Куда шаги твои направит Странник

Княжеская усадьба вовсе не так велика, как столичные особняки. И парки здесь меньше. Климат другой, зелень жалка. Дышит жаром белесое небо. Но журчит дань обычаям и признак власти — фонтан. Создает он прохладу, беломраморные плиты двора остужая. Ткани нежных цветов образуют шатер. На подушках парчовых возлежит паренек и стихи сочиняет. — Анси, ты здесь? — тихий вопрос вырвал юного поэта из задумчивости. Он оглянулся, увидел знакомый силуэт за бежево-зеленой прозрачностью шатра, бросил стило. — Заходи, Тори, — радостно воскликнул княжич, — куда я денусь в такую жару. — И танцевать не будешь? — насмешливо спросил друг детства. Сам он только что отработал разминку с внутренней стражей, принял ванну и потряхивал все еще влажной гривой волос. — Если только для тебя, хочешь? Учитель сказался больным, но он стар, — Анси уже защелкнул гунгру с колокольчиками в три ряда на лодыжках, легко вскочил, притопнул несколько раз, создавая звонкий рисунок. Торин аль Хассна, наперсник, напарник всех детских шалостей, коих было не так уж и много в их жизни, смотрел во все глаза на тонкую, чуть скособоченную фигурку, облаченную в белый хлопок. Просторные шаровары хлопали при резких поворотах, короткая рубашка разлеталась разрезами, смуглые руки выписывали сложные знаки, медные кольца волос хлестали по лицу. Анси кружил на месте, переступая с носка на пятку, то замедляя, то ускоряя шаг. Небольшая хромота тут была совсем не заметна. А Тори как будто слышал топот разгоряченных жеребят в степи и видел их задорный танец с заигрываниями, грубоватыми столкновениями бок о бок, звонким ржанием. Его ноздрей коснулся тонкий запах чистого юношеского пота, почти детского, замешанного на сладостях и молоке. Голова закружилась. Быстрые и плавные движения Анси были тому виной, жара или все вместе? Но Торин вдруг вскочил и перехватил порхающие руки, останавливая танец. Колокольчики растерянно и глухо брякнули. — Зачем тебя стали учить еще и этому, Анси? Воинские упражнения запретили, а танцам, как девчонку, учат! — непонятное чувство заклокотало в груди потомственного вельможи. Захотелось увезти друга детства подальше ото всех. — Ты что? Я же третий сын, Тори! К тому же калека. И так, боюсь, если отец узнает, что ты меня с кинжалом учил управляться, будет недоволен, — Анси был удивлен вспышкой друга. Он осторожно пошевелил пальцами, ощущая приятное тепло, приподнял руки. Тори продолжал сжимать его запястья, легко обхватывая длинными пальцами. В детстве они частенько так склонялись над каким-нибудь блестящим жуком, потом — над не менее блестящим оружием. Уткнувшись лбами, перепутываясь встрепанными волосами. Теперь Торину приходилось сгибаться, а Анси немного вытягивать шею. — Они же не отправят тебя к Владыке? Скажи, что нет? — с отчаянной злостью спросил Торин. Анси отшатнулся, упал бы, если бы друг не держал его. — Откуда… А в памяти вдруг замелькали противные, пугающие картинки. Как матушка стоит, сложивши руки на округлом животе и странно усмехаясь. А старшая сестра, глотая слезы, топит в тазу щенка под ее присмотром. «Привыкай» — эта фраза стучала в голове, будила ночью. Он прополз тогда на четвереньках между кустами жасмина, ведомый жалобным скулежом сестриной собаки. А потом не знал, кого пожалеть — сестру, скрюченную над мокрым комком шерсти или безвинного щена. «Уйди. Мне нельзя любить. Всех отдавать потом» — выплюнула Ханнели. И Анси бросился бежать от этого застывшего лица с лихорадочно блестевшими глазами. — Анси, подожди, прости, что испугал, — Торин привлек его к себе, бережно обнял и улыбнулся влажному сопенью в грудь. — Да я не воин, мне можно, — нахмурился княжич. Он высвободился из смущающих объятий, упал на мягкие подушки, погремел колокольцами ножных браслетов в воздухе. — Веришь, я тоже боюсь. За тебя, почему-то. Не зазорно и воину опасаться, не лезть на рожон, — Торин присел напротив, закинул в рот несколько виноградин, двинул по ковру блюдо поближе к Анси. — Отец сказал подойти завтра в зал приемов. И, Тори, я видел, как в утренних сумерках кто-то приехал. Целая кавалькада. И тишина. Я пытался сочинить поэму, чтобы не думать об этом. Но мне… — Это от Владыки. Посланники. Мне тоже