Around the world: the end point

Я обещаю вернуться — никогда, в никогда. Когда короткая осень горит небесным бледным огнем, Когда от холода жмутся друг к другу в ночи поезда, И коль случится проснуться, мы никогда не уснем.

Я с детства любила плавать. Любая поездка на пляж или даже в бассейн была маленьким праздником. Сперва родители переживали по этому поводу, и тогда брат вызвался научить меня как не идти на дно в первые же секунды погружения. Когда курс «молодого плавца» был пройден, я уже беспрепятственно могла сама отправиться на побережье и проводить там столько времени, сколько захочу. Тогда это время хотя бы у меня имелось. После переезда в Нью-Йорк и заступления на службу любовь к водной стихии осталась где-то далеко позади, словно в прошлой жизни. Тренировочный бассейн два раза в неделю больше испытывал на прочность, чем доставлял удовольствие. Мне казалось, что после такого, любая возможность вырваться к большой воде, будет похожа на праздник. По черной поверхности стелился противный запах мокрого камня, покрытого зеленой слизью. Здесь не было намека на ароматы свежеприготовленного кофе и круассанов, о которых так много пишут, рассказывая про Париж. Мокро и холодно. Успокаивало только одно — безопасно. Не знаю, какое расстояние мне удалось преодолеть, но, когда боль в руках стало невозможно игнорировать, я стала искать ближайший выступ на кирпичной стене. Хорошо, что в это время суток, гуляющих по набережной совсем мало, и никто не показывает пальцем на любителя ночных заплывов, лишнее внимание сейчас совершенно не к месту. Я дотянулась до железного кольца, предназначенного для швартовки лодок. Оно тоже было покрыто слоем водорослей, из-за чего так и норовило выскользнуть из пальцев. С первой же попыткой подтянуться наверх я ощутила всю «прелесть» купания в полном снаряжении. Если в сухом виде можно было привыкнуть к форме, по определению более тяжелой, чем простая гражданская одежда, то теперь мне словно привязали по кирпичу на каждую руку, ногу, пояс и шею. Запах отсыревшего камня я не забуду еще очень долго, как и вкус речной воды, в которой в свое время было сброшено столько мусора и других отвратительных вещей, что от одной лишь мысли горло сковывал болезненный спазм. Раздражению не было предела, начиная от предательства Ника и заканчивая липнувшей к телу, тяжелой тканью. Кроме того, мне было неизвестно, в какой именно части города я нахожусь и как далеко отсюда наше укрытие. Но эту проблему решить было проще, чем найти транспорт. Никто в здравом уме не захочет впустить в машину человека, который за пару секунд превратит салонную обивку в половую тряпку. К тому же денег у меня с собой тоже не было, так что платить за поездку я не собиралась, как и не собиралась об этом предупреждать, но вариантов так и так не было. Стащив с себя куртку, я затолкала в карман отключившийся передатчик и пошла пешком. Мозг вот уже пару часов работал на выбросе адреналина, с тех самых минут, как мы выехали к особняку. Операция была просчитана по шагам, а если говорить о Нике, то даже на два шага вперед. Мне не хотелось о нем думать, чтобы лишний раз не напоминать себе, что я не смогу вернуться назад во времени, чтобы как следует приложить его об угол автомобиля, пока он раздает указания агентам. Сейчас заботиться нужно было не об этом. В случае успеха операции, как и при ее провале, единственным выходом для нас было как можно скорее ретироваться из Европы и по возможности не привлекать ненужного внимания. Незаметно для себя я прибавила шаг, словно собиралась покинуть Париж на своих двоих и прямо с этой точки. В редком свете фонарей, а я выбирала для передвижения именно слабоосвещенные улицы и переулки, моя насквозь промокшая форма выглядела как продукт деятельности какого-то известного в мире моды кутюрье: черная и до невозможности облегающая. Каждый раз натыкаясь на группу людей, приходилось сворачивать с намеченного пути. За годы работы в секретной организации, чей неофициальный девиз «обманывай и пускай пыль в глаза», волей-неволей