Учитель, ведь и моя душа жаждет погибели

*** Я вышел в каком-то восхищении. Ступив на улицу, я готов был запеть. Как нарочно, было прелестное утро, солнце, прохожие, шум, движение, радость, толпа. Вышагивая по Невскому проспекту я встречал дам (чьи подолы платьев по последней моде волочились по земле, сметая пыль), иногда подмигивая иной милой особе. Дива в чуднóй зелёной шляпке с пером, походившая на сказочную музу, проезжала мимо на карете с открытым верхом, запряжённой чёрной кобылкой (О, как же я скучал по Своей тёмной лошадке, наверняка, с такой надеждой ждавшей окончания уроков!). Юная жена остановилась, завидев мой лукавый взгляд. Прелесть игриво помахала ручкой, приглашая меня присоединиться к её прогулке (лицо она смущённо прикрывала веером из оперения заморской птицы, вернее, то был павлин). Я, польщённый вниманием симпатичной особы, с сердечной радостью взошёл на карету, садясь напротив дивы. Невысокая, немного пухлая; продолговатое и замечательно розовое лицо, волосы русые, пышные; глаза тёмные, большие, взгляд глубокий; поджатые уточкой алые губы, свежий рот. Выражение лица не совсем доброе, но важное. Не знаю, хороша ли она собой; тут как на вкус. Одета была хорошо, но из всего, что помню, приметил только бирюзово-голубую шаль и жемчужное колье, украшавшее и без того не незаметную шею. Смотрела она на меня слишком любопытно, точно ей хотелось, чтоб и я её тоже очень заметил как можно больше. Всё это я уже сразу сообразил и не ошибся. Музу звали Настасьей. Но, впрочем, это не играет роли в нашей истории, ибо с ней она точно не будет связана. Девица оказалась образованной и даже умной, конечно же, в меру. Дав мне свой адрес, я секундно выкинул его из головы. Я сошёл с коляски под неодобрительным взором лакея (на лице его промелькнула даже, как мне показалось, язвительная ухмылка) и трепещущей детским умилением дивы. *** Был уже второй час в начале. Я поспешил по адресу (так благосердечно полученному от моего бывшего педагога и нынешнего товарища Гончарова) пешком. Разумеется, я мог попросить (чуть не запамятовал имя) Настасью подкинуть меня до места назначения, но, это было бы слишком подло и нелюбезно с моей стороны, ибо с этой девушкой я не собирался дальше заводить интриги или продолжать беседы. Так как видеть Гончарова в настоящих обстоятельствах для меня было капитально важно, то я и решил тотчас же свести попавшуюся на глаза слугу меня к нему на квартиру, которая, оказалось, была в двух шагах, где-то в переулке. Только мы вошли в крошечную прихожую, как послышались голоса; кажется, горячо спорили и кто-то кричал: «Вот чего вам в людях не хватает? <...> Родственница твоя, ровесница сгодилась бы на службу моей кухаркою!» Потом я отчётливо расслышал грохот и топот, будто бы присутствующие, не отыскавшие компромисса, принялись за кулаки. Обладателя нахального голоса повалили на пол. Понял я это по его выкрикам, по типу: «Слезь! Встань с меня, паршивый ублюдок!». Когда всё затихло, я наконец-то решил отворить дверь и впорхнуть внутрь подобно лёгкой бабочке. С улыбкой, источающей горячность всего моего характера, я встретил давно не посещаемую комнату. Те же бежевые стены в крапинку (отклеившийся кусок обоев над самой дверью), большой сосновый стол со множеством стульев, не пустующих в данный момент и распределённых неравномерно по всему помещению. Бархатный диван с клетчатым покрывалом на нём, придавленным декоративными подушечками. Окна, часть которых была уже занавешена массивными блестящими занавесками, отдававшимися свечением из-за ламп по бокам комнаты. Серебряная люстра, вмещающая в себе полтинник догорающих свечей. То была обитель Ивана. Если быть точнее, только лишь небольшая её часть; В гостиной было человек восемь, а с дамами человек одиннадцать. Гончарову было двадцать четыре года и он был холост. Иван подошёл ко мне, пожал руку и попросил садиться. -Садитесь, здесь все свои. -Сделайте одолжение,-прибавила тотчас же довольно миловидная молоденькая женщина, скромно одетая, и, слегка поклонившись мне, тотчас же вышла. Это была сестра его, и, думаю, по виду она также спорила, а теперь ушла поведать подравшихся, что решили выйти во избежание любопытных глаз. Но в комнате оставались ещё две дамы-одна очень большого роста, лет тридцати, сухая и востроглазая, и маленькая, лет шестнадцати, в чёрном ситцевом платьице. Они сидели, очень слушали, но в разговор не вступали. Что же касается до мужчин, то только