не слишком-то много известно. Подозреваю, что насчет замирения после конфликта. Мы проиграли и должны заплатить, — Торин рубил короткими фразами. А Анси вдруг затрясло нервной дрожью от нехорошего предчувствия. — Это меня, за мной. Увезут заложником, никого же нет младше, — прошептал он. — Не отдам, — рявкнул шепотом сын воеводы, прыгнул с места, повалил, придавил собой княжича, принялся покрывать лихорадочными поцелуями побледневшее лицо, зажмурившиеся в испуге глаза. — Тори, Тори, ты что, Тори, так нельзя, не правильно, нет! — Почему нет, Ансиии? Мы же буквально вчера все решили. И князю признаться и благословения попросить. Ты не наследный, ему все равно. А нам… — Стой, — Анси решительно оттолкнул единственного, кому мог доверить все тайны. Светло-ореховые глаза потемнели, подбородок, не такой мощный, как у отца, но такой же упрямый, выдвинулся вперед. — Подождем до завтра. Если это и в самом деле то, что мы подозреваем, то придется отдавать долг. — Давай сбежим, — предложение вылетело само. — Князья аль-аб Фаррах никогда не бегали от опасности, — Анси вскочил, — ты говоришь, как трусливый старикашка! — А ты — как наивный щенок! — запальчиво выкрикнул Торин и поразился тому, как помертвело лицо любимого. Сутки спустя Анси лежал в своих покоях, бездумно глядя на резные панели потолка. Перед глазами одновременно пускал пузыри глупый собачонок и толпились, и гомонили на все голоса люди в тронном зале. Отец — нет, не отец — князь зачитывает с равнодушным лицом договор. Нет, не договор — приговор. Отдельные фразы все крутились в голове: «величайшее снисхождение», «права и обязанности», «наложник Владыки», «спорные земли», «гарем», «честь рода». Князь не смотрел на младшего сына. Сверлил его змеиными глазами неприятный толстяк из посольства Владыки. Он же и посетил вместе с их старым лекарем покои княжича. Спрашивал до невозможности стыдные вещи. Анси, и так пребывавший в трансе от потрясения, только хлопал глазами. Очнулся, когда жирный боров замахнулся явно привычным жестом, чтоб отвесить пощечину. Но сдержался. Зато княжич отмер и тускло ответил «нет» на все вопросы о любовниках и любовницах. — Разденьтесь, этр Анси, — вежливо попросил толстяк. И тут же огорошил вопросами о сутулости, переходящей практически в горб, о ногах несколько разной длины. Старый Сабах громко зашептал тому на ухо местные тайны: «Княгиня была скорбна душой», «пыталась травить», «тренируется, умен и старателен» и что-то ещё. Анси не прислушивался, но покорно развязал шаровары. Ему все казалось, что это странный сон. Не бывает такого, чтобы княжеского сына бесцеремонно щупали между ног, спереди и сзади. И одобрительно цокали языком после того, как послюнявленный толстый палец не смог ввинтиться в плотно сжатый анус. — Вас всему научат в гареме: и правильному обращению к старшим, я кстати, этор Феб. И ста способам доставить удовольствие хозяину. Наложников и наложниц у Владыки предостаточно. Поэтому, возможно, ничего из этой науки вам и не пригодится, этр. Но ваша девственность должна остаться при вас. По приезде я проверю, — толстяк неприятно улыбнулся. — Девственность? — непонимающе переспросил княжич. — Я же не девушка. — Никаких половых контактов. Ни с кем. Даже минет, нежелательно, — терпеливо пояснил Феб. — Что такое минет? Но этор Феб не ответил, внимательно рассматривая княжича. Анси сообразил, что этот человек ищет что-то в нём. И не находит. — Придерживайтесь этой позиции, — непонятно сказал толстяк и удалился. Анси упал на кровать как был, а очнулся от тихой возни. Торин подтаскивал тяжелую скамью к двери. Он водрузил на нее еще и кресло, а после подошел к широченной кровати. Княжич в одной распахнутой рубахе лежал и безучастно смотрел на своего друга, наперсника, любимого. — Скажи хоть что-нибудь, Анси, — Торин осторожно присел рядом, еще более осторожно провел ладонью по внутреннему сгибу локтя юноши, наслаждаясь нежнейшим бархатом кожи. Хотя хотелось большего, гораздо большего. Тем более, что тот был весь как на ладони, обнажен и совершенно беззащитен. Вот из-за этого безразличия, с которым тот лежал, не задумываясь о том, что кто-то войдет и увидит его таким… таким, как жертвенное животное на алтаре, смирившееся