you should know

      Глэм забирается на крышу дома и видит Чеса, смотрящего на рассвет. Шатен вылез туда ещё давно, решив проветриться после тусовки в большой компании. Не сказать, что оба имели пристрастие к подобным мероприятиям; всё-таки, то был не концерт, а обычная пьянка в кругу старых знакомых. — Думаешь? — Думаю. — Чеснок вздыхает, поворачивается лицом к Глэму и улыбается. Последний, отведя взгляд, немного тормозит, но друг тотчас окликает: «Иди сюда, чё застыл!». И Глэм подходит, садится чуть поодаль. Он также устремляет взгляд на небо.       С высоты двадцатиэтажного дома небо кажется таким близким, словно до него можно докоснуться здесь и сейчас, утонуть в розоватых облаках раннего утра. Такие рассветы были всегда, даже лет двадцать назад, когда Чеса и Глэма ещё ничего не разделяло. Каждый рассвет был не упущен попусту, был наполнен счастьем и звонким смехом. Небеса будто наполнялись этой радостью целиком, наверное, поэтому спустя много лет эти двое неосознанно и искренне улыбаются, рассматривая жутко манящий переливающийся всеми оттенками небосвод.

***

      Себастьян всегда был таким хрупким, будто фарфоровым, и порою до чёртиков романтичным, как из слащавых фильмов. Чес, напротив, уже потрёпаный жизнью, совсем непохожий на новехонькую куколку из магазина, скорее плюшевый медвежонок, которого передают своим детям из поколения в поколение. И вот он уже пыльный, порванный, зато любимый. А Себастьяна не всегда таковым можно назвать. Но вместе, вместе они творят чудеса, их характеры сливаются в одно целое, светлое, хоть и не без скелетов в шкафу. Себа и Чеснок сочетаются лучше всех на свете.       Себастьян касается друга осторожно, мягко, боясь все испортить. Сонный кареглазка вряд ли поймет, улыбнется глупо, да и все. Поэтому блондин целует его в угол губ, держа на глазах несколько кукольных слезинок, таких же, как и он сам. Чес почти уснул, сейчас не страшно. Скрипач вздыхает после этого короткого, за секунду забытого шатеном поцелуя, ложится на кровать рядом и думает о чем-то всю оставшуюся ночь в чужом фургоне.       Голубоглазый ещё надолго запомнит свой первый поцелуй.

***

      Чесу нравилось, когда Глэм с ликующим видом рассматривает каждый закоулок ночного неба перед рассветом, словно в первый раз. В такие моменты блондин мог выдать любую странную фразу, или целую тираду, нечто, что прячется у него внутри. — Хренов романтик, — усмехается тогда Чеснок, приобнимая скрипача. Верно подмечено.       А Себастьян такой счастливый становится, постепенно закрывает большие стеклянные глаза и кладет голову на плечо шатена. Тот улыбается, шепчет что-то еле уловимое, понятное лишь ему, напевает на ухо другу любимую песню. И все у них хорошо.

***

      Себастьян волнуется за Чеснока, пьяного и разбитого, такого необычного. Чес таким бывает редко. Теперь его друг не знает, что делать. Напившись, кареглазый цепляется за худощавого Себу, не сдерживая уже слезы, рыдая в голос. После незнакомых Себастьяну вечеринок так бывает всегда. А жаль, что именно так.       И Глэм обнимает Чеса, гладит по голове, присев на пол. Они оба сидят, прислонившись к железной стене фургона, мать Чеса давно спит, лишь надрывистые всхлипы доносятся от ее сына. — Блять, я так не могу, Се-Себастьян! — раз за разом все растеряннее повторяет нетрезвый Чеснок, а друг только приговаривает «тише, тише, все обойдется». Тяжёлое дыхание в какой-то момент немного успокаивается, слышится хрипловатый шепот: — С-Себ… Глэм… Ты всегда будешь тут? Со мной?.. Я ведь без тебя н-никуда… Ничего… — крайне грустная надежда вытекает из глаз шатена вместе с градом слез. Его искренне жаль. Чес никогда не рассказывал о своем прошлом, видимо, не без причин; за плохое слово в сторону вечно злой матери он обещал набить ебало, такие угрозы Себастьяна действительно удивили. Блондин растерян, но точно знает ответ на вопрос друга. — Конечно, Чеснок. Я навсегда с тобой. Абсолютно точно. — твердо произносит Себастьян, улыбается искренне. — А теперь ложись спать, пожалуйста. Ты очень устал сегодня.       Глэм берет кареглазого за руку и они поднимаются с пола.       Сегодня Чеснок уснул спокойно.