двое из них были на ногах, а точнее, только Гончаров, хозяин квартиры, и Пушкин, студент на год старше меня. Я встал с места и пошёл с Пушкиным поздороваться. Его лицо я никогда не забуду: никакой красоты, но что-то уж как бы слишком незлобивое и деликатное, хотя собственное достоинство так и выставлялось во всём. Двадцати одного года, довольно плотный, росту выше среднего, кудряв, лицо серьёзное, но мягкое; что-то во всём нём было такое тихое. -Очень рад, что вы пришли,-сказал Александр. -У меня есть одно письмо, до вас относящееся. Мы здесь посидим, а потом пойдём ко мне. Негромкая болтовня продолжалась до фразы одного молодого человека, чьё имя я забыл, ровно так, как и внешние данные. -Полагаю, вы, Александр Сергеевич, согласны, коли решили молчать, что русский народ-народ весьма второстепенный... -Третьестепенный,-крикнул кто-то. -...второстепенный, которому предназначено послужить лишь материалом для более благородного племени, а не иметь своей самостоятельной роли в судьбах человечества. Ввиду этого, может быть и справедливо, что всякая дальнейшая деятельность всякого русского человека должна быть этой идеей парализована, так сказать, у всех должны опуститься руки и... -И вы должны замолчать,-без капли деликатности вклинился Пушкин. -Русский народ-это то, что способно породить Великое. Только русские способны пережить всё, что приготовит немилостивая судьба. -Да вы всё это говорите только лишь из патриотизма,-снова отозвался ненавистный голос. -Я не из патриотизма,-сказал Александр как бы с какой-то натугой. Все эти дебаты были, кажется, ему неприятны. -Патриотизм или нет, это можно оставить в стороне,-промолвил Гончаров, очень молчавший. На этом спор затих. Некоторые уже было стали уходить, откланявшись Ивану. Оставшиеся разбились на группы, играя в карты за большим столом. Вечер был тихим и приятным. Был уже, наверное, десятый час. Заволакивавшая уютная атмосфера не хотела отпускать. Идиллию прервал неуверенный от своей лёгкости стук в дверь. *** Бледная худощавая физиономия ввалилась в квартиру, сначала топчась у самого порога. После, уже более уверенно, ступила, сделав пару шагов. Чёрные растрёпанные волосы разлетелись совсем из-за прыжка прямиком на диван своего носителя. Фёдор разлёгся на диване, игнорируя изумлённые смешки и взоры. Он выглядел слишком уставшим, чтобы вообще обращать на что-то внимание. Прикрывая глаза, парень выдохнул. Я, доигрывая последнюю партию в «Дурака», стал провожать гостей, отвешивая иным особые поклоны. Не знаю, для чего были сделаны настолько яркие почести, но позже меня это совсем не смутило. Я подошёл к учителю, отдыхавшему на диване. -Фёдор Михайлович,-я лукаво улыбнулся, поблескивая в глазах,-я вас ожидал. -Мгм,-он только лишь открыл глаза, без интереса испепеляя меня взглядом, желая, видимо, лишь только моего скорейшего ухода. -Фё-ё-ёдор Михайлович~,-протянул я с издёвкой, подходя ближе,-почему вы так сухи? Неужели не рады видеть меня?,-не дождавшись ответа, я продолжил,-Хотя, что за чепуха! Конечно же вы соскучились по мне,-я сел на пол, придвинувшись чуть ли не к самому лицу Тёмной лошадки,-я тоже за вами очень скучал! Собеседник продолжал сверлить меня взглядом. Я поцеловал своего бывшего педагога в щёку, придерживая рукой того за подбородок. Словив очередную партию недовольных взглядов, я бросил попытки приблизиться к Своему (и никак по-другому) избраннику. -Фёдор Михайлович,-протянул через чур грустно,-я уезжаю завтра утром в Москву на пять лет. Не думаю, что нам удасться встретиться. Возможно, это последний раз, когда я вижу вас за глаза. Всё это было наглой ложью, но собеседник резко встрепенулся. Хотя, эту реакцию я и ожидал. Он вдруг обнял меня, и эти объятия я запомнил на всю жизнь, и вспоминал в момент последних холодных объятий, что и по сей день снятся мне в кошмарах в дождливых ночах. Тёплые, пронизанные тоскливой заботой с такой милой (что было, конечно, неправдой. Грусть не была вовсе так мила) ноткой печали. Он уткнулся носом в мою жилетку, купленную и сделанную на заказ у когдатошней крестьянки-портнихи. Я стал гладить его по голове, запуская руку всё дальше в угольные пряди. Как жаль, что эти объятия были такими мимолётными. Я бы просидел так всю оставшуюся жизнь, хоть она и не так длинна, ибо пишу я эти строки в самом конце своего существования, чтобы лишь только оставить память о милом Фёдоре. А пока, не так это и важно, стоит ускориться, иначе я могу не успеть.