со своей участью… Торину стало не по себе. — Он сказал, что меня всему научат. Как доставлять удовольствие Владыке, — задумчиво сказал Анси. Торин с силой сжал его плечо так, что княжич вскрикнул. — Прости, — повинился он и немедленно лизнул покрасневшие следы от своих пальцев. Не удержался, продолжил вылизывать и целовать руку дальше, зарылся носом под мышку, вдохнул терпкой сладости, широко лизнул до соска и прикусил его тихонько. Анси застонал, забормотал протесты, но Торин не слушал. Как был, не раздеваясь, в сапогах влез на постель, накрыл княжича своим телом. Прикоснулся к губам — и уже не смог остановиться. Целовал, прикусывая губы и хозяйничая языком во рту, лизал тонкие запястья и чертил поцелуйные дорожки от ключиц вниз, туда, где от пупка начиналась огненно-рыжая полоска. Лизнул твердый впалый живот, с удовлетворением услышав тихое «Аааах!» — и тут же загладил, обласкал снова. Анси попытался прикрыться, но Торин отвел его руки от паха, пристроился между раскинутыми ногами и обхватил уже возбужденный, горячий член Анси ладонью. Княжич закрыл лицо руками:  — Евнух сказал — мне нельзя такое.  — Евнух не видит, — авторитетно заявил Торин, нежно водя ладонью вверх и вниз, чуть смещая нежную кожу. — Чего еще тебе нельзя? — Минет какой-то. Что это? Торин горько вздохнул. В чем-то его любимый княжич был еще совсем наивным.  — Ничего. Ерунда. Не слушай его, — и наклонился, слизав блестящую капельку, а потом вобрав в горячий рот нежную головку. Анси застонал и выгнулся, попытался отползти — но Торин не пустил. Вобрал уже раскаленный желанием член почти полностью, втянул воздух и прошелся губами снизу вверх. Анси бился в руках, как птенец-подлеток, задыхался и тоненько стонал, пока Торин лизал, сосал и ласкал пальцами уже каменный от желания член мальчика. Надолго княжича не хватило, и через пять минут он выплеснулся себе на живот жемчужно-белыми каплями. Торин догнал его, подрочив себе грубо и размашисто, а потом смешал их сперму на животе Анси.  — Что это было? — спросил Анси, не глядя на друга. — Это минет?  — Нет, не минет. Не волнуйся, тебя не накажут, никто не узнает, — глухо проговорил Торин, тоже отведя взгляд в сторону. — Я принесу воду, тебе надо вымыться. Проводы были недолгими, князь постоял на парадном крыльце чисто формально. Грамоты, документы и все официальные бумаги, подарки, были загружены в крытую повозку еще с вечера. Со своим старым слугой Анси распрощался теплее, чем с отцом, тоже вчера. Их кавалькада всадников с запасными лошадьми и несколькими хозяйственными телегами выглядела гораздо скромнее свадебного поезда Ханнели. Скорее, как ее же похоронный кортеж. Анси пришлось приложить усилие, чтобы выкинуть из памяти страшное воспоминание. Нет, он не сдастся так просто. Но маленький верный кинжал покоился в специальных ножнах на лодыжке. Иногда удобно быть кособоким калекой, для которого шьют специальную обувь, с внутренним каблуком. Там тоже есть кое-что интересное. Самым ужасным оказалось испытание первых миль пути. Этор Феб, который решил самолично сопроводить ценного заложника верности князя, настоял на том, что юноше с хрупким здоровьем следует перемещаться в карете. Никакие уверения в том, что он прекрасно ездит верхом, не подействовали. Карета была самая настоящая, столичная, в ней Феб и прибыл. Она плавно раскачивалась на ухабах, а не тряслась привычно. То ли от этого, то ли от приторного запаха каких-то благовоний главного евнуха Анси стало дурно. И он продемонстрировал хрупкость здоровья, вывернув завтрак на колени этору Фебу. — Я повезу его первое время, этор, — благовоспитанно проговорил Торин, вздергивая на седло перед собой вялого княжича. — Задерживаться ни к чему. Не переживайте, он и вправду прекрасный наездник. Феб со своей каретой все равно задержался. Но не скандалил, надо отдать ему должное. И его личный десяток сопровождающих воинов на удивление охотно подчинялся своему совсем не брутальному командиру. — Я теперь знаю, что такое евнух, — поделился Анси. Его все еще мутило, и он предпочел бы полежать. Но в кольце родных рук было так надежно, что дурнота отступала. — Слово знакомое. — Вот и я читал по истории разных земель, про этикет. Что-то мелькало, но