Учитель, ведь и моя душа жаждет погибели

Стоило бы нам вернуться к письму. Пушкин об участи этой бумаги знал очень мало, но заметил, что дед Яновский (знакомый ему благодаря троюродной тётушки) «никогда не рвал нужных бумаг» и, кроме того, был человек хоть и широкого ума, но и «широкой совести». (Я даже подивился тогда такой чрезвычайной самостоятельности взгляда Александра, столь любившего и уважавшего моего деда.) Но Пушкин имел всё-таки уверенность, что компрометирующий документ будто бы попался в руки Василия Яновского через близость того с второй дочерью старого Яновского; уже известно было, что она тот час же доставила все бумаги Василию после смерти покойника. -Вы полагаете, документ у Яновского? -Вероятнее всего, да. Впрочем, не знаю, всё может быть,-промолвил Александр с видимым утомлением. Я не стал более расспрашивать, да и к чему? Всё главное для меня прояснилось, несмотря на всю эту недостойную путаницу; всё, чего я боялся,-подтвердилось. Чтобы не затмевать сомнением читателя, скажу прямо. Письмо это излагало в себе всю проблему наследства покойного барина. И, отцу моему, Василию Яновскому, прибывавшему хоть и не в видимой нищите, но в молчаливой бедности, нужен описываемый документ был позарез. Я привстал, но окликнутый Пушкиным, сел вновь. Он сел напротив. Мы обменялись какими-то улыбками, всё это я как теперь вижу. Очень помню, что мне было как-то удивительно на него. -Какой час во дню вы больше любите?-спросил он, очевидно решая разбавить обстановку. -Час? Не знаю. Я закат не люблю. -Да?-произнёс он с каким-то особенным любопытством, но тотчас опять задумался. -Вы куда-то опять уезжаете? -Да...уезжаю. -Скоро? -Скоро. -Неужели, чтоб доехать до города, револьвер нужен?-спросил я вовсе без малейшей задней мысли: и мысли даже не было! Так спросил, потому что мелькнул револьвер, а я тяготился, о чём говорить. Он обернулся и пристально посмотрел на револьвер. -Нет-с, это я так,...по привычке. -Если б у меня был револьвер, я бы прятал его куда-нибудь под замок. Знаете, ей-Богу, соблазнительно! Я, может быть, и не верю в эпидемию самоубийств, но если торчит вот это перед глазами-право, есть минуты, что и соблазнит,-отозвался с дивана Достоевский. -Не говорите об этом, Фёдор Михайлович,-сказал вдруг Пушкин, затихая на мгновение. -Я не про себя,-прибавил Тёмная лошадка, поднимаясь и подходя к нам,-я не употреблю. Мне хоть три жизни дайте-мне и тех будет мало. -Живите больше,-как бы вырвалось у меня; сам я не заметил, как схватил его за руку, прижимаю ту к щеке. Он рассеянно улыбнулся и, странно, прямо прошёл передо мною, точно выводя меня сам, разумеется, не замечая, что делает. -Желаю вам всякой удачи, Александр,-что, к слову, тоже собрался провожать,-и вы, Фёдор Михайлович,-я сделал паузу,-не скучайте. -Это пожалуй,-твёрдо отвечал Достоевский. -До свиданья! -И это пожалуй. Я помню его последний на меня взгляд. Почему-то с ним я всегда заговаривал о скуке. С этим человеком было, на самом деле, очень просто заскучать. Он никогда не был виновником подобных собраний, да и виновником споров был очень редко. Общению с людьми (в свободное от учёбы и педагогики время) он предпочитал книги и чай. Помню, как застал его сидящим за столом над очередным чтивом. Фёдор склонился, чуть ли не сгорбившись, подпёр ладонью голову и с выражением вселенского блаженства глядел в страницу, где чёрным по белому автор излагал свою новую дурную мысль. Было раннее утро, и, очевидно, он даже и не думал ложиться. Я слишком удивился, когда он закрыл книгу, презрительно взглянув в мои глаза, и стал собираться на работу. Этот человек мог спать мало, а мог и вовсе не спать. Думаю, тем и было обусловлено его скелетообразное телосложение с не проходящими редкими синяками на нём. Я помню