Любовь — это когда уважают

Вы любите подарки? Бенди любит. Всегда приятно, когда тебе что-то дарят. Например, сладости! Или игрушки! Даже рисунок, красивый и сделанный с любовью, может быть замечательным подарком, лучшим, чем все вышеперечисленное. Впрочем, однажды Бенди получил подарок, который его совсем-совсем не порадовал. В тот день он занимался тем, чем любил заниматься, когда выпадала свободная минутка: проводил время с Сэмми Лоуренсом. Вообще Бенди со многими в студии любил проводить время, но с Сэмми — особенно. Во-первых, Сэмми был очень интересным человеком. С ним можно было поговорить на все темы вселенной, начиная насущными проблемами вроде того, что шоколад закончился, и заканчивая историей музыки в мире за пределами студии. Во-вторых, Сэмми никогда не прогонял Бенди под предлогом чрезвычайной своей занятости. Мультяшка, конечно, умом понимал, что это идет немного из темного прошлого и, наверное, даже из бессознательного страха перед ним, но душой надеялся когда-нибудь заставить Сэмми про это забыть. В-третьих, Сэмми так же, как и Бенди, любил музыку. Он часто играл, чтобы, как он выражался, не потерять слух, одинаково хорошо владел и банджо, и пианино, а Бенди и рад был слушать, а иногда еще и плясал под его мелодии, плясал долго и самозабвенно... На самом деле причин было гораздо больше, чем эти три, и продолжать перечислять их можно долго, но... К чему? В конце концов, тот, у кого есть на свете любимый человек, и сам знает: если уж любишь, то за все сразу. Ну а если такого человека нет, то это чувство не передадут никакие слова. В общем, сейчас Бенди рассказывал Сэмми все, что произошло с ним за полдня. А произошло многое: Алиска опять все печенье с кухни стащила, а еще вчера клятвенно уверяла, что сидит на диете, сам Бенди научился сегодня кувыркаться назад, Генри сказал, что скоро начнутся августовские звездопады, на которые можно будет посмотреть с крыши... У Сэмми тоже было, о чем поговорить, и этот разговор мог бы длиться долго и закончиться мирно, но тут судьба подкинула Бенди подарок, которого он не хотел и о котором не просил. Этим подарком был Уолли Фрэнкс. — Я закончил! — гордо объвил он, зайдя в комнату. И замолчал, ожидая, видимо, похвалы или поздравления, только Бенди даже не понял, что именно Уолли закончил. — Я надеюсь, — начал наконец Сэмми Лоуренс, — что закончил ты хоть сколько-то значимое дело. Может, разобрал наконец свалку на лестничной клетке. Вот что было бы неплохо. — Ты чего, сдурел? — возмутился Уолли. — Эту кучу хлама разбирать надо две недели. — Не стану возражать, но ведь ты пообещал разобрать её именно две недели назад... — Не, это потом, — отмахнулся он, — я тут такое сделал! Смотри сюда, Бенди, что есть. Уолли вручил Бенди альбом. Альбом явно был самодельным и являл собой стопку листов, кое-как скрепленных проволокой, двумя кусками бинта и лентой. — И чего это? — спросил дьяволенок. — Это — сборник народного творчества, — похвастался Фрэнкс. — Фольклор называется. Я уже долго его собираю. Всех наших опросил, здесь много кто помог. Там куча действующих лиц, но я решил, что сначала покажу вам, потому что именно вас получилось больше всего... Бенди взял альбом в руки и стал разглядывать со всех сторон, не решаясь открыть. — Ну и что там за творчество ваши натворили? — спросил он наконец. — Стихи, что ли? Или пьеса в трех действиях? — Лучше. Заглядывай уже, не трусь, динамита внутри не будет, я не очень понимаю эти твои мультяшные фокусы. Бенди пожал плечами и перелистнул альбом на первую страницу. Оказалось, что это коллекция рисунков, нарисованных чем попало, кем попало и на чем попало. Причем первый рисунок был даже неплох, и можно было заметить, что рисовал кто-то, хорошо владеющий карандашом. Это был общий портрет — трое мультяшек и Генри рядом — и Бенди решил, что дальше, наверное, будет приблизительно то же самое. Бенди был маленьким и наивным чертенком. Не станем винить его за это. Дальше шли три или четыре штуки "портретов замечательных людей", как их мысленно обозвал Бенди. Сначала это был опять-таки Генри, нарисованный почему-то со спины. Потом Киномеханик, который у рисующего не вместился целиком на лист. Затем Сэмми, нарисованный с маской (которую, правда, Сэмми уже почти не носил) и банджо в руках. — Гляди, похож же, — сказал Бенди сидящему рядом Лоуренсу, — ты именно так сидишь. — Неплохо, — отметил Сэмми, — но все же лучше бы Уолли занялся чем-то, приносящим пользу, а не коллекционированием картинок... — А дальше интересней, — с усмешкой произнес Уолли, — это так, это народ только силу свою пробует. Подстегнутый любопытством, Бенди перелистнул сразу через несколько страниц. То, что он там увидел, ему не понравилось по нескольким причинам. Начать хоть с того, что там был нарисован он, Бенди, только... Не тот мультяшка, которым он являлся на самом деле, а Чернильный Демон, которым ему хотелось бы никогда не быть. Еще рядом с ним на том же рисунке был Сэмми, что уже пробуждало не самые приятные ассоциации. Но все это было бы еще терпимо, если бы Демон на картинке (Бенди не хотел называть этого монстра своим именем) не кусал своего пророка за плечо с весьма кровожадным выражением лица. Бенди попытался как-нибудь закрыть альбом от Лоуренса, но что-то ему подсказывало, что Сэмми уже все увидел. Уолли, сердито подумал он, гений чертов, нашел что показать! Самому бы ему, интересно, было б приятно вспоминать что-то в этом роде? — Я, конечно, уже дважды сказал про свалку на лестничной клетке... — начал Сэмми. — А что? На правду же не обижаются, — как ни в чем не бывало ответил Фрэнкс. Бенди фыркнул, показывая пренебрежение, и стали листать дальше. Видимо, рисунки, которые собирал Уолли, были достаточно старыми, иначе как еще объяснить, откуда в этом альбоме столько изображений Чернильного Демона? И, как понял Бенди, авторы этих рисунков на полном серьезе считали, что Сэмми самостоятельно от своего Лорда существовать не может, иначе как объяснить, почему на всех картинках они находятся вместе? Бенди присмотрелся внимательней. Демон на альбомном листе стоял, прижав Сэмми к стене, и... Целовал его? После более глубокого осознания этого факта Бенди как-то чересчур сильно захотелось плюнуть. Желательно Уолли в лицо. Впрочем, этот душевный порыв Бенди сдержал и спросил: — Где ваши художники мирового масштаба сюжеты-то берут? — Хороший художник, — философски заметил Уолли, — он рисует на те темы, которые этого, волнуют сердца и души современников, вот что. И сюжеты берет из жизни, чтоб зритель узнавал в них окружающую действи... — Посоветуй-ка им промыть глаза, — прошипел Сэмми, — у них проблемы с восприятием реальности. Бенди решил заглянуть на следующие страницы, надеясь там увидеть продолжение серии одиночных портретов. Их он там не обнаружил, зато увидел еще несколько "полотен" с Лордом и Пророком. Дружеских объятий он, разумеется, в этом сборнике не повстречал, а повстречал еще много-много поцелуев у стены и в других местах студии. И чем дальше, тем меньше это ему нравилось. Ладно бы он смотрел сам! Но рядом все еще находился Сэмми, и, казалось, его это злит даже больше, чем Бенди. Наконец, когда Бенди пролистал уже где-то четверть альбома, сбылась мечта идиота о одиночном портрете. На этот раз Сэмми на рисунке был один. Он просто лежал, да, но лежал со странным лицом и в странной позе, больше похожей на позу... Ну там, Бенди не знал, Алисы, а еще весь тек чернилами. Бенди посмотрел на Лоуренса. Вот вы видели когда-нибудь, чтоб чернильное существо краснело? Бенди видел. И это был не легкий румянец смущения или волнения — нет, это был именно красный, цвет тяжелого стыда, цвет гнева даже. — Сэмми? — обеспокоено позвал Бенди и на всякий случай перевернул страницу альбома. И вот он увидел первый рисунок на тему "дружеские объятья" — или же ему просто показалось. Демон на рисунке лежал, причем лежал на кровати, которой в студии от основания ее не было (Бенди спал на чудом уцелевшем