я почему-то думал, что это специальное название стражи в гаремах, — Анси неловко заерзал, не зная, как объяснить такие жуткие вещи. — Они, чтобы им, то есть, ну чтобы эта стража не приставала ни к кому, отрезают прямо вот все, — пробормотал он, с некоторым испугом прикрыв пах ладошкой. Торин только выразительно прокашлялся и недоверчиво покрутил головой. Что только не придумают истово поклоняющиеся Живе Дарующей. — Тори, ты сходил в храм всех богов? Перед поездкой? — по странному совпадению спросил Анси. — Нет, — нехотя выдавил друг. Ему сил хватило только держать лицо, выслушивая княжеские указания: доставить, сопроводить, проверить, вернуться. Потом материнские вскрики восторга, просьбы привезти из столицы то и это. Был бы жив отец, может… Да какой теперь смысл! — А я сходил. Как же Страннику перед таким путем подношения-то не сделать! А ты знаешь, что в Аттерне, и в других городах дальше, на север, каждому из семерки отдельный храм строят? — Слыхал, — буркнул Торин, — ты не уходи от подробностей, Ан. Что это боров с тобой вдруг о таком заговорил? — Он начал рассказывать, где я буду жить, и… — слова как-то стали застревать в горле, кровь бросилась в лицо. Потому что правая рука Тори отправилась в путешествие, не санкционированное никем из богов. Анси заерзал интенсивнее, ощутив недвусмысленную выпуклость спиной и тем, что ниже. Он задышал чаще, не понимая, чего он хочет — продолжения или немедленного окончания этих будоражащих ощущений. — Лучше бы мы так и остались просто друзьями… Я бы не знал, что теряю, — тоскливо пробормотал Анси еле слышно. Рука на его бедре застыла. И княжич не был уверен в том, что именно его верный наперсник прошипел сквозь зубы. На ночлег в первый, да и все последующие дни они вставали лагерем, разбив палатки. Маленькие поселения их процессия обходила стороной, небольшие городишки тоже. Там не было достаточно вместительных гостевых домов, объяснял этор Феб. Княжич со своим спутником только переглядывались, пожимая плечами. Но Ахад, старший их десятки воинов, бухтел недовольно. Он утверждал, что на торговом тракте, по которому они рысили, обгоняя медленные караваны, полно постоялых дворов. Третьим вечером, засыпая в целомудренных объятиях Торина, Анси слышал, как у костра ругались Феб с Ахадом. Один утверждал, что нажраться до розовых крокодилов и проворонить банальных грабителей это не то, за чем его Владыка посылал. Другой уже просто вопил, что, если кое-кому нечем баб трахать, это не значит, что и другим нельзя. После чего наступила звенящая тишина. Утром Анси выполз в теплый молочный туман, нашел, спотыкаясь, ручей, чисто по памяти. Умылся и принялся танцевать. Потихоньку. Тело требовало движений, а они дарили радость и отгоняли кусачие мысли. Краем глаза он видел скользящие знакомые силуэты охраны. Глухо брякало железо, затеплился меж палаток костер. А он продолжал чертить в воздухе знаки, давно отступив от канона, вбиваемого старым учителем. Простейший ритм, отбиваемый ногами по утоптанной траве, дополнялся мелодией, что рождалась в душе. Он даже начал гудеть ее под нос, подражая цимбалам. — Вы прекрасно танцуете, княжич, — одобрительный голос Феба прервал взмах ноги. Анси довольно ловко приземлился и сел на пятки. Сердце колотилось, как сумасшедшее. — Спасибо, этор, — голос сорвался. — И интонация хороша, — Феб хлопнул в ладоши. — А теперь сложите руки за спиной и поклонитесь. Давайте, давайте, тренируйтесь. Это поза покорности. Только так и не иначе вы предстанете перед Владыкой. Анси хотел бы стремительно вскочить и умчаться, но нога подвела. И он неловко повалился на бок, больно ткнувшись локтем в невидимый камень. Слезы сами брызнули из глаз, и он не мог сказать от чего больше — от злости, боли или унижения. — Вы же говорили, что я могу всю жизнь просидеть в гареме, никому не интересный, — он с трудом заставлял голос не дрожать, но получалось из рук вон плохо. — Можете. Всякое бывает. Но один раз, по приезде, Владыка все равно взглянет на заложника, этр, — спокойно сказал Феб. — И вы не того боитесь, мальчик. — Я вам не мальчик! Я княжич аль-аб Фаррах! — вскинул голову Анси. — Уже нет. Вы внимательно прочли бумаги? Владыка даст вам новое имя. — Феб смотрел на