Куда шаги твои направит Странник

***

      Анси проснулся довольным тем чувственным сном, что ему приснился. Слава Отцу Всего Сущего, ничего там вещего не было. Просто он плавился в горячих объятиях Владыки. Что???       Глаза распахнулись, сонная нега слетела, смытая липким холодом. Анси вцепился в простыни и задрожал. Это что же, он превратился в настоящего наложника, как Суэль, который мечтает оказываться в постели господина как можно чаще? Настойка Феба оказалась хороша. Может, ее действие еще не закончилось? Поэтому тело жаждет прикосновений, а разум, проснувшийся наконец-то разум, хочет сбежать за горизонт.       Анси рывком сел. Тут же из воздуха соткались слуги во главе с Поулом, повлекли в бассейн для утреннего омовения. Потом следовали многочисленные процедуры по наведению идеального лоска.       Впервые юноша был рад тому, что прислуживающие ему любили бессмысленную болтовню. Они ничего не спрашивали и не советовали. Они просто ворковали, восторгаясь его отличным сложением, гладкой кожей, руками тонкой лепки, роскошными волосами, послушно укладывающимися в небрежные кольца. Мысли эта болтовня, к сожалению, почти не заглушала. Разве что немного можно было отвлечься, не грызть себя.       Легкий завтрак с ним делили приближенные. Ясмин почему-то был мрачнее обычного, Лан изысканно-отстранен. И Анси старался поменьше открывать рот. То есть, он ел, конечно. Но ему казалось, что горло сузилось и пища с трудом проникает сквозь него. Тошнило от самого себя. И хотелось выместить на ком-то злость, разъедающую изнутри. Он цапнул с тарелки северянина розовое пирожное, хотя рядом было блюдо с десятком таких же:       — Что сидишь злющий, как будто от Владыки вернулся? Северянина, сидевшего на низком диванчике, аж подбросило:       — Ну не всем же веселыми возвращаться. Смотрю, тебе уже понравилось жопу подставлять. Отдельно от души! — как выплюнул он в лицо Анси.       Этого хватило. Они сцепились, как мальчишки на конюшне. По-детски мутузили друг друга, били кулаками под ребра. Анси не был нежным цветочком — Торин втайне от взрослых показывал ему все то, чему учили молодых воинов. Но куда ему было тягаться с северянином, который искусство кулачного боя постигал едва ли не с тех самых пор, как встал на ноги. И вскоре Эрхарт уже уселся верхом на него и занес было кулак над челюстью Избранного Цветка, но в тот же момент на обоих обрушился целый поток холодной воды.       — Лан, идол узкоглазый! — орал Ясмин, отряхиваясь, как щенок, упавший в пруд.       — Лан, иблисово ты отродье, — ругался Анси, вытаскивая из мокрых волос остатки ирисов, что стояли совсем недавно в огромной вазе рядом с диваном.       Кетхатаец вежливо улыбался и безмятежно взирал на них черными раскосыми очами. Анси раньше и подумать не мог, что хрупкий восточный юноша сможет поднять эту огромную фарфоровую посудину, да еще и удержать, поливая двух дерущихся мальчишек. Воистину не зря отец говорил, что к кетхатайцам нужно относиться с осторожностью! Поул, рассыпаясь в извинениях, уже спешил с сухой одеждой, рядом прислужник рангом пониже подавал полотенце Ясмину.       — Простите, простите меня, этре Аша, я недосмотрел, этот негодный этре Ясмин будет хорошенько выпорот! Простите, умоляю! Это моя вина! — ахал Поул, обтирая нагого юношу.       — Я непременно доложу Владыке!       Анси угрюмо зыркнул на Ясмина:       — Не надо его наказывать. Я сам виноват. Я дразнил его, а этре Ясмин меня даже не ударил толком. Мы просто дурачились, возможно, немного перегнули палку.       Поул удивленно поднял голову:       — Но вы же собственность Владыки, этре Анси. И вы, и этре Ясмин. Этре Ясмин посягнул на Цветок Владыки — на Избранный Цветок, — и я обязан рассказать господину.       — Оставь это, Поул, — тягуче пропел Лан. Он лежал на кушетке как ни в чем ни бывало, изящно поедая разрезанную на мелкие кусочки грушу. — Ничего страшного не произошло, обычные «цветочные потасовки». Если бы слуги докладывали Владыке о том, как этре Ками выдрал клок волос этре Мэю, а этре Танзи подложил червяков в постель этре Иасинту — вас бы уволили через неделю. Бросьте, расскажите об этом этору Фебу — и довольно. Этор Феб вполне способен назначить этре Ясмину наказание.       