ненавистный рассвет (один из многих). Всегда ненавидел такие, ибо ещё с самого детства терпеть не могу, когда солнце показывается из-за гор или заходит за них. Тогда я совершенно случайно повстречал учителя, сидящего на краю обрыва. Он смотрел на уплывающий корабль с нескрываемой тоской. Я окинул его взглядом с ног до головы, поздоровавшись, но, Фёдор, кажется, меня не заметил или же специально не обращал внимания, кто теперь знает. Тогда я (стараясь делать это бесшумно) положил руки ему на плечи, слегка надавив. Он пискнул, как серая крыса. И, выглядело это, скажу честно, очень забавно. На миг мне показалось, что бесстрашный, не имеющий эмоции (что, разумеется, неправда) учитель Достоевский испугался! Хе-хе! После, он просто пригласил меня присоединиться к нему, что, конечно, большая редкость для такой асоциальной персоны. Иногда я задумывался, как вообще можно преподавать детям, будучи таким чёрствым и холодным! Но, тогда..он был особенно молчалив. Фёдор Михайлович не стал открывать мне своё сердце, однако между нами затянулась маленькая беседа. -Посмотрите, как хорошо!-сказал я, невольно понизив голос. Хоть я и терпеть не мог закаты, да и рассветы тоже, этот вечер показался мне очень даже сносным. -Да, хорошо,-тихо отвечал он, не смотря на меня. -Если бы мы с вами были птицы, -как бы мы взвились, как бы полетели...Так бы и утонули в этой багровой синеве...Но мы не птицы... А крылья могут у нас вырасти!-возразил я своим же словам. -Как? -Поживите-узнаете. Есть чувства, которые поднимают нас от земли. Не беспокойтесь, у вас будут крылья. -А у вас были? -Как вам сказать...Кажется, до сих пор я ещё не летал. Фёдор опять задумался. Я слегка наклонился к нему. -Умеете вы вальсировать?-спросил он вдруг. -Умею,-ответил я, несколько озадаченный. -Так пойдёмте, пойдёмте...Мы вообразим, что мы летаем, что у нас выросли крылья,-с больной усталостью промолвил он, глядя вдаль. Он пошёл к дому. Я побежал вслед за ним. И несколько мгновений спустя мы кружились в тесной комнате, под сладкие звуки Ланнера. Достоевский вальсировал прекрасно, с увлечением. Что-то мягкое, юношеское проступило вдруг сквозь его строгий облик. Долго потом рука моя чувствовала прикосновение его нежного стана, долго слышалось мне его ускоренное, близкое дыхание, долго мерещились фиолетовые, неподвижные, почти закрытые глаза на бледном, на оживлённом лице, обвеянном тёмными прядями. *** На следующий день я всё так же вернулся к Фёдору. Он, завидев меня ещё во дворе, подозвал меня рукой. -Послушайте,-вдруг заявил он, самовольно оставляя наши обыденные темы,-если б я умер, вам было б жаль меня? -Что у вас за мысли сегодня!-воскликнул я. -Я воображаю, что я скоро умру; мне иногда кажется, что все вокруг меня со мной прощается. Умереть лучше, чем жить так...Ах! Не глядите так на меня; я, право, не притворяюсь. А то я вас опять бояться буду. -Разве вы меня боялись? -Если я такой странный, я, право, не виноват,-возразил он.-Видите, я уж и смеяться не могу... Он остался печальным и озабоченным до самого вечера. Что-то происходило в нём, чего я не понимал. Его взор часто останавливался на мне; сердце моё тихо сжималось под этим сказочным взором. Он казался спокойным, а мне, в те моменты, когда я смотрел на него, всё больше хотелось обнять и успокоить. Я любовался им, находил прелесть в его бледных чертах, в нерешительных и совсем замедленных движениях. А он почему-то подумал, что я не в духе. -Вот скажите, для чего вы меня любите?,-спросил он незадолго до прощанья,-меня мучит мысль, что вам от меня что-то нужно. Что-то, что вы до сих пор не договариваете. -Для чего люблю?