куске матраса, Потерянные, видимо, на досках). Сэмми на рисунке делал то же самое, и они, кажется, обнимались, только делали это в какой-то неестественной позе... Бенди был уже не совсем ребенком. Он знал, что иногда взрослые люди спят вместе, что дети не мультяшки, из Чернильной Машины они не берутся, что Киномеханик не просто так дает затрещину всякому, кто спросит, не было ли у него чего-то с кем-то, например, с Алисой... Но вот соотнести свои обрывочные знания с сюжетом рисунка он не смог сразу. — Ладно, ладно, а это что за конструктор? Погодите, а это моя нога или Сэмми? А рука где? А, все, нашел... Пауза в его речи как бы обозначила, что руку он нашел совсем не там, где предполагал ее найти. — Сэмми, а эт что? И вот на этом месте у Лоуренса терпение закончилось. — Ты за кого меня держишь, Уолли?! — неожиданно повысил он голос, — Да, я слуга, быть может, еще и преданный, и нет, не стану этого стыдиться, но... Но до такого — до такого я никогда не опускался! Я никогда не думал о своем Лорде так, я никогда... — Ну да, ну да, а сам-то красный, как помидор, — заметил Уолли, улыбаясь. Сэмми встал, весь пунцовый от злости, и прищуренные глаза прямо-таки излучали ярость. — Ну давай же, скажи мне это в лицо! — выкрикнул он. — Сэмми Лоуренс тридцать лет служил только ради того, чтоб его отымели — так Потерянные говорят между собой? Сэмми Лоуренс, выходит, и не пророк вовсе, а так, блудливый? Это слово Бенди тоже уже знал. Он помнил, откуда, вроде бы от Джоуи, но вот про кого он это говорил, Бенди упорно не мог вспомнить... — Технически я этого не говорил, — сказал Уолли, почувствовавший, что зашел не туда. Бенди хотел было задать много вопросов, например, а почему это Сэмми "блудливый", зачем он сжал руки в кулаки, куда Уолли пятится и что сейчас будет... Но Сэмми, вопреки всем ожиданиям, не стал драться. Просто ушел. Ушел, ничего больше не сказав, шагая широко и будто бы стремясь заглушить стуком ботинок все то, что еще может сказать Уолли. Бенди закрыл альбом и сочувственно посмотрел вслед композитору. — Ну и дурак, — сказал ему вслед Фрэнкс. — Сам дурак! — неожиданно для самого себя разозлился Бенди, который теперь-то уже точно понял, что произошло. — Зачем ты его обидел? Нам без тебя хорошо было, а теперь он ушел, а я ему не успел показать, что назад кувыркаться научился. — Я его не обижал, — возразил Уолли, — он сам. И вообще, на правду — на нее не обижаются же... Бенди, услышав последнее предложение, в гневе бросил альбом на пол. — Забирай обратно свое народное творчество, там все равно одно вранье! Я его в губы не целовал, и Сэмми меня тоже, и он не хочет ничего такого! — Слушай, — серьезно сказал Уолли, — Я же тебе говорю, это рисовал не я. Я просто собрал, а рисовал тут много кто, а если так много Потерянных придерживаются одной и той же точки зрения, то она на чем-то основана! И вообще, все же видят, как он за тобой таскается, так что я лично не верю, чтобы он ни разу не думал о сексе. — О чем не думал? — переспросил Бенди. — Ну слышь, о таких вещах стыдно не знать, а еще демон называется. Смертные грехи хоть можешь перечислить? — Да ну тебя! — выпалил Бенди. Что такое секс, он, на самом-то деле, узнал на втором году жизни от Ангела Алисы (и, какая досада, даже не спросил, откуда она черпает сакральные знания), а вот про смертные грехи ему никто ничего не говорил, и ему было стыдно признаться в этом Уолли. И он бросился догонять Сэмми. — А альбом забрать? — спросил Уолли. — Я тогда Борису покажу, там про него тоже есть немного. — Нет, альбом отдай! — крикнул Бенди, — Ишь, Борису он покажет! В своем уме? У меня так совсем не останется друзей! Итак, вооружившись альбомом, чертенок ринулся было на поиски... Но потом, хорошо подумав, он решил сначала выяснить, в чем конкретно суть проблемы, что еще он по своей неопытности не понял в этих почеркушках и насколько сильно это способно было оскорбить. А если ему нужны были знания, то что ж, он знал, у кого спрашивать.