хватающего воздух ртом юношу с холодным интересом. — Повторяю, подумайте лучше, чем вы будете заниматься всю жизнь, сидя в гареме. Никому не интересный, — он странно улыбнулся и бесшумно пропал во все еще густом утреннем тумане. Анси вихрем влетел в палатку, которую охрана уже принялась было собирать. Торина не было. Но бывшему княжичу сейчас никого не хотелось видеть. Перед глазами мелькали самые страшные картины из прошлого и неопределенного будущего. Рука потянулась к рукояти кинжала. Пальцы судорожно сжались, скрипнула сталь. Тут же матушкин голос произнес с мрачным удовлетворением: «привыкай», и выплыло ее синеватое лицо, раззявленный в последней гримасе рот и распахнутое кинжальным ударом чрево. Анси отшвырнул оружие, как горячий уголек. Нет, Странник не попустит! Его Путь не окончен, только не так! Они двинулись дальше, как ни в чем ни бывало. Ни Торин, ни едущий рядом Анси не обратили внимания на лицо своего десятника, тем более, что он старательно его прятал. Днем стояли у самого леса, высокого, мощного, такого, что жители княжества видели все в первый раз. — Далеко не заходить, зверья здесь полно, отлить можно вон за теми кустами, — быстро повторил всем одно и то же кто-то из столичных. Но обед затянулся. Двое ушли на охоту, пополнить припасы. И Анси дернул Торина за рукав. — Пойдем посмотрим. Какие деревья, Тори! А цветы! Или что тут так пахнет? Торину тоже было любопытно, но бдительности он не терял. И когда княжич рванул на звук чьих-то стонов, успел перехватить того поперек талии и зажать рот. Самого его обдало жаром от зрелища, представшего перед глазами. Ахад, десятник, стоял, вцепившись в ствол дерева руками. Расставленные бедра, стреноженные спущенными шароварами, придерживал старший из Фебовой десятки, Хасан, что ли. И трахал он Ахада с таким самозабвенным рычанием, что походил на зверя, которыми сам и пугал всех. Волны чужой, животной страсти, казалось, расходились, как круги по воде. Торин потихоньку попятился назад, неся Анси на весу. Скрыться было необходимо, так же, как и досмотреть невиданное ранее и такое откровенное зрелище. Анси в его руках мыкнул, лизнул ладонь, вильнул задом, тоже, видимо, придя в возбуждение. Торин убедился в этом немедленно, стоило только запустить тому руку в штаны. — Тс-с-с, тихо, малыш, — прошептал он еле слышно. Хотелось вот так же, чтобы губы растянуты в оскале, чтобы пот струился по телу, чтобы оглохнуть и ослепнуть для окружающего мира, чтобы значение имел только тот, что бьется в твоих руках. И в то же время — чтобы было совсем по-другому. Но Анси уже как-то ловко втянул в рот два его пальца, прикусил крепко зубами и обвел языком. «Что ты делаешь, паршивец!» — чуть не заорал Торин. Но вместо этого с силой вжал в себя парня, обхватил его крепко вставший член и грубо передернул. Хватило буквально нескольких движений. Анси обмяк, да и у Торина подкосились ноги. Ему только и оставалось твердить про себя: «Я старше, я старше, я владею собой». Последнее время это стало почти молитвой. Они приземлились под неведомый куст с густой листвой плотно сплетенным комком дрожащих тел. Шаги двух самцов, быстро и жарко удовлетворивших свою похоть, прошелестели совсем рядом. Затихло довольное ворчание Хасана. — Торин, ты видел синяк у Ахада под глазом? Он что, его бил? Заставил? Торин, я, ты, меня, то есть, Владыка меня тоже… — голос Анси стал совсем жалобным, детским. — Фингал еще вчерашний, — хмыкнул Торин, — ребята за своего Феба явно стоят не за страх, а за совесть. А в том, что мы видели, ну, — он замялся. Язык не поворачивался объяснять словами то, что даже себе проговаривать сложно. Только чувствовать. — Я понял. Ахад был не против, — вздохнул княжич, — только это такое все… — Не так. У нас все могло быть не так, — решился заговорить Торин. Он даже зажмурился, представляя, КАК именно случилось бы у них впервые и по-настоящему. Дни сменялись днями. Столица приближалась быстрее, чем хотелось бы и Торину, и Анси. Пейзажи менялись незаметно, но кардинально. Леса становились гуще, выше, тянулись долгими часами вдоль тракта. Мясо на блюдах всех участников «заложнического поезда» не переводилось. Так, кривясь, назвал это Анси, а Торин соглашался. Он тоже