Покорюсь лишь одному

Прошу прощения за долгое ожидание; на то были свои личные причины. Это минус. Теперь размер глав будет больше. Это плюс. Спасибо.

– Эй, девочки! Эй, мальчики! Вот и солнышко показалось из-за тёмных небесных крон! Перед тем как начать зарядку, что надо сказать? - радостно верещал переодетый в зайца мужик на детском канале. – Утратус-хероватус, - угрюмо ответил я мужику и выключил старый телевизор. Пиная тапки, я угрюмо поплёлся в ванную. Ох, как меня всё это бесило! Меня даже предстоящая сессия не так бесила и пугала, как вчерашние выкидосы этого полудурка. Да со мной всегда так! Радостно? Хорошо, посмеюсь, а потом разобью кому-нибудь от досады стекло. Хочется рыдать? Не вопрос, что вы! Поплачу, устрою всемирный затоп слезами, а потом расхерачу этот же самый затоп к чертям собачьим! Меня что-то бесит? Позже ещё побешусь на всякий случай. Для страховки. А все проблемы из-за кого? Опять?! – Хероватус-хероватус-хероватус-хероватус… - словно душевнобольной, я с особой жестокостью мял листик с расписанием и таращился в грязное окно автобуса. Он ведь опять решил подшутить надо мной! Или решил поиздеваться! Опять! Вампир, хренов вампир! Он же вампир, мать вашу! И где только моя голова? Естественно, он же думает, что такой крутой и древний, что над людьми можно только и делать, что смеяться или есть. А вот фигушки: хрен тебе, а не слёзы; кресты и чеснок я сегодня вечером куплю. Козёл блин, а не вампир. Хотя он говорил, что все суеверия насчёт вампиров - ложь. Но мне всё равно, при необходимости - лично воткну ему кол в сердце. Если мы, конечно, ещё встретимся… Еле-еле выбросив из головы образ ехидно-улыбающегося брюнета, я поднялся по ступенькам в родное училище. И атмосфера там, если честно, была не очень: не было привычного шума, люди шептались и почему-то старались не смотреть на меня. Или это паранойя? В любом случае, я решил держаться подальше от толпы и просто принять её правила. Как всегда впрочем. Прошёл где-то до середины коридора и остановился. Вот уж кого я не ожидал увидеть слившимся в толпе, так это Арта. Облокотившись, как обычно, об стену, студент растеряно глядел в холодный кафель. Толпа держалась от парня на расстоянии и постоянно кидала на него полные презрения взгляды. Ядовитые такие, прожигающие насквозь. Из-за них он-то и решил буравить пол, нежели ловить отравленные невесомые подачки. Да даже Славик с Ильёй держались вдалеке от Стаса. Если бы я сейчас проигнорировал эту странную, накаляющуюся ситуацию, то никогда бы себе этого не простил, хоть меня всегда и влекла серая сторона нашей весёлой жизни. Уловив краем глаза стоящие неподалёку две знакомые женские фигурки, я двинулся прямиком к ним. Одна высокая брюнетка с маленькими, как у рыбки, глазами и вторая низенькая, чуть пухлая, полностью заклёпанная косметичкой рыжуха. Да-да, это те сплетницы, которые, по воле судьбы, имеют честь постоянно возникать в моём чёрном омуте жизни и быть завсегдашними свидетельницами всякой хренотени. Рыжую, вроде как, зовут Лиза... я не совсем уверен, но, однако, знакомиться для галочки с этими девахами у меня особого желания нет. Страшные они, если начистоту. Да, такой я любитель «оболочек». – Уро-о-д, - глухо протянула Лиза, когда я подобрался к девчонкам чуть ближе. – Он ещё так стоит, будто... будто тоже сожалеет! – А я всегда знала, что он подонок, Лиз, - обняв свою подружку, злостно вынесла вердикт брюнетка и бросила презренный взгляд в сторону Арта. Вот интересно, как у него ещё шея не затекла? – Я вообще не понимаю, как всё могло так обернуться? Мы же взрослые люди, не подростки... И почему молодые, а не старые? Почему Ден? - Аня неожиданно зарыдала. Если бы не знакомое имя, то я бы точно позавидовал бабской истерике, по сравнению с которой моя вчерашняя была просто писком мыши. Сравнил бы, но буквально три буквы выбили из меня всё. Я даже и не заметил, как произнёс свои мысли в слух. – Ден? Что с Деном? Сказал я это не шёпотом, но и не громко, в любом случае, девушки и ещё несколько человек поблизости меня прекрасно услышали. Испуганно обменявшись взглядами, сплетницы тут же окружили меня и начали рассказывать такое, отчего мои ноги тут же онемели и приросли к полу: – Ты знаешь Дена? Правда знаешь? - всё