-переспросил я,-да сам не знаю, для чего. Вы мне нужны, для жизни нужны. Без вас каждое воздыхание мне в тяжесть. А для чего вы спрашиваете, коль сами ко мне чувств доселе не испытывали? Или же..,-я лукаво улыбнулся, но учитель невеже меня перебил. -Ах, не смейтесь,-проговорил он с такой тяжестию, что я нервно запнулся,-Помните, мы вчера говорили о крыльях?...Крылья у меня выросли-да лететь некуда. -Помилуйте, Фёдор Михайлович! Перед вами все двери открыты. Фёдор посмотрел мне прямо в глаза, ни на миллиметр не отводя взгляд. -Вы сегодня дурного мнения обо мне,-буркнул он, нахмурившись. -Я! Дурного мнения! О вас!-я прыснул смехом. На это он мне ничего не ответил. -Как насчёт танца?-я притянул его за талию, поцеловав руку. -Нет-нет, не сегодня, ни за что!-Достоевский вырвался из хватки. Он поднялся, и, стиснув руки, ушёл. «А может он в меня влюбился или уже любит?»-думал я, подходя к Неве. Собственно, мысли мои были отуманены одной лишь думой. И, хоть я и пытался отвлечь их девочками и девушками, студенческими балами и другими развлечениями, из мозга не выходил образ непорочного Фёдора, так редко отзывавшегося на страсть и так часто бросавшего меня в тусклом одиночестве. Я встал у самого бортика моста. Неколебимая водная гладь, чья мутная синяя вода сверкала, не отражая в себе тёмные облака, разливалась, иногда бившись об стены. Сейчас я бы хотел разбиться, как эта вода, об самую стену, чтобы от меня осталась одна лишь пена. Бурлящее жерло безумия так манило, так завлекало к себе в тёплые объятия, на самом деле имея желание поймать в мёртвую хватку, не отпуская ни на миг. Я хотел почувствовать это тепло, ощутить его всем телом. Наконец почувствовать дрожь, движение в сине-зелёных, как эта вода, венах. Наконец почувствовать. Как же мне, чёрт побери, надоело это приторно-сладкое существование! Я опомнился, стоя на цыпочках на самом краю. Моя рука была вытянута, а взгляд направлен далеко-далеко в бескрайние небеса. Я вновь сел на перила, подорвавшись с места и закрыв лицо руками. Утешение я находил сейчас в своём сером пальто, в чьё полотно я, собственно, закутался, зарываясь носом. *** Приятные холодные дуновения, сотрясающие с ног до головы, забирались под одежду, желая достать до каждой косточки. Редеющий стук каблуков в сумерках отдавался множеством тактов в раскалывающейся голове. Единственная горячая слеза потекла по озябшей щеке, затрагивая обветренные потрескавшихся губы. Ich weis nicht, was soll es bedeuten, Das Ich so traurig bin; Строки носились в черепной коробке, чередуясь через глухое эхо. Ein Marchen aus alten Zeiten, Das kommt mir nicht aus dem Sinn. В воздухе повеяло свежей выпечкой. Дамы и господа из разных сословий заполонили улицу, шушукаясь и громко хохоча. Вернувшись домой, я сразу же завалился в кровать. Но сон мой пришёл очень небыстро, да и был тревожен и совсем не восполнял сил. Перед глазами носились искры, перебегавшие в разноцветные фонтаны. Сотни образов перетекали в один лик Фёдора. «Любит или же нет?» «Любит или же нет?» «Любит? Нет,..не может быть» Казалось бы, столько вопросов, а получается всего-то один. Один, ответ на который найти я не мог. С сию беспокойностью я провалился в леденящую темноту, отдававшуюся зудом в пятках. *** «Неужели он меня любит?»-спрашивал я себя и на другой день, только что проснувшись. Я не хотел заглядывать в самого себя. Я чувствовал, что его образ втеснился мне в душу ещё сильнее и что мне от него не скоро отделаться. Я вышел гулять возле дома Достоевского и остался там весь день, но Фёдора видио только мельком. Ему нездоровилось, голова болела. Он сошёл вниз, на минутку, с повязанным лбом, бледный, худенький, с почти закрытыми глазами; слабо улыбнулся мне уголками рта, сказал: «Это пройдёт. Всё проходит, да и это пройдёт. Не так ли?»-и ушёл. Мне стало скучно и как-то грустно-пусто; я, однако, долго не хотел уходить и вернулся поздно, не увидав его более.