***

Если нужно было найти Генри Штейна, то следовало первым делом поискать на его рабочем месте. Там он либо что-то рисовал, либо что-то клеил, либо что-то записывал. Вообще Генри много работал и всегда находил себе дело: такой уж у него был характер. Но сейчас он просто пил чай. Поэтому Бенди решил, что не очень-то помешает ему вопросом. — О, Бенди, — поприветствовал его Генри, — давай садись. Что это у тебя, альбом? Рисовать начал? — Нет, — быстро отреагировал Бенди, а мысленно заметил, что такое бы рисовать не стал. — Я себе чая налью. Можно? Генри кивнул. Бенди, потягивая чай, все думал, как бы начать разговор. — Чего задумался? — спросил Генри. — Генри, а секс — это плохо? Не то чтобы Бенди видел, но казалось, что создатель подавился чаем. Бенди стыдливо опустил взгляд: ему стало как-то неудобно за то, что он не знает, по выражению Уолли, очевидных вещей, и что Генри вот приходится его, непутевого, просвещать. — Та-а-ак, ладно, — наконец начал говорить Генри, — я, конечно, планировал еще годик-другой понянчиться с наивным и непорочным созданием, но дети, в конце концов, растут... — Хорошо, я понял. Значит, что-то плохое. — Да. То есть нет, — выдал мужчина с очень серьезным лицом, — в смысле... Так! Давай выкладывай, где, от кого, а самое главное, в каком контексте ты это изречение услышал. — Ну, мне Уолли сказал. Сегодня. Но я не совсем понял. — В общем-то было бы странно, если бы это был кто-то другой, — ухмыльнулся Генри, — ну давай издалека. Иногда происходит так, что взрослый мужчина влюбляется во взрослую женщину — это ты знаешь. Они проводят вместе много времени, может, решают даже никогда больше не расставаться. Целуются, обнимаются, ну и спят в одной кровати тоже... — Это я знаю, — перебил Бенди. — А, так ты у нас уже просвещенный... — Я только в толк не возьму, почему это Сэмми так обиделся. Тут Генри опять чуть было не подавился чаем, но уже не от неожиданности, а от смеха. Бенди зажал себе рот ладонью, потому что понял, что сболтнул лишнего и теперь придется признаваться вообще во всем. — Подожди-ка, Сэмми обиделся на что? Ну дава... — Генри попытался продолжить говорить, но опять стал задыхаться хохотом, — Ну давай-давай, выкладывай, что именно ты ему сказал! Веселый, я так полагаю, был диалог! Верно? — Нет, ни разу не веселый, — Бенди нахмурился, — И вообще это Уолли, это не я. Он нам альбом принес с какими-то рисунками, говорит, у своих насобирал. Там ерунда сплошная! Ты не верь тому, что там нарисовано, я ни с кем не целуюсь. Ну и тут есть один, где-то посередине, это, видимо, и есть этот... секс. Сэмми его увидел, обиделся, ушел. Сказал, что Уолли его за блудливого держит, а это опять-таки ерунда, Сэмми не такой, не верь этому альбому! С этими словами мультяшка протянул создателю "сборник народного творчества". Генри, заинтригованный, взял его в руки и стал листать, и скоро Бенди догадался, что он долистал до нужной страницы, потому как нейтральное "ага" сменилось на удивленное "ух ты ж". — Знаешь, Бенди, я ведь стиль-то узнаю, кажется, — заметил он, — Эта девчушка, она работала в художественном отделе, я ее хорошо знал — талантище. Вот скажи мне тогда кто, что я через тридцать лет буду сидеть и смотреть порнографию про людей из чернил её авторства, так я бы ни за что не поверил, а теперь меня, смотри-ка, и не удивляет уже ничего. — Порнография — это что? — спросил Бенди. — То, что тебе Уолли насобирал, — очень емко ответил Генри, — Говоришь, это коллективный труд? Бенди кивнул. — Ну тогда неудивительно, что Сэмми обиделся, потому как будь я на его месте, я бы тоже этим творцунам надавал будь здоров, — Генри еще раз хлебнул чая, а потом снова обратился к мультяшке. — Понимаешь, я так вижу, что Уолли забыл тебе объяснить пару важных вещей. Во-первых, сексом занимаются люди, которые друг друга любят. В романтическом плане, а не в том, в котором ты, допустим, любишь Сэмми. Если этим занимаются без любви, только ради удовольствия — то это грех, а Сэмми, как ты заметил, по-своему религиозен. И вообще он испытывает к тебе что-то другое, отличающееся от влечения так же, как банджо от холодильника, а такое творчество, ясное дело, тот еще плевок к в душу. Бенди мысленно прикинул, что разница огромна и, значит, об этом самом Лоуренс точно не думает. — Во-вторых, только мужчина и женщина. Не, бывает все, но это порицается. А тут представь, вдруг узнаёшь, что, оказывается, все твои знакомые считают, будто бы ты только и мечтаешь о такой связи. Не грех и психануть. Чертенок решил, что обязательно убедит Сэмми пустить этот альбом на самолетики из бумаги. — Ну, наконец, только взрослые люди. Детей в это втягивать запрещено. Ежу понятно, что тебе технически тридцать два года и ты в жизни видел чертовщины побольше некоторых людей этого возраста, но тебя все воспринимают как ребенка — душа у тебя детская. Я думаю, что Сэмми даже представлять такое с тобой мерзко, а Уолли такой — возьми-ка иллюстрацию, полюбуйся, какая ересь! — Но почему тогда всем кажется, будто Сэмми так сильно хочется этого вашего секса? — не смог удержаться от вопроса Бенди. — И даже если бы он — тьфу-тьфу-тьфу — хотел, то я бы точно этого не поддержал! Почему Потерянные по-другому думают?.. — Да кто ж знает! — Генри усмехнулся. — Чтоб это понять, нужен особый склад ума. Как у Уолли Фрэнкса или одного из последователей этого псевдоискусства. Но нам, кажется, не повезло, и мы абсолютно здоровые люди, так что остается, увы, только гадать... Бенди еще раз посмотрел сначала на альбом, потом на Генри. — Мда. Слушай, я тогда пойду поищу Сэмми. Скажу ему, чтоб он не обижался. Он поднялся со стула, пошел было к двери — а потом обернулся. — Генри, а почему мне Уолли сказал, что демон обязательно должен знать всю эту бурду? И что такое смертные грехи? — Может, разговор про смертные грехи на завтра оставим? — жалобно попросил создатель. — Ты вряд ли готов к такому объему информации сразу, а у меня чай стынет, в конце концов.