Поул, раздумывая, вязал узел за узлом на поясе юбки Анси, пока тот не отвел его руки:       — Вы правы, этре Лан. Не стоит беспокоить Владыку такими мелочами. Но этор Феб будет непременно поставлен в известность.       — И поторопись, — улыбнулся ему Лан самой искренней улыбкой, — я слышал, что этор Феб собирается в город. А этре Ясмин как раз успеет попросить прощения у этре Анси перед уроком.       Взмахом руки Лан отослал за Поулом остальных слуг и служек, и в зале воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь сердитым сопением Эрхарта и виноватыми вздохами Анси.       — Эрх, прости, — наконец нарушил он молчание. — Мне не следовало срываться.       — Да я тоже хорош, — пробурчал северянин. И ты прости меня. Если б не Лан — сейчас бы опять стояли в ошейниках, или чего еще похуже.       — Ах, не стоит благодарности, — отмахнулся восточный красавец. — Вам не нужно ссориться, у вас обоих была… не самая лучшая ночь.       Анси удивленно посмотрел на Ясмина, тот не поднимал глаза от ковра, словно нашел в узорах тайные письмена.       — Этре Ясмина забрала на ночь этрисс Джемма, а ее вкусы очень отличаются от вкусов других женщин. Этре Ясмину тоже пришлось нелегко.       Анси вспомнил жрицу, что внимательно наблюдала за приведением Ясмина в покорность, хищным птичьим взглядом оглядывала северянина и обещала ему скорую встречу. Поежился: от такой женщины и правда не стоило ожидать ласки и любви. Эрхарт зло фыркнул:       — Они все здесь на задницах повернутые, и бабы тоже. Тьфу, погань такая, — и почти крикнул, не сдержавшись, ударив кулаком по изумрудному шелку кушетки:       — Она меня такой штукой трахала, как Суэль нам раздал, и себя наглаживала, сучка! А ее прислужник меня розгой охаживал, чтобы я дергался для пущего веселья. Не смогу я тут, парни, убегу! Разведаю, как выбраться — и убегу. Пусть лучше убьют, чем это терпеть.       — Если ты будешь так громко оповещать весь Цветник о своих намерениях, то убежать тебе удастся не дальше Утреннего зала, — Лан поднялся с кушетки, изящным движением поправил прическу. — Пора идти на урок, этре.       Нынешний урок, как и многие предыдущие, Анси практически пропустил мимо ушей. Ничего особо нового Суэль им не рассказал и не показал. Только красовался, демонстрируя очередной наряд и не виданное прежде кольцо. Да поглядывал цепко на новые украшения других наложников. Анси удостаивался особо прожигающих взглядов. Но комментариев никаких не было, а может, бывший фаворит копил потихоньку злость, раздражение и досаду на того, кто лишил его престижных покоев и прочих привилегий.       Особенно юношу настораживало то, что никаких ожидаемых гадостей так и не последовало. И на уроках Суэль к нему перестал столь демонстративно цепляться.       Потасовка с Эрхом встряхнула Анси довольно сильно. Ему стало стыдно за свое поведение: утром он вел себя в точности как жена брата, которая срывала на служанках плохое настроение. Ему, конечно, объясняли, что именно для таких вот срывов наперсники и нужны. И только сейчас Анси стало понятно, как отвратительно должно быть на душе у Ясмина, то есть Эрха. И там поимели, и он использовал, как ночную вазу.       А Лан… Такой закрытый от всех мягкой улыбкой и ускользающим взглядом Лан? Не зря он заковал себя в броню вежливости и невозмутимости. Наверное, было что-то такое в его прошлом… Да что гадать!       Анси окончательно отключился от внешнего. Он содрогнулся, представив, что вот так и будут идти дни за днями, в бессмысленных «уроках», пустых разговорах, регулярных походах в покои Владыки. Но ведь он не навечно здесь? Бежать? Вспомнился крик отчаяния Эрха.       Анси вспышкой представилась размытая и невнятная сцена побега, они вырываются за мощные стены Аттерны, а там! А там он вдруг встречает Торина. Кого же еще! Только воображение подкинуло ему еще одну сцену. Как он сначала кидается в долгожданные объятия, а потом понимает, что необходимо рассказать всю правду о себе. Каким он был, каким он стал. В груди становится холодно. Он открывает рот и понимает, что дышать-то нечем.       Нужно снова встретиться с Фебом, вот что, подумал Анси. Просто погулять во внешнем саду, не трястись от напряжения и страха, что заметят, как он прячет пузырек со снадобьем. Нет. Вспомнить, что есть другой мир, кроме этих невероятно красивых закрытых залов, покоев, комнат. И попросить не наказывать Ясмина слишком сильно. Фаворит он или пустое место? Должны быть выгоды и в этом положении.       