чувствовал себя заложником. Всего. Обстоятельств, жизни, этой нечаянной любви. Зачем оно обрушилось так невовремя, зачем? Он с трудом отрывал взгляд от любимого, понимая даже, что пренебрегает своими обязанностями и может не заметить возможной опасности. Но малодушно переложил в своих мыслях все это на охрану. Должность наперсника княжича тоже была предопределенной, наследной. Его отец в свое время был ближним другом князя, отца Анси. Торин вдруг встрепенулся, подумал, что не так уж и предопределено! Даже то, что сейчас происходило — это же нарушение заведенного порядка. Надо бы и в самом деле завернуть в ближайший городок да заглянуть в храм Вечного Странника. Пока есть еще время. А вдруг? Не сказать, чтобы он не верил в силу богов. Просто они были тоже данностью, привычной, как восход солнца каждое утро. А еще Торин полагал, что человек сам распоряжается своей судьбой. Он горько усмехнулся, покачиваясь в седле, приблизился к Анси, невесомо коснулся края его одежд. Наивный! Как же, сам! Теперь он начинал понимать тех, кто валялся в ногах у ростовых изображений божественной семерки, нес щедрые дары и молил, выпрашивая милости, снисхождения, сплетения путей, возврата к былому. А бывший княжич размышлял о том же, разумеется, когда его воображение не было заполнено жаркими, но совершенно размытыми сценами с ним и Торином в главных ролях. Анси раскладывал по полочкам скупую информацию от этора Феба о столице Империи, о Владыке, о системе заложников, с помощью которой тот держал десятки княжеств на привязи. С каждой преодоленной милей пути Анси казалось, что он становится старше. Ведь это только старики ворчат, что все в воле божией? Ведь это только на последнем берегу хочется одного — чтобы все закончилось как можно быстрее. Желательно, мгновенно и без боли. Анси, конечно, пробовал покрутить так и этак слова этора о длинной скучной жизни взаперти. Но представить себе это был не в силах. Просыпаться утром, заученно совершать омовение, танцевать, просто чтобы шевелиться, возможно, читать и сочинять самому… И что? Воспеть в рифмах свою тюрьму? И все? И так каждый день? Чего-то он точно не знает, не может быть все настолько бессмысленно. Есть и спать? Немудрено и растолстеть, как Феб. Хотя… В который-то из дней евнуху наскучило катиться в карете, и он весьма ловко ехал верхом на такой же мощной лошади. — Торин, мне кажется, что Феб был воином. Смотри, как он двигается, — указал на очевидное будущий наложник. — Да, — был вынужден признать наперсник. Он снова притерся поближе к любимому, благо их скакуны не враждовали, в отличие от бешеных зверюг двух десятников. Торин накрыл ладонью пальцы Анси, погладил кожу между большим и указательным, ощутил сладкую дрожь, прошившую их обоих от невинного касания. Наверное, ни для кого из сопровождающих не были уже секретом чувства, связывающие их. Торин замечал сочувственные взгляды своих, из княжества. Но воинов последнее время больше развлекало противостояние Ахада с Хасаном, которые собачились на словах, но явно увлеклись друг другом. Еще смешнее была война их скакунов, одинаково черных, мускулистых, злобных. И с одинаковыми именами. Что ж, бывает. Ветер — одна из распространенных кличек. Учитывая, что язык на всем континенте был единым, с небольшими вариациями выговора, бывали казусы. Характер этих бестий не улучшался от того, что им отдавали команды разные люди. — Господа, в этот раз мы остановимся на ночлег в городе. Поречье — крупный центр провинции, к тому же переправа через Сулонг дело не простое, — обрадовал всех Феб на десятый день пути. — Кто нуждается в том, могут посетить храмы ваших богов-покровителей. Кабаки под запретом, но к девкам сходить можно, — он с интересом посмотрел на неоднозначную реакцию Ахада. — По одному не передвигаться, подопечных без присмотра не оставлять, — добавил он с ухмылкой. Анси уже почти спокойно перенес обращение с ним, как с неодушевленным предметом. Его больше обеспокоило напряженное и отстраненное состояние Торина. Тот даже не среагировал почти никак на непривычные улочки, мощеные деревянными плашками, полноводную реку, пугающую своей спокойной силой. На постоялом дворе равнодушно съел несколько рыбных блюд и вроде как не заметил