***

Место, которое Сэмми выбрал своим убежищем, было, на самом деле, жутковатым. Не, сама по себе комната была хорошей, просторной, но Бенди еще помнил, что здесь происходили кошмарные вещи, и до сих пор опасался сюда приходить. Интересно, а Сэмми, который здесь, на секундочку, живет, часто вспоминает, что чуть не убил здесь человека, а?.. Там, в основной комнате, его не было, но Бенди определенно слышал его голос, который бормотал что-то неразборчивое как будто бы совсем рядом. Мультяшка сразу догадался, что он у себя, в Каморке-С-Микрофоном (как называл эту комнату Бенди) или в Святилище (как гордо именовал это место Сэмми). Дверь была чуть приоткрыта. Бенди заглянул в щель, чтобы понять, чем Сэмми там занимается. Три горящие свечки, нарисованный на полу круг — смешно. Ну а чем еще может заниматься человек в комнате, которую называет святилищем? Лоуренс, ясное дело, молился (война войной, альбом альбомом, а молитва по расписанию). Он стоял на коленях, опустив голову, и читал, читал пылко, подрагивающим голосом... Причем Бенди мог явственно расслышать текст, что-то вроде: "...Простите мне, мой Лорд, что я слаб и порочен, будьте милостливы, не корите слугу своего за этот грех, ибо воистину верю, воистину предан вам..." Бенди помотал головой: дикость какая-то. Он видел Сэмми за молитвой по меньшей мере раз шесть, но все равно ему каждый раз было ужасно неловко, как в первый. Он приоткрыл дверь. Она заскрипела, но Сэмми, похоже, не слышал — или считал, что раз уж молишься, то молись до конца, а там хоть землетрясение произойди или потолок рухни. — Я тебе не мешаю? — на всякий случай поинтересовался он. Сэмми обернулся. Взгляд у него был несколько испуганный. — Л-лорд, это не то, о чем вы п-подумали... — Если быть честным, я вообще ни о чем не подумал. — Чертенок пожал плечами. — Я с тобой, в общем, поговорить хотел. Если хочешь, свечки оставить можешь, мне ничего... Да сядь ты, чего подскочил! Бенди тоже сел. Генри говорил, что так легче: настраивает на честную беседу. — Ты это, не расстраивайся из-за пустяков, — начал Бенди с совета, — Я понимаю, что обидно, но ты хорошо подумай: Потерянных много, а ты, Сэмми, один. Если ты на всех будешь в таком количестве тратить нервы, то для себя совсем ничего не останется. Тебе еще жить и жить, а без нервов это дело тяжелое... Он покорно молчал, и Бенди понял, что пытается завести разговор не оттуда: Сэмми воспринимает это не как совет, а как укор или что-то похожее. Он встал и попытался приобнять пророка за плечи. Лоуренс отодвинулся, виновато опустил голову — тревожный знак, догадался мультяшка, что-то тут посерьезнее, чем простая обидка. — Ну чего ты? Совсем как-то расклеился, — укорил его Бенди, — не ной. Знаешь, сколько еще чуши про тебя нарисуют? Это жизнь, ничего тут не попишешь. Давай, собирайся. — Лорд, пр... простите меня... — Ну приехали. Не ты ж рисовал, чего тебе-то стесняться? Ты наоборот, пострадавший. А вот Уолли дурак. — При чем тут Уолли, — глухо пробормотал Сэмми, — я сам не лучше. Бенди поднял бровь. Сэмми Лоуренс всегда был чуть ли не полной противоположностью Уолли: он был куда серьезнее, мрачнее и собраннее, что ль. — Понимаете, Лорд, раньше, — начал он, спотыкаясь через слово, — что-то похожее... Я думал об этом, когда оставался один — то есть н-нет! Нет! Я не это хотел сказать! Пожалуйста, дослушайте меня, я объясню. Иногда... иногда я и впрямь задавал себе вопрос, а если бы вам пришло в голову проверять мою преданность... так? Бенди застыл: сама мысль повергла его в глубокий шок. Даже не мысль, а факт того, что Сэмми мог так думать. — Лорд, я вам верен, клянусь, но есть верность, а еще есть собственное достоинство, и... Я даже не знаю, что бы я выбрал тогда, и что бы следовало выбрать. Смог ли бы я сказать нет, или напротив... Согласи... Лорд, умоляю, простите, простите, простите!.. Хотелось закричать, хотелось тоже обидеться или заспорить, хотелось пристыдить — да как он мог такое предположить вообще! — но только... ...