крыльев Драко. А они так и остаются сидеть. Вдвоем. Разломанные, разбитые и уставшие после войны. Сидеть рядом, упираясь теплыми боками. И впервые за все это время у обоих — национального героя и бывшего пожирателя — на лицах застывает расслабленная улыбка. Словно появляется надежда. Словно есть, откуда взять силы.