разницы. — Я бы не советовал увлекаться незнакомыми блюдами, этр Торин, этр Анси, — доброжелательно посоветовал Феб, — в ваших безводных краях совсем другая кухня. Вам может стать плохо. — Куда еще хуже? — огрызнулся Торин. Анси крепче сжал двузубую вилку и уставился в тарелку. — Этр Анси, поднимитесь в ваши комнаты, там уже должны были приготовить ванну, — сухо произнес Феб, кивнул стражнику из своих. Он проводил взглядом пришибленного княжича и развернулся к его наперснику. — Вы бы пожалели мальчика, этр. Держите свои нервы в кулаке. И не только нервы, — он кивнул неопределенно вниз. Торин яростно сверкнул глазами, хотел что-то сказать, но евнух поднял ладонь. — Вы же старше? Так? — На два года, — выдавил Торин. — Зря вы дали себе волю. И чувственность его разбудили зря. Лучше бы ему было остаться милым, наивным ребенком. А так, боюсь, это будет заметно, он уже изменился. И вот такой Анси вполне может заинтересовать Владыку. — Феб задумчиво и неторопливо ел. В глазах его было что-то такое, от чего Торину стало холодно. — Я пойду, помогу княжичу с… — сказал он. — Сидеть, — Феб властно хлопнул ладонью по столу, отмахнулся от подскочившей служанки. — Сходите лучше в храм, юноша, усмирите гордыню и подумайте о том, что вы вернетесь к своим родным, и вообще— можете двигаться в жизни куда угодно. А он — не сможет. Торин вылетел не дослушав, своротил стул по дороге. За спиной глухо стукнула дверь, и он, не обратив внимания на появившееся сопровождение, стремительно зашагал пешком по незнакомому городу. Он выискивал тонкий высокий шпиль Приюта Странника. Его должно быть видно из любой точки города, как рассказывал Хасан. Он удивился, почему этого бога охранники почитают явно больше сурового Отца Всего Сущего. Про пути он не понял, но ноги несли его сами в необходимое место. Прав жирный боров, прав, хоть и противно признать это. Торин грыз себя за ту самую гордыню, что свою боль делала непереносимо огромной. Такой, что заслоняла главное — Анси больнее. Храм оказался совсем недалеко. Он был скромным, уютным и вызывал желание присесть, отдохнуть, поделиться. Или взять себе что-то. Торин пролетел между рядов скамеек. Ему нужно было другое, не отдых, знать бы еще что… Юноша с разбегу приземлился на колени перед статуей шагающего человека, вгляделся в его совершенно обыкновенное лицо, выискивая подсказки. У ног божества полыхал огонь в округлой медной чаше. Торин пошарил в поясном кошеле, достал монетку, кинул в пламя. Денежка со звоном отскочила и покатилась под ноги сидящему на первой скамейке мужчине. Он нагнулся, поднял ее, подбросил и снова ловко поймал. — Ты неправильно просишь. И не то, — сказал он, — деньги нужнее приюту, а жертвовать нужно другое. — А как правильно? — Торин уставился на незнакомца в потрепанном балахоне. В таких неприметных одеждах ходили по дорогам Империи давшие разнообразные обеты, поодиночке и группами. — Присядь-ка, малыш, и расскажи дяде Гансу свою историю, — приветливо похлопал по скамье рядом с собой странник. Торин, вспыхнувший поначалу на такое обращение, успокоился, увидев искреннее сочувствие в светлых глазах этого непонятного человека. И вывалил на его голову все. Все свои страхи, надежды и опасения. Ганс внимательно слушал, кивал и даже отмахнулся от окликнувшего его товарища: «Подожди, Файнс, тут важное дело» — Я расскажу тебе, малыш, как связать ваши пути. Вернее, как просить об этом. Самому тоже надо шевелить булками, знаешь. Лучше всего, конечно, прийти к Страннику вдвоем. Но пряди волос подойдут, — он наклонился ближе и зашептал прямо в ухо ошеломленному парню нужные слова. А потом Торин вернулся на постоялый двор в сопровождении стражника, которого он старательно не замечал. — Анси, прости меня, я не должен был, я... мне нужно было держать себя в руках. А я дал надежду и теперь сам везу тебя на заклание, — начал он сразу с порога. Княжич сидел у окна, его медные волосы полыхали огнем в свете закатного солнца. Глаза, когда он обернулся, тоже вспыхнули красным. А может, это был отблеск светила… — Теперь я тебя должен утешить? — сказал он насмешливо. Но голос дрогнул, выдавая его с головой. Шаг, объятия, отчаянные поцелуи, как будто их разлучат вот сию секунду. И