Только что он, не прав, что ли? Ведь Бенди, несмотря ни на что, был когда-то Чернильным Демоном. Бенди когда-то и впрямь обращался со своим пророком как с собственностью, и нет смысла делать вид, будто бы это делал не он. Было и такое, что он высмеивал преданность Сэмми, как будто бы она была чем-то позорным. Было и такое, что давил на него, заставляя отказываться от мыслей и слов. Было и такое, что просто бил его, когда он где-то допускал оплошность — так почему бы Сэмми и не думать, что он, Демон, относится к нему просто как к телу, что и впрямь может потребовать отдаваться? Потерянные смеялись над ним, Потерянные говорили, он только и мечтает, чтоб его имели, а его всего передергивало от мысли, что принудят отказаться и от собственной чести — и что ему не хватит силы возразить. Но он продолжал называть его Лордом, продолжать служить ему, а сейчас сидел и извинялся чуть не плача, как будто действительно совершил какой-то страшный грех, как будто за то, что он об этом думал, его и впрямь следовало наказать... Мультяшка почувствовал, что глаза у него жжет от досады, потому что... Потому что это было неправильно, его пророк никогда не должен был его бояться, и Бенди не должен был этого допустить, а вышло кое-как, и он узнал об этом по чистой случайности! Бенди подскочил, бросился к нему — и обнял так крепко, как только мог, и заговорил... Нет, закричал, закричал отчаянно, как будто Сэмми был на другом конце мира и мог не услышать: — Ну Сэмми, ну ты чего, я ж тебя люблю! Сильно-сильно, правда! Я никогда, слышишь меня, никогда не заставил бы тебя делать то, чего ты не хочешь, тем более такое! Да хоть бы и Чернильным демоном был, все равно бы не стал — тебе нечего стыдиться, я тебя понимаю. Все, успокойся, т-ш-ш... — Я н-не хотел, я не должен так думать, не должен этого г-говорить... Лорд, извините меня, прошу!.. — Да какой я лорд тебе! Дрянь из меня, а не лорд. Вот ты хоть куда пророк, а я и не сделал ничего, чтоб ты со мной вообще хотя бы разговаривать хотел. И вообще — это я должен перед тобой извиняться! — Постойте, за... За что? Зачем? — За что, за что. Видимо, покалечил я тебя, раз ты о таких вещах размышляешь, да еще спрашиваешь, что тут выбирать... Нет, понял? Хоть трижды я твой лорд, все равно нет! Ты сам себе хозяином должен быть, Сэмми, тебе вообще никто не имеет права приказывать, да, даже я. И не думай так, пожалуйста, никогда! Я тебя люблю, понимаешь, что это значит? Если кого-то любят, то им не пользуются, его для начала уважают... После этих слов пророк, который все шептал себе под нос что-то умоляющее, вдруг замолчал. И — Бенди, конечно, не видел со спины, но мог поклясться, что почувствовал — слабо-слабо улыбнулся. — Лорд? Ох, это... Это лучшее, что я мог услышать. Не передать словами, как я вам... благодарен, честное слово... "Эх, Сэмми, Сэмми, побитая душа", — подумал про себя Бенди, а потом грустно усмехнулся. Неужели и правда так вышло, что он за все это время ни разу не говорил этих слов? — Запомни, что я тебе сказал, ладно? И если вдруг начнешь в этом сомневаться, то сразу вспоминай, — посоветовал чертенок, — я же не вру. И Бенди почувствовал, как его обняли чернильные руки. Бенди не хотел отпускать плеч Сэмми, а Сэмми не вставал и не пытался отвернуться. И они сидели так, обнявшись; Бенди думал о том, заслужил ли он настолько преданного пророка, а Сэмми размышлял, заслужил ли он столь милосердного Лорда. И свечи на пентаграмме все горели, горели... Альбом остался лежать в углу комнаты — с тех пор ни Бенди, ни Сэмми больше не брали его в руки. А потом он просто пропал, только никому уже не было до этого дела. Кроме Уолли. О, как он смеялся, подкидывая этот альбом в комнату Борису!