становишься параноиком, шарахающимся от любого подозрительного человека. С собой у меня не осталось ровным счетом ничего от стандартного снаряжения, и это была еще одна причина не нарываться на неприятности. Я прочитала потертую табличку на углу дома и мысленно сверилась с картой. Еще две улицы, затем поворот направо, между домами 123 и 124 металлическая дверь пожарного выхода. Набрав в грудь побольше воздуха, я вывернула в оживленный квартал (способов его обойти не было). Здесь, в щедром освещении из окон кафе и магазинов, мой внешний вид потерял всяческое очарование, которое давал полумрак. «Значит эту часть пути я притворюсь бродягой», подумала я и горько усмехнулась. Чего мне только уже не приходилось делать. Стоило поблагодарить его величество случай хотя бы за то, что люди не оборачивались на след из запаха водорослей и ила, копившегося на стенах набережной годами, а может и десятилетиями. До нужного поворота оставалась одна улица. Когда светофор для пешеходов загорелся зеленым, я встала подальше от остальных людей, но не успела даже ступить на проезжую часть. Прозвучал короткий сигнал, и экранчик замигал снова красным. Послышались возгласы недовольства и недоумения, я же инстинктивно напряглась, ощущая, как загудели мышцы. Со всех четырех сторон движение было остановлено для людей и машин, и вот, спустя мгновение, стало понятно почему. Сперва откуда-то издалека донесся долгий, тянущийся звук, который по мере приближения превращался в вполне различимые вопли сирены. Источником этого шума был полицейский кортеж, он пронесся мимо меня за считанные секунды, пересекая впавший в ступор перекресток, но даже так я успела сосчитать количество машин. Их было шесть, в конце колонны ехал военный грузовик. Сердце в груди сделало несколько отчаянных ударов и опустилось куда-то вниз, когда сверху над нами в одном направлении с автомобилями, но только по воздуху, проследовал вертолет. Люди вокруг заахали, кто-то даже успел достать телефон и урвать немного «контента» для соцсетей. — Что там находится? — я обратилась к первому попавшемуся незнакомцу, что стоял ближе всех. Это был мужчина в годах. Он на автомате поправил складку на плаще и, даже не оборачиваясь ко мне, ответил: — Международный аэропорт. Надеюсь, что это всего лишь учения. А вдруг… Дальше слушать я не стала, а почти бегом бросилась к нужному мне дому, и только скрывшись от любопытных глаз неоновых витрин, ощутила, как легкие выжигало изнутри от недостатка кислорода. Пульс транслировался напрямую в голову, отбивая один и тот же ритм «раз-два, раз-два, раз-два». У самых дверей «черного входа» я вцепилась в ржавый поручень перил и сплюнула от переизбытка чего-то горького и с нотками металла на корне языка. В потертую дверь со скошенным номерком «47» не нужно было стучать, и с силой толкнув ее вперед, я едва не сбила человека, стоявшего в проходе. Мой уставший мозг быстро проанализировал очертания высокой фигуры и инициализировал личность. Барнс не многим выглядел лучше меня, разве что одежда была сухой. Но растрепанные волосы и бешеный взгляд раненого зверя говорили о том, что ему тоже пришлось несладко. Мы оба замерли на пороге, разглядывая друг друга и лихорадочно ища признаки тяжелых ран или других увечий. — Кто-нибудь еще вернулся? — спросила я, закрывая за собой дверь и делая шаг вперед. Коридоры в старой планировке были настолько узкими, что я буквально уткнулась носом в грудь Баки, потому что он не сдвинулся с места, а редкая мебель в прихожей отнимала и без того маленькое пространство. Барнс коротко кивнул куда-то в глубь квартиры, а потому, что никто на мой голос не вышел, я сделала вывод, что Уилсон среди нас отсутствовал. — Где Сэм? — В посольстве, — мужчина нервно сглотнул, — уже несколько часов пытается объяснить, как тут оказался. Фьюри в курсе, он этим займется. Я хотела спросить о главном: насколько плохи НАШИ дела, но возможный ответ пугал до чертиков, и я лишь согласно закивала, сама не зная чему. На кухне сидели трое агентов, а на столе перед ними было разбросано содержимое нескольких аптечек. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы в животе возникло щемящее чувство, не предвещающее ничего хорошего. Я спросила себя, какова вероятность, что после случившегося Барнс устроил им личный допрос на предмет очередного предательства? Но ответ на это я хотела знать еще меньше. На полу уже не таким ровным рядом как раньше, сложены сумки. Выбрав оттуда свою, я разворачиваюсь и иду к ближайшей двери, даже не беспокоясь будет ли это комната, ванная или кладовка. Баки следует безмолвной тенью, и когда мы оказываемся наедине, громко хлопает дверью, заставляя меня вздрогнуть. По его глазам я вижу, что это было сделано не специально, просто все сейчас на взводе. Пока я роюсь в запасных вещах, Барнс обходит комнату и встает спиной к окну, загораживая и без того худо-бедно пробивающийся внутрь свет. — Отойди, — прошу я, но безрезультатно. Ему нравится думать, что живой щит — это верное средство от снайперов. — Сколько у нас времени? Я начинаю стаскивать с себя мокрую форму, и для этого приходится прикладывать немалые усилия. — Нисколько, — тихо отвечает Баки, затем следует его тяжелый вздох, от которого я непроизвольно морщусь, — правительство Франции восприняло это как личное оскорбление и не приемлет экстрадиции. Уже перекрыты все международные аэропорты. Они достанут нас где угодно, но лучше, если это случится на территории нашей страны. Не знаю, успел ли присоединиться Щ.И.Т., но расклад не в нашу пользу. — И что делать? — За нами вышлют джет. — Они наверняка возьмут под контроль все воздушное пространство, а в городе не так много мест, где можно посадить малогабаритный самолет и остаться незамеченными. Невозможность бесследно исчезнуть отсюда Баки осознавал также ясно, как и я. — Есть предположения, в какой именно момент все пошло не по плану? — Ты про Форда? — Барнс тоже не хотел называть Ника по имени. — Я все еще думаю об этом. Коротко и по делу, как всегда. Но я была благодарна Баки за то, что он не душил меня вопросами вроде «ты в порядке?». Я думаю, он вполне успел оценить мое состояние, пока я полностью сняла с себя сырую одежду и переоделась в сухое, и теперь сидела прямо на полу возле бесформенной груды белья. Как перед затяжным прыжком мне хотелось максимально оттянуть время и хотя бы на несколько минут задержаться в состоянии покоя. Барнс молчал. Даже в темноте я могла различить эмоции на его лице, наверное, это уже вошло в привычку. Я всматривалась в четкий контур его широких плеч, так хорошо выделяющихся на фоне окна. Высокая, статная фигура, излучающая силу в ее первозданном виде. Дикую и неконтролируемую. Уровень опасности, которую Баки представлял для окружающих, не изменился с потерей способностей суперсолдата. Не иссякала и его уверенность в собственной неуязвимости, но раз за разом судьба намекала Барнсу о том, что оступается каждый, и этот шаг может стать последним. Меня посетило странное чувство безысходности, которое я тут же отогнала прочь. — Какой у нас план? Баки перевел взгляд на меня и немного рассеянно почесал щетинистую щеку. — Получить координаты места эвакуации и добраться туда. — Звучит неплохо, а на деле — мы в дерьме? — усмехаюсь я, но тут же притихаю, услышав нервное сопение. Нецензурно выражаться — это плохо, я помню. — На перехват уже подключили три десятка специальных подразделений, и это не считая городского штата. Слишком много людей было заинтересованно в той информации, что хранилась на диске. — И мы ее не получили. — Но попытались. Возможно, если бы удалось забрать сведения, то часть этих людей перешли бы на нашу сторону, теперь же мы просто мишень. Мне вдруг стало жутко не по себе, поскольку основную часть плана запорола именно я. С самого начала это должна была сделать я, еще на этапе планирования, когда задача казалось донельзя банальной. — Не принимай на свой счет, — раздался тихий, но уверенный голос Барнса. Он точно знал, о чем я думаю. Вместо ответа я спрятала лицо в ладонях и позволила себе закрыть глаза, не боясь получить пулю в затылок. Не знаю, в чем было дело, но впервые в жизни я ощущала, что в этот раз обстоятельства сильнее. И как бы я не старалась собрать волю в кулак, ее не хватит. Оцепленные аэропорты, запрет на экстрадицию, а дальше суд или под трибунал? Кто встанет на нашу защиту, если даже Щ.