Крылья

Гарри запускает пальцы в нагретую солнцем траву и, блаженно улыбнувшись, подставляет лицо теплым лучам. Воздух почти звенит от жары, и он, одетый только в легкую футболку и шорты, все равно чувствует себя немного подтаявшим. Подтаявшим, но очень, очень счастливым. Два года назад он думал, что война никогда больше не отпустит его. Что жизнь никогда не обретет прежний смысл, а он так и останется разбитым, пустым, ненужным. Впрочем, так и случилось бы, не приди на его Астрономическую Башню однажды Малфой. От одной этой фамилии в груди разливается чувство, которое греет гораздо жарче летнего солнца. Хитрый Хорек, подобравший его, почти умершего, почти растворившийся сам, быстро отогрелся у него за пазухой, пригладил шерстку и вернул себе нахальную ухмылку и горящий взгляд. Впрочем, быстро ли… Гарри вспоминает все, что произошло за долгие два года. И внезапно завязавшиеся отношения, которые просто случились — без договоренностей и формальностей — и стали их единственным спасением, и сжимающегося в темноте и судорожно всхлипывающего в его объятиях Малфоя, и прохладные пальцы на своем лбу после ночных кошмаров, и тревожный взгляд через весь Большой Зал — такой привычный и родной. Он тепло улыбается воспоминаниям об их перепалках, и о том, как им пришлось бы объяснять всем, что между ними, не возьми Драко его за руку — крепко, на виду у всех переплетя их пальцы, и о том, как неожиданно были рады Рон с Гермионой, который смогли принять выбор лучшего друга и были счастливы видеть, как в него возвращается жизнь. И постепенно возвращающиеся в его жизнь краски, и тихие успокаивающие слова после срывов, и холодное заживляющее на разбитых кулаках. И даже вздрагивающие плечи Малфоя, решившего показать ему мэнор — а после и его восстановление, вопли домовиков, осыпающаяся штукатурка, пара сохранившихся волшебных солдатиков, которых Поттер никогда в детстве не видел, и… — Эй, гриффиндурок! — рядом с ним кто-то шумно валится, и Гарри, не открывая глаз, слепо пытается пристроить свою голову к Драко на колени. Тот покорно подставляется и стягивает с его носа очки, — о чем задумался, а, Поттер? И Гарри улыбается, улыбается — его наконец-то живому, обретшему силу голосу, смешливым ноткам в растянутом «Поттер», длинным пальцам, уже привычно перебирающим отросшие черные пряди. Молча пожимает плечами и утыкается в него головой каким-то совершенно кошачьим движением. Бессовестный Малфой, тут же решивший, что его жених больно расслабился, начинает его щекотать, заставляя распахнуть глаза и сбросить с себя летнюю негу. — Ну Дра-а-ко! — шутливо-обиженно тянет он, — я же так хорошо лежал! Ну что тебе неймется? И тянет, тянет стройное тело на себя, заваливается вместе с ним на спину, Малфой хохочет и задевает его нос белыми — прямо как облака! — прядями — и Гарри смешно жмурится и чихает, успев уткнуться в чужое плечо. — Ты в меня высморкался, что ли, придурок?! — Отстань, змееныш, ты сам виноват! — Да как ты смеешь, разве ты еще не понял, Малфои всегда правы! Договорить Драко не успевает — его затягивают в нежный поцелуй: горячий, как летнее солнце, и сладкий, как оставленный на столе в мэноре пирог, который испекла Нарцисса — сама, небрежным жестом отпустив домовика и ответив на изумленный взгляд Гарри, что выпечка всегда была ее любимым хобби. Они валяются в траве, взъерошенные и живые, а сзади возвышается восстановленный мэнор, Люциус раздраженно бросает газету на стол и слышит дружеский укор от Нарциссы: «Милый, ты почти уничтожил мой пирог, будь осторожен». И завтрашний день, как, впрочем, каждый теперь, кажется Гарри таким же счастливым, как и сегодняшний.