***

      Глэм вздыхает и стягивает с запястьев напульсники. — Бля, ты бы знал, как они мешают. Как жаль, что я не могу ходить без них. — Чел, тебе не кажется, что ты сейчас откровенную херню пизданул? — поднял одну бровь Чес и слабо улыбнулся. — Никто не заставляет тебя их носить, дурашка.       Блондин кидает несколько осуждающий взгляд на друга, как бы говоря, «ага, будто ты не помнишь о том, как сильно я на этот счёт парюсь». В ответ слышится смешок. — Мне кажется, настало время отпустить все то дерьмище, что ты пережил. Да и я тоже, что уж мелочиться, — Чес выхватывает напульсники из костлявых пальцев Глэма и, пока не передумал, выкидывает их с высоты двадцати этажей на асфальт. — Э-эй, куда! Чеснок, ты идиотина! — воскликнул блондин, нахмурившись. — Как я теперь к Вики и остальным выйду? — Никак, — усмехнулся. — Я ж сказал, надо отпустить. — Твою мать, с каким дебилом я связался.       Оба почему-то рассмеялись, хоть Глэм и злился немного; впрочем, действие Чеса можно расценить как простой ритуал, а напульсники подобрать позже. — Но знаешь, что я никогда не отпущу? — Что же? — Тебя.       Глэм стучит крашеными ногтями по бетонной крыше и смотрит вниз, явно испугавшись собственных слов. Любовь к Чесу никогда не была простой детской ошибкой, а голубоглазый достаточно умён, чтобы различить симпатию и глубокую эмоциональную привязанность. Пока солнце медленно, лениво поднимается из-за кулис-облаков, металлист улыбается одним уголком губ, чтобы Чес не видел. Но в какой-то момент решает, что не хватало ему снова упустить шанс, проебать его безвозвратно. Так нельзя. Прятать желания из года в год убийственно сложно, поэтому, если Глэм отпустил свое прошлое, то и страх должен отпустить. — Я давно хотел это сделать, — Глэм поворачивается лицом к Чесу и мягко дотрагивается до чужой щеки, — Ты же знаешь. Ты должен знать. — взгляд блондина буквально пожирает изнутри, выпытывает ответ. — Эх, Себастьян… — вздыхает Чес и притягивает возлюбленного за шею.       Они затягиваются в долгом, искреннем поцелуе, о котором раньше никто из них и мечтать не мог. Чеснок прикрывает глаза, лишь подглядывает за эмоциями друга детства сквозь полузакрытые веки. Тот явно рад, хоть зрачки и бегают туда-сюда, а покраснел Глэм вплоть до ушей. Кареглазый запускает одну руку в блондинистые длинные волосы, а второй удерживает Себа за бедро. Последний поддается, кладет свою ладонь на плечо Чеса, невольно расплывается в улыбке, стараясь не упустить чужие обветренные губы.       Они не знают, сколько времени провели в таком состоянии, но определённо именно столько, чтобы хватило ещё на двадцать лет. Счастливый Глэм наконец отстраняется от возлюбленного и, чересчур смутившись, устремляет взгляд на розоватое небо, все такое же прекрасное. —…Ты навечно хренов романтик.