И.Т.у выгодно, чтобы мы никогда не вернулись обратно? Я верю в Ника Фьюри, но и он не всесилен. Все, что было «до», казалось теперь чьей-то чужой историей, кадрами из фильма, а реальность — вот она. Мы возомнили себя героями, но даже героям нужен человек, который прикроет их задницы, как Тони Старк, как Стив Роджерс. К ним бы прислушались, или в противном случае подчинились. Они были вне политики, которая решает слишком много в этом мире. Даже в ГИДРЕ это уяснили раньше, потому то супергероев, неугодных властям у них не было, зато были послушные солдаты, но, главное, связи. Связи абсолютно везде. У Щ.И.Т.а тоже связи были, но в конечном итоге они сами же в них и запутались. А что было у нас? Я словно очнулась ото сна. Посмотрела на Барнса и не смогла понять, почему мы пошли на это. Ради справедливости? Но это утопия. И если я в свое время не успела наесться всей этой грязью под названием «служба в секретной организации», то куда смотрел Баки? В его сто с хвостиком лет уже должна была развиться хроническая аллергия на такие слова как «агент», «задание», «миссия» и прочее. Ему ли не знать, что эта война бесконечна. Но нам внушили, что нужно идти до конца, что никто кроме нас этого не сделает. Разве мы не заслужили нормальной жизни? Я, Баки, Сэм? И где мы теперь. Было слышно, как в прихожей открылась и снова закрылась входная дверь. Барнс передернул плечами, очевидно тоже успевший погрузиться в собственные размышления. Достал телефон, посмотрел на экран не больше пары секунд и тут же переменился в лице. — Нужно собираться, — скомандовал он и в два шага пересек комнату. Я быстро подскочила на ноги и двинулась следом за ним. В квартире мы остались одни. — Теперь что, каждый сам за себя? — спросила я, намекая на трех агентов, что должно быть получили сообщение и уже отправились по адресу. — Да. — И куда отправляемся? — его немногословность начинала меня раздражать, как было в первые месяцы знакомства. Но если раньше причина заключалась в нежелании Баки идти на контакт, то теперь это был признак его натянутых до предела нервов. Место, назначенное как точка сбора, находилось в тридцати минутах езды, но с вероятностью в сто десять процентов по дороге уже установили контрольно-пропускные пункты. — С собой ничего не берем. «Словно у нас что-то есть», успела подумать я, как друг Барнс материализовал из воздуха глок и вложил его мне в руку, сжав ее сильнее, чем нужно. — Откуда? Откуда у бывшего киллера оружие? Глупый вопрос. И Баки подумал точно так же, поэтому не стал отвечать, а вместо этого резко обхватил ладонями мое лицо и впился в губы так, словно от этого зависела чья-то жизнь. Я знала Барнса достаточно хорошо и назвать это поцелуем никак не могла. Когда он отстранился, то еще несколько мгновений смотрел мне в глаза, прижавшись лбом ко лбу. Нельзя спрашивать, все ли нормально. Нельзя. Ответ мне не понравится. НЕЛЬЗЯ. — Поехали, — выдыхает он, и мне не остается ничего, кроме как бежать следом вприпрыжку. Когда мы выходим на улицу, то Баки без зазрения совести берет в «аренду» чей-то автомобиль и просит меня сесть за руль. В городе тихо и так спокойно, что хочется заехать в какой-нибудь супермаркет и бродить там, сгребая с полок всякую ерунду, которая будет съедена за один вечер перед телевизором. От этой мысли в горле сбивается ком, и я сильнее вцепляюсь в обивку руля, пытаясь подавить это чувство на физическом уровне. По пути ни одного полицейского экипажа, но это только центр. Когда четырехполосная дорога перерастает в шесть полос, то мироощущение меняется. Я начинаю чаще смотреть по зеркалам, одновременно ища и боясь увидеть там патрульную машину. — Сколько еще? — я отлично знаю точную цифру, но другого повода услышать от Баки хоть пару слов не