И спросить, нельзя ли посмотреть что-нибудь еще — дворец велик, а он видел только крошечную часть. Мысль о побеге засела занозой в голове. ***       — Малыш, а малыш? Ой, да не смотри ты так зверски! Хорошо, Торин, какого иблиса мы не остались на ритуал? Ребята старались, мягкого натаскали в свой храм, а ты нос воротишь! Может, вернемся? Послужишь телом своим, — Файнс хихикнул и уклонился от свистнувшей мимо головы ветки.       Торин, раздраженный промахом, принялся выискивать в траве хоть камень. Он пребывал в непонятном для себя состоянии. Признаваться самому себе, что он не прочь остаться и принять активное участие в чувственном танце тел, было стыдно. Он растерялся. А старшие товарищи только ухмыляются и шуточки отпускают вместо того, чтобы помочь.       — Мы недалеко ушли, аль Хассна. Давай вернемся? Будет что вспомнить, — задумчиво протянул Ахад.       — И ты тоже? — Торин остановился.       — Не вижу ничего страшного в таких ритуалах, — пожал плечами десятник, — это же для богов. Ну девочки и мальчики симпатичные, — он пошло причмокнул.       Торин мучительно покраснел. Он сам себя чувствовал этим самым мальчиком под взглядами жрецов Эолы и Сомана, которые, к слову, были постарше его.       Еще он подумал, что не был у Отца Всего Сущего. А ведь этот бог был, пожалуй, самым отстраненным, что ли. Неужели и он занят какими-нибудь делами, непонятными простым смертным? Настолько, что пропустил покушение на их же божественную власть?       И вдруг, вместо того, чтоб прислушаться к голосу разума, Торин поддался невнятному шепоту в голове и томлению в чреслах.       — Пойдем, — сказал он хмуро, развернулся и зашагал обратно.       — С таким выражением лица убивать идут, а не потрахаться во славу богов, — поддел Файнс, — все, молчу, идем-идем, пока не передумал.       Он было потянулся подхватить под локоть Торина, который снова скривился и притормозил. Но вспомнил, что ему не стоит хватать руками того, кто и так наговорился с высшими сегодня.       До храма они дошли так быстро, что Торин запаниковал. Но Ахад втолкнул его, отрезая пути к отступлению.       — Говорящий вернулся, — благоговейно произнес мгновенно подлетевший лопоухий служитель. Он мелко кланялся, не отводя горящего взгляда от Торина. И пятился, пятился, втаскивая за собой этим взглядом, как на веревке, в жаркое помещение.       Воздух полнился тихими вздохами, протяжными стонами, шелестом тканей, хриплым дыханием, отрывистыми вскриками, влажными шлепками, сдавленным бормотанием. Торин переступал через чьи-то ноги, видел завораживающий танец сплетенных тел и ему казалось, что свет звезд, льющийся сквозь разверстый купол, стал ярче, тени резче, а божественная пара у сдвоенного алтаря слилась в поцелуе.       Потом он выхватил взглядом рыжеватые кудри, разметавшиеся по плечам, длинные, сильные ноги, загорелое тонкое тело. Торин оглянулся и понял, что остался один — не было видно Ахада, только Файнс где-то неподалеку нараспев произносил то ли молитву, то ли любовное заклинание низким, страстным голосом.       Торин тонул в чувственном томлении. Как одурманенный, он коснулся золотистой спины, запустил руку в рыжую медь кудрей. Женщина — а это была женщина, старше Торина лет на десять, с маленькой грудью и сочными яркими губами — обернулась, провела пальцами по щеке. Торин сжал ее в объятиях, впился в губы. Она ответила ему с не меньшей страстью. Все почему-то было правильным. Не изменой, нет. Обрядом, даром богам.       Торин уложил жрицу на покрытую кусками тканей скамью и вошел в горячее лоно, сжимая руками холмики грудей. Ощущалось все странно — словно он смотрел на себя самого и на женщину через мутное, запотевшее стекло. Женщина стонала и подавалась навстречу, а по спине Торина гладили чьи-то руки, чуть царапая ногтями бока и линию позвоночника. Это распаляло еще больше, и Торин не сдерживаясь громко застонал, излив семя.       Жрица встала, накинула на себя белую с золотой каймой одежду, прикоснулась губами к виску Торина, выдохнув чуть слышное: «Спасибо» — и исчезла в дымном полумраке. Лопоухий жрец — Торин догадался, что это он ласкал его спину — остался рядом. Судя по его частому дыханию, он только что помог себе сам.       — Она не могла зачать ребенка уже много лет, — сказал он Торину. В этот раз у нее получится. Не ищи ее, этот ребенок не будет твоим, он будет принадлежать ей и ее мужу. Это твой подарок богам за помощь.       — За какую помощь? — вцепился в него Торин, но жрец, поднимаясь, только пожал плечами:       — Я не могу знать желания богов. Я сказал то, что они приказали сказать.       Торин, пошатываясь, побрел на выход из храма. Оргия во славу богов продолжалась. Звуки, запахи, неверное мерцание свечей, казалось, зависли в воздухе, стали воздухом, липким и тягучим. Он чувствовал себя мухой, влетевшей в мед — не вздохнуть, не вырваться. Такое впечатление, что храм стал бесконечным. Торин шел и шел, а выход все не приближался. Чьи-то руки скользили по его телу, воркующий смех завлекал и манил. То ли части одежд, то ли невидимая паутина мягко хватали за ноги, за руки, пытаясь удержать, но послушно опадали, не принуждали остаться навеки. Давление было слишком нежным, чтобы его заметить. Но Торин заметил.       Спутники его пропали в чувственном водовороте, он даже не пытался найти их, понимая, что это невозможно и бесполезно. Беспокойства не было, чутье молчало.       Порыв свежего ветра чуть не сбил с ног. Но это оказался всего лишь выход, всего лишь небольшая струйка цветочно-лугового аромата, но она прочистила сознание не хуже нырка в ледяную воду.       Торин встал посреди безлюдной улицы. Городок жил по законам земледельческого поселения: работа делалась под приглядом Эолы с небес. Хотя ремесленники, довольствующиеся скудным светом свечей, факелов и костров, продолжали немного шуметь. С окраин, приглушенные расстоянием, доносились звонкие удары молотов о наковальни, побрехивание собак, где-то неразборчиво гудели веселые голоса подгулявших горожан.       Соман освещал спящие дома неверным голубоватым светом. Торин оглянулся на храм, который, казался сейчас живым, вздыхающим зверем.       «Нужно уходить отсюда. Иначе так и застрянем, не с одним делом, так с другим», — подумал юный воин.       — Кому я еще должен? — спросил он, задрав голову к звездной россыпи небес. Сердце сжало тоской.       Торин сморгнул злые слезы, вспоминая Анси. Не думать, не думать о том, с кем и как тот проводит ночи. Много ночей… Сколько прошло времени для его мальчика? Он надеялся, что меньше, чем для него самого. А потому надо спешить.       Торин снова посмотрел на храм Эолы и Сомана. Он по-прежнему виделся ему одушевленным, совместным созданием человеческих рук и божественной силы.       Присесть пришлось прямо на траву, а потом парень перебрался на незамеченный ранее пенек. Он твердо решил дождаться своих спутников здесь, на воздухе. Дышалось тут не в пример легче, в голове посветлело, спать не хотелось. Выспался он на неделю вперед, похоже.       Оказалось, что это была неправильная мысль. Потому что проснулся Торин от того, что правый бок промок в утренней росе. А на пне сидел Ганс и смотрел на него с очень странным выражением лица.       — Утро доброе. Сижу тут, как дурак, Файнса жду. Ну он сейчас у меня получит по самые… гм, — подавил смешок Ганс, — в седле ему провести весь день будет не очень приятно, точно.       — Все так серьезно? — Торин поднялся, потянулся, махнул несколько раз руками. — Это же был ритуал.       — А то я не понимаю. Но вам двигаться надо, а не предаваться утехам, — странник покачал головой, — и еще: Торин, возможно, тебя будут искать для того, чтобы помешать добраться до цели.       — Кто? — насторожился юноша.       — Люди. И не стоит вздыхать с облегчением, малыш. Нет зверя страшнее человека, особенно обработанного богами и его присными. Будь осторожен, — Ганс смотрел обеспокоенно, — мне кажется этот городок расслабил тебя. Не воображай себя избранным. В случае обычной потасовки никакие боги не придут на помощь, а молниями ты не умеешь швыряться.       — Я и не надеюсь на такое, — рассердился Торин.       — А вот и наши запоздавшие, — оживился Ганс.       Ахад и Файнс, бледные, помятые, в небрежно завязанной-застегнутой одежде, выползли из Храма. Они очень похоже морщились, терли лица и подслеповато помаргивали на свеженький, сияющий небосвод.       — В общем, двигайте на постоялый двор, собирайтесь, припасов в дорогу возьмите. Да, пару утепленных кафтанов здешних купите себе. Выезжайте за ворота через три часа, не раньше. И лошадь для моего друга сердечного прихватите, — раздал указания Ганс, кровожадно улыбнулся и двинулся навстречу двум гулякам.       Файнса он просто схватил за руку. И оба они исчезли без всяких внешних эффектов. Ахад, окончательно позеленевший, пошатнулся, вытаращил глаза, пощупал воздух рядом с собой и собрался, видимо, потерять сознание.       — Не позорься, десятник, — крикнул ему Торин, — пойдем-ка, дел невпроворот. Скоро выезжаем.       Ахад дернул головой, сглотнул, шумно откашлялся и молча последовал за своим молодым спутником.       А Торин только делал вид, что ему все эти божественные чудеса стали привычными. Пальцы мелко тряслись, сердце бухало молотом, волоски, вставшие дыбом, только-только улеглись обратно.       — Вот я одного не понимаю, аль Хассна, какого иблиса они пешком, да и верхом по стране мотаются, если можно вот так — хоп и в койку, — возмущенно выдал десятник после долгого сопения.       — И в самом деле, — Торин остановился, фыркнул и рассмеялся. ***       Владыка шел в свои покои — в те, по-настоящему свои, под привычным конвоем, как любой из его наложников. Он был задумчив. Но пока маска не заняла свое место в потайном шкафчике, не мог сказать, чьи чувства были в смятении. Идеально-прекрасное лицо на специальной подставке совершенно точно шевельнуло губами. Безымянный, разом сгорбившись от навалившейся усталости, смотрел равнодушно. Но встрепенулся, услышав не голос, тень голоса в своей голове. «Аша вкусный и сильный. Спасибо»       — Неужели мне нашлась замена? — спросил он беззвучно. Зачем кричать, если любая мысль становится достоянием того, кто должен быть настоящим носителем маски.       Если бы Анси мог видеть того, чьим телосложением совсем недавно восхищался, он бы его не узнал. Роняя на ходу одежду, Безымянный, как старик, прошаркал в купальню. Одинокое крыло на лопатке вяло шевелилось.       Вода показалась ему сегодня особенно горячей. Но он не стал звать слуг, отчитывать, орать и делать то, что проделывал обычно днем. Полчаса. Всего полчаса, чтобы согреться самому.       «Что ты знаешь о холоде, мальчик?» — меланхолично подумал сейчас-не-владыка. Он вспоминал дерзкого фаворита сейчас с умилением. Смелый и безрассудный жеребенок взбрыкнул. Это было так…       Безымянный расслабился в остывающей воде. Чувственные картинки не успели как следует сформироваться. Он не заметил, как сиреневатый туман вполз в купальню, заполнил легкие, голову, сердце, как бесполый голос принялся плести кружево слов, красивое и ядовитое.       Он не помнил, как выбрался из бассейна. Наверное, слуги помогли, они всегда помогают, да-да. Раз кожа его вновь блестит от притираний, ноздри щекочут цветочные запахи, исходящие от влажных волос, значит над телом поработала целая армия.       Он лежал на просторном ложе и сопротивлялся наползающему сонному мороку. Пытался вспомнить, о чем хотел поразмыслить. Государственные дела? Нет, все там было в порядке. Бесчисленные помощники, министры, наместники и жрецы слаженно дергали за ниточки управления огромной махиной Империи. Аша! Да, внезапное и приятное превращение в перепуганного собственной смелостью любовника из безвольной игрушки — вот что грело и настораживало одновременно. Видеть в глазах не страх и тоскливую покорность, а восхищение. Как же давно это было…       Безымянный напрягся, вспоминая где и когда он видел такое же выражение. Пахнуло пыльным суховеем, зазвенели колокольчики на сбруе, жаркий голос выдохнул: «Мой Тео», — и все пропало в мареве сна.       Много лет он не видел настоящих сновидений, а если и видел — не помнил поутру. Вставал с твердым знанием того, что сделать должно, что нет, кого наказать, кого осыпать милостями. И не сомневался в том, что решения принимает сам.       Наверное, именно Избранный Цветок его гарема был виноват в том, что все пошло не так, как раньше. Иначе почему он пробрался даже в сновидение? Этре Аша танцевал. Совершенно непонятно было, что это за место. Воздух дрожал и двигался пластами, как в пустынный полдень. Миражи прекрасных зданий, несущихся всадников, неспешно и важно бредущих караванов сменяли друг друга, как декорации божественной мистерии.       