ещё хныча, Аня обратилась ко мне. – Мы с Лизой и Деном в одной группе… были. Ден был хорошим, помогал нам с учёбой, но близко общаться почему-то не хотел… я даже была влюблена в него когда-то… – Ань, - строго произнесла Лиза, а потом продолжила за свою подругу. – Он выбыл из списков по причине смерти. Суицид. Говорят, прыгнул с верхушки торгового центра. Прикусив нижнюю пухлую губу, Лиза вытянула руку в сторону Арта и небрежно тыкнула в него пальцем. Словно зомби, я медленно повернулся в сторону, куда указывал указательный палец шмыгающей рыжухи. Тело стало невесомым. Шёпот стих, исчез. В ушах был лишь шум моря. Из ракушки, знаете такой? И этот звук вовсе не морской. В данный момент он меня не успокаивал, а наоборот - резал душу. Стоя в универе, я был не человеком, а оболочкой с костями. Всё улетучилось, кроме единственной мысли: «Выбывание из-за смерти? Суицид?» Мёртв - значит не дышит. Значит никогда не скажет мне «привет». Значит никогда не поможет мне пройтись, поддерживая холодным осенним вечером. Я его мало знал, да. Но из-за таких-то взаимоотношений с окружающими, для меня общение с Деном стало вечностью. И какой к чёрту Ден? Он Денис. Потрёпанный жизнью Денис. Даже странно, что я удивился самоубийству и так быстро поверил в него. Нет. Впал в шок. Даже существование нечисти меня не так удивило, как его смерть. Ох, Денис, а как же твоя сестрёнка? Наверное, самой благоразумной и естественной эмоцией сейчас был бы скорбный плач. Но нет. Я не заплакал. Тем более, мама всегда мне говорила, что парни много не плачут. Зато мной овладела ненависть к объекту, который стоял в паре метров от меня. Вот он этот садист, этот ублюдок, который доводил меня до белого каления ещё с той самой ночи, когда я спасал сумку Алины. Я всего его ненавидел, а сейчас был готов принять на себя грех. Избить, но не ради самозащиты, а ради защиты упокоенного. А когда ты жертвуешь ради других, ты доводишь свою жертву до максимума. Адреналин тут же разлился по венам, особенно я ощутил его в правом кулаке. Двинул шатену прямо в челюсть, как и тогда. Потом замахнулся ещё раз, но реакция Арта дала о себе знать: перехватил кулак. А скромные наблюдатели не спешили нас оттаскивать друг от друга. Не вытаскивали телефоны, а просто смотрели стеклянными глазами за нашими действиями. Словно куклы. – Он выбыл, - я почувствовал дрожь в голосе, да и сам он стал будто не моим. – И всё из-за твоей дурацкой игры! Ну что, теперь словил кайф, ублюдок?! Мои слова обернулись для Арта не звонкой пощёчиной, а тяжёлым ударом по голове. Он больше всего боялся правды из чужих уст. Схватил меня за горло и прижал к стене: – Я не виноват в том, что этот полоумный решил сигануть с центра! - Стас никогда не отличался особой сдержанностью, а потому чуть ли не кричал на весь коридор. После этих слов он отпустил моё горло и повернулся к толпе. – Чего уставились? Хотите правды? Я скажу правду! Да, он умер! Его нет! Но я не виноват! Да, я давал ему деньги за времяпровождение со мной, ведь сейчас многие так делают! Но я не виновен, мать вашу! Не я довёл его! Не я вершу судьбу! Какого хрена я вообще стал крайним? Я не… А потом шатену не дали договорить и сбили с ног. Какой-то парень. Кажется, мой одногрупник. Сбил, повалил на пол, начал бить и читать мораль. А я поднялся и ушёл. Животное никогда не поймёт законов общества. Да и ловить мне в коридоре было нечего. Я просто ушёл. Домой. – Надеюсь, ему сломали позвоночник. – пустым голосом произнёс я, открывая тяжёлую дверь своей родной квартирки. Почему-то захотелось понадеяться на чудо, увидеть Вадима, но нет. Ни чуда, ни вампира не было. Только дрожащие руки и потерянный взгляд. Даже зелёный чай не помог. Обидно, всегда на него полагался. Зато, когда я медленно попивал кипяток, обжигая язык и горло, наткнулся глазами на конверт, который я вчера отложил на тумбу и так не вскрыл. Руки сами потянулись к почтовому отправлению. И конверт был не от мамы. Не от папы. Вообще ни от кого. Белоснежное письмо из ниоткуда в никуда. Вибрации от бешено-стучащегося сердца начали раздаваться по всему телу. Я сглотнул и тут же открыл отправление. Даже порвал слегка, но ребячиться мне хотелось лишь в последнюю очередь. Вынув старую, слегка запачканную в каких-то жёлтых пятнах бумагу, я быстро раскрыл её. Усевшись на кушетку, излюбленное место вампира, я начал быстро читать дрожащие и кривые строки:

«Привет, Лёша или Саша … я сожалею, что не узнал твоего настоящего имени. Арт никак не хотел выдавать, а может и сам не знал. Извини за это. Мне очень жаль. Знаешь, я никому никогда не писал письма и это… забавно. Я сожалею, что это письмо является по совместительству и моим последним. Но письмо ли это? Скорее всего нет. Записка. И за это мне тоже жаль очень жаль. Я адресую тебе это не только ради прощаний… я хочу попросить тебя об одолжении. Ради своей цели я сделал всё! Последний ход завершился! Мы похожи, и ты это тоже прекрасно знаешь. А я, в свою очередь, осознаю, что могу понадеяться на тебя. А вообще, я слабак. Третьяковская 17; Извини за наглость. Мне очень жаль Не думаю, что ты или кто-то ещё поймёт меня. И спасибо, что существуете за меня»

Я читал строку за строкой каждую секунду. Кривые слова тут же принимали жирный шифр, в горле зависал неприятный ком, а зелёный чай потихоньку начал остывать. Гробовая тишина в квартире давила на ум, глаза стали наполняться больной грустью. Я опять водил пустым взглядом по чёрным буквам, хоть и смысл письма уже давно осел в моих мыслях. Сожалею, извини, жаль - и все оставшиеся, подходящие по смыслу слова… всего восемь. Такой маленький текст и такие большие слова. Ден не хотел делиться своей жизнью, зато сполна поделился эмоциями. Мне этого вполне хватило. Идя по тихой, безлюдной улице, вдоль которой расстилались старые, избитые потоком времени дома, я постоянно вздрагивал и оглядывался. Иногда замирал на месте, сжимал в руках измятую бумажку, вырванную из первой попавшийся учебной тетради, и горестно выдыхал тёплый воздух. Мне казалось, что в моих лёгких находилось чересчур много кислорода. Он душил меня изнутри. Вокруг никого. Только хлопья снега, тусклое солнце, скрывающиеся за массивными облаками и цепочки следов впереди. Даже есть парочка, принадлежащих уличным псам и котам. И один из них принадлежал Денису. Страшно. Я закрываю глаза и стараюсь идти вслепую. Просто тупо вперёд, создавая собственную полосу на холодном снегу. Мне казалось, что так я грею этот снег, эту цепочку прошлого. Внимательно смотрю на пожелтевшие и слабо освещённые таблички домов. Иногда я даже подхожу к ветхим заборам, так как не могу увидеть номер. Тогда я открываю глаза, а когда выхожу на дорогу - закрываю или пытаюсь смотреть в небо. А небо сегодня дерзкое, кстати. Хруст снежинок прекращается тогда, когда я выхожу на нужный мне адрес. Когда я впервые увидел дом Дена, решил, что это барак, но нет. Размером мал. Жильё из дерева… в каком веку такое было? Видимо, этот дом заплутал в истории и перепутал века. Здесь не горит ни один фонарик; маленькая калитка выбита и давит снег. К порогу тянутся две цепочки. Разобрать, какая из них принадлежит Дену - я не могу, да и не хочу особо… Пришло время исполнять волю. Правда, я не знал, как это сделать. А он знал. Если бы нет, то ни в коем случае не взвалил на меня невыполнимое. Он такой. Таким был. Я потянулся к калитке, обжёгся льдом и, подняв, облокотил её об забор. Опять обогрел тысячу хрупких белых свидетелей своим настоящим и громко постучал в дверь. Я стучал долго, непрерывно, пока костяшки не покраснели. И только через несколько минут послышался режущий слух скрип. Неприятный, унылый, как игра глупого ребёнка на старой скрипке. На секунду мне показалось, что я опять увидел своего немого друга, но нет. Девочка была намного ниже своего брата. На вид лет шесть-семь, не больше. Она испуганно смотрела на меня своим левым карим глазом через крохотную щёлочку. Черты лица знакомые; такие же, как у Дена: выразительные глаза, по-детски пухлые щёки, прямой нос… правда, у девочки присутствовала ещё родинка прямо под правым глазом, а ещё были светлые ресницы. Необычно, но красиво. Я бы и сам боролся до последнего ради такого чуда. Снег медленным танцем спускался на землю. Холодный ветер завывал очередную гнедую серенаду. Он становился сильнее, яростнее. Цепочки сливались в одну монохромную палитру белого. Я держал в ладони невидимое послание. Дитя позволяло читать в своих глазах горечь взрослых. Трагедия, но безумно красивая.