нахожу. — Семнадцать километров. Двигатель приятно урчит под капотом, и машина скользит по дороге, набирая скорость. Мы полностью сливаемся с потоком, и будто бы собрались выехать на пикник за город, а не сбежать из чужой страны. Постепенно движение замедляется, машины в соседних рядах начинают вилять, а впереди виднеется скопление горящих стоп-огней. Пробки здесь не может быть по определению. — Проверяют всех, — читает мои мысли Баки и удобнее устраивается на сиденье. Под «удобнее» я подразумеваю идеально прямую осанку, сосредоточенный взгляд вперед и левую руку, сжатую в кулак. — Перестраивайся, — твердо говорит он, и я слушаюсь, как под гипнозом. Водители сигналят в след такой наглости, кричат что-то из открытых окон. Чем ближе мы подбираемся к началу скопления, тем отчетливее становятся видны машины с проблесковыми маячками и люди в военной форме. По одному человеку на каждую из полос, и им нужно не так много времени, чтобы отыскать знакомые лица. Если мы прорвемся, то до места останется совсем ничего. Я прикинула, сколько времени потребуется на перелет, затем, скорее всего, формальное решение вопросов и только после этого — домой. — Баки? — Да? — Давай все-таки купим ту напольную лампу из Таргета, когда вернемся? Может мы и не жили вместе, но это не стало преградой перед покупкой каких-то вещей, которые нравились нам обоим. Обычно все это богатство я тащила к Баки, всячески стараясь добавить уюта в его мрачную обитель. — Нет, — фыркнул Барнс и даже негромко рассмеялся, — она мерзкая. Мы не будем ее покупать. Я выдохнула с облегчением. Не будем, значит не будем, неужели мы не найдем другую? Впереди перед нами оставалось четыре машины. Я хотела еще что-то просить у Баки, но когда повернулась к нему, то где-то глубоко внутри меня умер тот счастливый человек, строивший планы на выходные. Давным-давно у меня была мечта поработать с Барнсом плечом к плечу так, чтобы он воспринимал меня как равную. Но это было так давно, что теперь уже не осталось и намека на радость от того, что она сбылась. С пассажирского сиденья на меня смотрел восхитительно холодный взгляд, в котором я однажды пропала навсегда. Баки сказал: — Не останавливайся. И во мне включились инстинкты. Три машины. Остановка. Две. Остановка. Одна. Мужчина в форме заглядывает в окно ниссана голубого цвета, затем оборачивается к своему напарнику и кивает, пропуская автомобиль дальше. Он поворачивается к следующим в очереди, к нам, и выставляет вперед вытянутую руку, призывая остановиться. Я медленно выжимаю педаль газа, погружаясь в настолько отстраненное состояние, что даже становится страшно. Позади раздается резкий звук включенной сирены и визг колес. — Теперь только вперед, — говорит Барнс, беря в руки оружие и щелкая затвором. Обычно я никогда не выпадала из реальности на заданиях, но в этот раз дорогу до места помнила смутно. Звуки стрельбы казались чем-то совершенно нормальным. Звон стекла с скрежет трущегося об асфальт металла. Кажется, это был гражданский автомобиль, просто пуля отрикошетила в колесо, и водитель на полной скорости снес бетонное ограждение между полосами. Я видела, как рядом с нами поравнялась служебная машина, но откуда взялась та бесстрастность, с которой я достала заряженный глок, — не знаю. Без сомнения, уже была дана разнарядка, куда именно мы поехали, и военные со всего города стягивались в одну точку. Впрочем, удача нам улыбалась. Я затормозила у нужного здания и выскочила из машины, но Баки, сделавший это на ходу, уже стоял с моей стороны. — Четыре человека. Двигайся наверх, — он перезарядил оружие и развернулся туда, откуда мы только что приехали. — Восемь, там было две машины. — Иди наверх. Мне не нравилось его рвение прикрывать наш отход в одиночку, но разве был смысл спорить? И я рывком кинулась ко входу в здание, на крыше которого была заветная путевка до дома. Но когда с улицы донеслись звуки выстрелов, я не смогла сделать больше ни шага вперед. Вернуться назад, значит практически ослушаться приказа, но пойти дальше одной мне не позволяли