нужно, необходимо, как вода и как воздух, вдох-глоток, попеременно. — Я не сдамся так просто, Торин! — задыхаясь повторял Анси, — он меня не получит. Зря что ли я тренировался тайком? Зря выживал, вопреки желанию матери, вопреки этим всем поклонникам богатырских статей… — Нет, постой, что ты такое говоришь, Анси? — любимый оторвал его от себя, отстранил, но держал в руках крепко. — Я придумаю что-нибудь. Только не делай ничего необратимого, всеми богами заклинаю! И он, Владыка, если когда-нибудь позовет тебя, именно как наложника... Анси, проклятье, как сказать-то... — Торин застонал, уткнулся лбом в лоб мальчишки, зашептал лихорадочно. — Ты лучше не сопротивляйся, иначе он тебя покалечит. Не то, я совсем не то хотел бы тебе сказать, но так оно и есть. Сдайся. На время. Я знаю, ты на самом деле сильный, сильнее меня, точно. Притворись слабым, пожалуйста, иначе сломают. Он говорил и говорил, кричал шепотом, вливая холод в кровь Анси. Княжич сжимался все больше, в груди пекло, горло перехватило спазмом. Он хотел бы возразить, но не мог. Тоской сжало сердце, стало совсем темно и тускло. Только теплые руки еще держали, не давая пропасть окончательно. — Не молчи, Ансиии, пожалуйста, — жалобно попросил Торин. В комнате окончательно стемнело, а светильников они не зажигали. Внизу глухо рокотала толпа посетителей таверны, взвизгивала музыка. — Что сказать? — Анси почти просипел. Ему казалось, что прошло несколько лет в тягучей темноте, и он отвык пользоваться голосом. — Хоть что-нибудь. Я вот люблю тебя. И мы будем вместе, верь мне. — Да? Я тебе буду нужен? После Владыки? Таким… таким… — Анси задохнулся и наконец заплакал. — Не смей жалеть меня, я не плачу, тебе все кажется, отстань… Но Торин был настойчив. И утешал как мог, пока вымотанный выплеском эмоций княжич не уснул. Во сне все было солнечно, ярко, волшебно. Какой-то мужчина с мудрыми и добрыми глазами указывал им с Торином дорогу, рассказывал веселое, но совершенно непонятными словами. Настроение было такое, что, кажется, подует ветерок — и ты взлетишь от счастья. И проснулся Анси совершенно довольным и спокойным, как будто прихватил из сна отличного настроения. Оно не испортилось ни после долгой переправы через величественный Сулонг, ни после осознания, что до Аттерны всего полдня пути. Княжичу наконец показалось, что он готов принять свою участь с достоинством. А Торин поглаживал два маленьких шелковых мешочка, висящих на шнурке, у сердца. В одном он смешал черные и медные прядки, свою и Анси. Для бога. В другом на всякий случай покоилось одно колечко рыжины, перевязанное простой ниткой. Если удача отвернется, это будет единственная память о нем. На въезде в город, перед монументальными воротами в необозримо огромной крепостной стене, кортеж остановился. Феб, все еще верхом, подъехал к молодым людям, махнул охране. Всадники оставили троих в просторном круге. — Сейчас мы с этром Анси пересядем в карету. Ибо так положено. Не возражать! И не целоваться на прощание, — рявкнул он достаточно громко. Со стороны охраны раздались смешки. — Вам, этр Торин, лучше не присутствовать на официальной церемонии. Верительные грамоты можно и в рабочем порядке передать, — он переводил взгляд с одного на другого, — не думаю, что вы захотите видеть любимого человека на коленях перед толпой придворных. Не возражать, я сказал! Этр Анси, живо в карету. Анси бросил последний, беспомощный взгляд на Торина, закусил губу и подчинился. — А вы, юноша, — Феб подъехал вплотную, — не делайте глупостей. И нечего гордо задирать подбородок, так ударить легче, — евнух хмыкнул, — небось возмечтали проникнуть в гарем особо хитрым способом? — А если и так? — хмуро спросил Торин. Он жадно впитывал последние мгновения. Увидеть, как Анси оборачивается несколько раз, неловко шагает по земле, как вспыхивают непокорные кудри… — Верный способ только один. Не повторяйте моих ошибок, мальчик, — сказал Феб. — Ваших? — Торин, наконец вгляделся пристальнее в гладкое округлое лицо, спокойные, темные глаза. — Я тоже думал, что если буду совсем рядом, то будет легче, — подтвердил евнух. — И что. Как… — губы онемели, Торина затошнило. — Стало хуже. Так что, придумайте другой способ. Прощайте, мальчик.