Рыжекудрый мальчик кружился, взметывая белоснежные полотнища шелка, застывал в изломанных позах, манил за собой и удалялся все дальше. Звон гунгру таял, наполняя сердце отчаянием. И Безымянный бежал за ним, но никак не мог догнать.       Кто-то за спиной говорил на грани слышимости, то ли предостерегал, то ли угрожал. Звук колокольчиков и игривых браслетов заглушал шептуна.       Аша вдруг приостановился, завершая сложный рисунок танца, упал на колени, прогнулся змеей, а потом просто сел на пятки, поджидая отставшего. Безымянный прибавил шагу. Но, как это и бывает во снах, двигался словно на месте. Голос за спиной стал громче, можно было уже различить отдельные слова: «возьми его», «нужен мне», «свежая кровь». Безымянный остановился, зажал уши. Он только хотел попросить Ашу снова начать двигаться, чтобы его волшебные гунгру прогнали своим серебряным звоном этот иблисов голос, как увидел, что мальчишка шевелит губами.       — Что? — переспросил Владыка. Он вспомнил. Вот в эту минуту вспомнил, что он владыка огромной империи, а перед ним жалкий наложник. Другой половиной души он вспомнил, что тоже наложник проклятой маски, имевшей его так, как он не обходился ни с одним из Цветков своего гарема.       — Вы хотите быть человеком? — повторил Аша и протянул ему руку. ***       Поул спешил на важную встречу. Ночь глушила звуки, музыканты устало собирали инструменты, расползались по своим покоям самые неугомонные любители общения под хмельной виноградный напиток. Отработавшие свое наложники спали. Кто в своих постелях, кто в целомудренных объятиях своих друзей по золотой клетке.       Старший слуга выслушал на ходу жалобу одного из подчиненных. И с уважением похмыкал про себя на проницательность кетхатайца. Вот мальчишка ведь, если с ним сравнить, наложник, а не слуга, опять же. Когда и успевает узнать, кто с кем конфликтует?! Этре Ками опять подрался с этре Мэем. А теперь они беспечно почивают вместе, переплетясь конечностями… В самом деле, докладывать выше о такой ерунде — это себя не уважать.       Поул тихонько сделал внушение молоденькому пареньку в алой форменной рубахе. Пусть караулит всю ночь пробуждение красавчиков, разгонит с деланным испугом да настращает наказанием мифическим. И волки сыты будут, и овцы целы.       Жилая часть дворца осталась за спиной. Поул любил Мозаичную Галерею, как ни странно. Он знал все слухи, сплетни и легенды, связанные с этим местечком, кружащие даже по столице, не только по закрытому дворцовому комплексу. Была во всех странных происшествиях некая закономерность. И Поул, выросший при храме Матоши сирота, верил в силу богов. Он замечал пристальные взгляды изображений на стене. Но полагал их всего лишь наблюдателями, не вмешивающимися в жизнь простых людей.       Кроме того, у старшего слуги была одна тайная слабость. Ему нравилось дразнить гусей. Но только тех, которые не могли ущипнуть его за зад. То, что он служит новому богу, грело его самолюбие, как любое тайное знание. А вот старых, обессилевших, не способных позаботиться как следует о чадах своих, уберечь от нищеты, безвременной смерти и всяких извращенцев, он тихонько презирал. Поул тетешкал свою обиду за не слишком радостное детство, и сильно удивился бы, если кто-нибудь умный, да вот хоть Цветок Лан, например, разложил на ингредиенты котел бурлящих в груди чувств.       Сам Поул считал себя человеком зрелым, принимающим важные решения не просто так, а хорошенько подумав.       Сгустившаяся из мрака плотная фигура в этот раз немного напугала его. Как-то слишком темно было в Мозаичной Галерее, факелы погашены были через один.       — Что так долго? — проворчал Апекса, старший жрец.       — Молодежь задержала, — Поул отмахнулся, — я не смог промолчать, этор, это очень важно. Этре Аша, это он, точно он! Подойдет идеально! Вы же знаете, моя помощь после приведения в покорность даже не понадобилась. Да и потом. Есть в этом мальчишке сила, есть. И много! Прошлым вечером я забирал его из покоев Владыки совершенно разморенным. Он получил удовольствие от соития с Владыкой, этор!       — Зато брат Ивет пострадал, — криво ухмыльнулся Апекса. Маска выпила его досуха, и потому мальчишка цел остался. Но ты, кажется, прав. Сил в нем гораздо больше, чем мы думали. И чем осталось в старом носителе маски. Нужно привести этре Ашу на службу в центральный храм. Подумай, как это устроить.       — Какой праздник скоро? И не рискованно ли это? Вдруг сбежать надумает? Он слишком долго сопротивлялся своему положению. И вряд ли обрадуется новому, — тут же стал прикидывать Поул.       — Ну кто же ему скажет правду? Вот ты бы пошел добровольно, если бы тебе предложили забыть себя, стать Владыкой? И умереть от истощения через пару лет?       — Как через пару лет? Нынешний носитель держится уже лет восемь, — искренне удивился старший прислужник.       — Он силен, а ты нет. Пожалуй, что и года не продержишься, даже если из гарема вылезать не будешь, — цинично ухмыльнулся Апекса, — да и красоты нужной недостает.       Слышать это было обидно. Поул скрипнул зубами, но промолчал. Старший жрец был прав, но…       — А разве под маской не все равно, какое лицо у носителя? — запальчиво возразил он. Хотя здравый смысл трусливо нашептывал ему закрыть рот и заняться своими обязанностями.       — Мда. Это тонкости, доступные лишь избранным. Красота есть гармония, а это тоже некоторым образом сила, — снизошел Апекса.       Поул истово закивал. Сам сообразил, что не то сказал, ведь не молод он уже, да и славы, которой — что скрывать, хотелось — тут не сыщешь.       — Через неделю день освящения урожаев, во всех храмах пройдут праздничные службы. Множество наложников посещают службы в дворцовом комплексе, знаю, что свои алтари делают. Но некоторым можно сделать поблажку. У Верховного свои резоны не входить на территорию дворца. Как и у Владыки — не выходить за его пределы.       Поул даже ладонью рот себе зажал, столь велико было искушение сказать или спросить неуместное. Почему нельзя встретиться двум таким важным людям? С каких пор урожай святить стали прислужники Двуликой вместо Матоши? Они что, все функции прибрать себе хотят?       Крамольной мысли о том, что именно Смерть может принести плодам земли, он даже не позволил сформироваться. Холодом потусторонним обдало так, что Поул содрогнулся всем телом. И порадовался, что в Мозаичной Галерее сегодня темно. Вдруг старший жрец не заметил его метаний и терзаний?       Слуга вдруг с ностальгией подумал о своей скромной опочивальне, о своей хлопотной должности. Вот зачем он лезет туда, куда не просят!       — Я подумаю, этор Апекса, я подумаю, как сообщить радостную новость. Сначала Фебу, без него никак, — Поул мелко закивал и ринулся обратно, только увидев взмах холеной руки, отпускающей его.       Апекса постоял, качаясь с пяток на носки, подождал, пока затихнут шаги верного слуги. Его тоже беспокоили изменения, набирающие обороты. Но совсем другие, не те, что пугали простых людишек. Верховный жрец бушевал. Он требовал невозможного — найти вторую маску и уничтожить ее. Преследовать исчезнувшего из столицы второго мальчишку — Торина. Но тому как сам Тихет помогал! Провалился, растворился на дорогах доброй Империи. Те несколько человек из отряда сопровождения заложника, будущего Аши, захваченные столь легко, ничего не знали.       Сам Апекса бесился от того, что его держали в неведении, как какого-то слугу, низшего. Зачем нужен этот парень Верховному? Привез Ашу, и замечательно! Пусть убирается в ту дыру из которой вылез. Старший жрец, всю жизнь проведший в Аттерне, искренне полагал жителей провинций тупым скотом, расходным материалом в политических играх.       Оказаться в роли разменной фигуры Апексе не хотелось категорически. Нюх прожженного интригана подсказывал ему, что тут все непросто. И опасно лично для него.       — Десять разъездов вернулись ни с чем. Этот невнятный Торин исчез. Ну и иблис с ним, — пробормотал еле слышно старший жрец, — почему я не хочу его искать?       «И правильно. Если не хочешь пропасть бесславно — оставь это», — глумливый смешок прокатился по безлюдной галерее.       — Кто здесь? — испуганно завертел головой Апекса.       Тишина была ему ответом. Сверкнувшие синевой глаза у крайней, неприметной фигуры мозаичной группы, он, как водится, не заметил. ***       Этим вечером Ясмин был особенно невыносим. Накануне он посетил женскую половину гарема, да еще и нашел там землячку, и сегодня Лан и Аша были вынуждены выслушивать его бесконечные рассказы о женских прелестях и радостях разнополой любви. Лан вежливо улыбался, полируя ногти, а у Анси внутри все кипело. Казалось, что каждое слово Ясмина было приправлено ядом, и Анси не выдержал:       — Лан, а ты когда-нибудь был с женщиной?       