совсем иные чувства. Снизу приближающиеся шаги. Топот чужих ног, четырех точно. Только холодный расчет. Первый выстрел и прямое попадание в грудь. Второй — мимо. Человек в форме делает выпад вперед и резко хватает меня за куртку, одновременно пытаясь выбить из рук оружие. Приходится навалиться всем весом, вжимая в перила, и использовать эту секунду замешательства, чтобы приставить дуло к подбородку. Стена напротив приобретает багровый оттенок. Я отбрасываю тело в сторону и продолжаю подниматься выше. С улицы доносится звук прибывающих машин, но ни единого намека на то, что Баки следует за мной. Стиснув до скрежета зубы, я все равно иду, вперед, пока не распахивается дверь на крышу, и перед глазами не появляется черный джет с гудящими двигателями. Пилот открывает боковой люк и опускает трап. Внутри только двое из наших агентов. Один из них поднимается, чтобы помочь мне забраться, но ноги становятся ватными, и я замираю между самолетом и выходом с крыши. Пока двери не открываются, и я не слышу сквозь собственный бешеный пульс «садись в самолет». Барнс хватает меня по пути, подталкивает к джету и буквально впихивает внутрь. — Сядь, — рявкает он, когда я замираю посреди салона, и сил не подчиниться у меня попросту нет. Сейчас мы взлетим, и все закончится. Но ничего не происходит. Чего ждет пилот? Больше никого не будет. Когда до меня наконец доходит, то всяческому самообладанию приходит конец. Баки достает из ящика со снаряжением штурмовую винтовку и делает шаг из самолета. Пары секунд хватает мне, чтобы вскочить со своего места и кинуться вперед, хватая его за рукав. — Нет, — только и говорю я, потому что все остальные слова разом забываются. На щеках становится горячо. — Сядь в самолет, — зло повторяет Барнс. — Мы сядем туда оба. — Сэм все еще здесь, и я его не оставлю, — он смотрит мне прямо в глаза, в надежде, что я пойму, но я часто моргаю, смахивая мутную пелену и повторяя «нет». — Ты не можешь так со мной поступить. — Садись в самолет, — его голос ломается, а на переносице появляется глубокая складка, свидетельствующая о невероятной борьбе эмоций внутри покалеченной души Барнса. — За ним вернутся. Фьюри просто обязан в этом разобраться, но не ты! — Я. Он бы не бросил. И я не брошу. Стив бы не оставил… Настает тот день, когда между нами встает Стив Роджерс, и мне нечего ему противопоставить. Он был, есть и всегда будет для Барнса чем-то большим, чем я могу понять. Чем-то большим, чем я. — Баки, пожалуйста… — САДИСЬ В ЭТОТ ЧЕРТОВ САМОЛЕТ! Он кричит, потому что иначе на меня уже не подействовать. Я чувствую, как по лицу катятся неконтролируемые дорожки слез. И нечем дышать. Грудь перетянута поперек невидимыми веревками. Не хочу запоминать навсегда именно этот момент, но слова уже врезались в подкорку головного мозга. Его отчаянный крик. Его желание сделать именно то, о чем я прошу, но Барнс не был бы собой, если бы поступил так. Он не был бы тем Баки, которого я так отчаянно любила, которым дышала каждую минуту своей жизни и которого сейчас оставляла. Подобное развитие событий предполагалось с первого дня нашего знакомства, учитывая характер работы и характер самого Барнса. В этой формуле не было только короткого «нас», что в корне меняло ситуацию. Внутри пустота, тяжелее, чем камень, привязанный к шее. Словно вы только что увидели во сне самый страшный свой кошмар, а когда открыли глаза, то поняли, он реален, и это лишь вопрос времени. И вам придется испытать всю эту боль наяву, может только при менее трагичных обстоятельствах. Но чувства как настоящие, и вы проживаете этот момент снова и снова, думаете целый день, а потом и на следующий. Как же страшно, но что-то не дает забыть, как это бывает с любым другим сном. Мой прекрасный сон. Израненная душа, что не заслужила такой жизни. Мой храбрый солдат. Упрямый напарник. Мой родной человек.

Внизу проснутся метели, чей воздух легок и дик, И зазвенят свиристели, как ледяная вода, За тем, что мы не допели, мой милый, что не узнаешь из книг, Я обещаю вернуться в наше личное никогда.