Кетхатаец перевел взгляд с ногтей на Анси и кивнул.       — И что? Это правда лучше, чем с мужчиной?       Лан вздохнул:       — Занятия любовью есть обмен энергией жизни. Если ты добр и желаешь сделать другого счастливым — вам будет хорошо независимо от того, какого пола твой партнер. Мне нравится делать это и с юношами, и с девушками, если они так же желают меня. Ясмин, мне кажется, ты намеренно дразнишь этре Ашу. Если ты пожелаешь, я покажу тебе, что мужчина может доставить не меньше удовольствия, чем женщина.       Светлая кожа Ясмина расцвела румянцем.Глядя на Лана исподлобья, он, казалось, что-то решал:       — А ты сможешь остановиться, если мне не понравится?       Лан улыбнулся:       — Разумеется.       — И чтобы на мою задницу даже не целился! — прорычал Ясмин.       Лан кивнул головой, не снимая с лица таинственную кетхатайскую улыбку:       — Это запрещено, этре Ясмин.       Пробовать решили этой же ночью, выведав у Поула, что кого-то из наложников уже принесли из покоев Владыки и господин приказал его не беспокоить. Потребовали легкого вина и закусок, выгнали слуг за дверь. Поул, правда, упирался изо всех сил, но северянин, утомленный препирательствами, в конце концов просто схватил его поперек туловища и выставил к остальным, добавив на словах, что подглядывать нечего, а подслушивать можно и оттуда.       — Ты очень смелый, Ясмин, — Лан плавно скользил от курильницы к курильнице, поджигая свои кетхатайские душистые палочки, — не каждый решится победить свои страхи открыто.       — Перехвалишь, — Ясмин сердито стукнул графином, наливая себе вина. — Сбегу.       По губам Лана змейкой скользнула улыбка.       Сегодня кетхатаец был не в привычной для обитателей гарема одежде, а в шелковом халате, расшитом по золотистому фону золотыми же лотосами, а когда Анси удивленно на него воззрился, этре Лан сказал, что, по-видимому, Владыке пришелся по душе этот элемент одежды. «По крайней мере, халат у меня не отобрали», — добавил он. Дрожащий свет масляных ламп отплясывал на шелке свой танец, и Лан в этих отсветах был похож не то на золотую птицу, не то на сказочного дракона. Даже Ясмин был впечатлен:       — Лан, был бы ты бабой, я б на тебе женился, — сказал он, хлопнув Лана по бедру. — И ты б у меня после свадьбы только в этом халате и ходил бы.       — Но я мужчина, и жениться на мне ты не сможешь, — Лан, словно змея, увернулся от второго шлепка.       Ясмин убрал руку:       —Я помню. Давай уже, начинай скорее.       Лан опустился на колени у ног Ясмина. Анси, сегодня зритель, а не актер этого ночного спектакля, подумал было, что кетхатаец развяжет Северянину пояс штанов и все будет как тогда, с самим Анси, но нет. Лан обмакнул кончики пальцев в плоскую мисочку с ароматным кремом и взял широкую ладонь Ясмина в свои, длинные и узкие. Он скользил кончиками пальцев по линиям на ладони, интимным жестом сплетал пальцы с пальцами партнера и гладил нежную кожу между ними. Казалось бы — что такого в этих жестах? Почти так же делал тот слуга, что разминал тело Анси каждый день, но почему-то от его действий не ныло так сладко в паху и не хотелось снова ощутить на железно уже стоящем члене умелые горячие губы Торина. Или Лана? Или…       Анси окатила волна стыда. Он отхлебнул из бокала, закашлявшись. Неужели ему было уже все равно, кто доставит ему удовольствие и с кем сплетаться телами на шелковых простынях и в степной траве? Он что, совсем превратился в этре Ашу? Нет, нет же!       А Лан продолжал свои колдовские поцелуи. Он скользил языком и кончиками пальцев по руке северянина вверх, задержавшись там, где в ямке у локтя вены просвечивали синими полосками через белую кожу — и Эрхарт застонал, закусив губу. Глаза его — Анси видел сквозь дрожащее марево света и дыма курильниц — стали совсем темными, а потом он закрыл их и откинулся на спинку софы.       Движения Лана замедлились, он оторвался от северянина и неуверенно попытался встать. Анси хотел было вскочить и помочь ему, но ноги почему-то не слушались, он упал лицом прямо в мраморный пол. И, как будто через мягкую и мокрую ткань, услышал, как Лан зовет стражу.