Куда шаги твои направит Странник

Торин даже не попрощался с добрым стариком. Захваченный мыслью о разных масках, возможно, украденных, или потерянных, но важных, неимоверно важных, он выскочил из маленького храма. Промчался бегом по улице, собирая недоуменные взгляды редких прохожих, и врезался в кого-то. — О, малыш, тебе нужна помощь, я вижу! — раздался смутно знакомый голос. Торин задергался, вырываясь из крепкого захвата. Высокий, худой мужчина с готовностью отпустил его, отступил на шаг. И продолжал доброжелательно улыбаться, поглаживая короткую бородку. Такого, до скрипа отмытого, помолодевшего, Торин не сразу и узнал. — А, это ты! Где храм Странника, что-то я заплутал вроде? — Ты правильно бежал. Только зачем так быстро? Странник всегда на месте, — безымянный собеседник легко рассмеялся, — я знаю, что это звучит дико, но оно так и есть. — Мне нужен Ганс. Ты его знаешь? — выпалил Торин. — А то! Меня зовут Файнс, — он протянул руку для знакомства. — Торин, — коротко представился юный воин. — Слушай, парень, может зайдем пожрать куда? И поговорить. Ганс занят, правда. Пропал, хоть мы и договаривались встретиться здесь еще вчера. Значит это важно. — Да что же все теряется и пропадает! — с досадой сплюнул Торин. — Кого ищешь кроме Ганса? Истину? — насмешливо спросил Файнс. — Я у него спросить хотел. Он… он нас нанял искать неизвестно что! То есть, собирать слухи, сплетни, настроения… Что люди говорят о богах, особенно про Двуликую, — Торин почти шепотом проговорил это к склонившемуся страннику. Этот человек вызвал у него странное доверие, как и Ганс. Чем-то они были похожи. Не внешне, скорее внутренним насмешливым спокойствием, уверенностью в том, что им все по силам, все будет в порядке, так или иначе. — Пойдем-ка лучше в Приют Странника. Нечего на улице языком плескать. Ты один? — посерьезнел Файнс. — Нет. Ох ты! Ахад! И старого Мачина я не поблагодарил. Побежал зачем-то, — смутился Торин, — тут вернуться можно, — он закрутил головой, соображая, что в непонятном возбуждении умчался слишком далеко. Впрочем, городок этот был невелик. И через четверть часа скорой ходьбы они вошли в ветхое строение. А там их ожидал растерянный Ахад рядом с еще теплым телом старого Хранителя огня. — Он умер, представляешь? Сказал, что все дела сделаны, и она зовет. Вот только что, — десятник переводил взгляд с лежащего на полу тела на вошедших. — Как же так? А я не сказал спасибо, — расстроенно пробормотал юноша, опускаясь на колени рядом с мертвецом. Лицо Мачина разгладилось, на губах, казалось, играла улыбка удовлетворения. И смотреть на него было вовсе не страшно. Совсем не так, как на умершего отца. Файнс встал рядом, быстро огладил воздух над телом в сложном жесте. — Он прошел хороший путь. Да будет его следующее путешествие легким, — произнес он. — Кто позаботится о теле? — вопрос Ахада был как всегда практичен. — Неужели он был единственным служителем? Как странно. В Аттерне множество храмов Двуликой, а жрецов, как песка в пустыне, — задумчиво проговорил Торин. Он продолжал сидеть на пятках, скользя рассеянным взглядом по лицу, по морщинистым рукам усопшего, сложенным на груди. И впервые сожалел о том, что не успел узнать старика ближе и лучше. И дело было даже не в том, сколько занимательных историй он унес с собой. Торин осознал, что мнение его о стариках было превратным. Пожилых родственников у него не было, а посторонние казались докучливыми и ничего не смыслящими в настоящей жизни. А Мачин, хоть и именовал сам себя занудой, вовсе не являлся таким. Юноша понял, что только соприкоснулся, как краешком одежд с прохожим в толпе, с интересным и мудрым человеком и тут же лишился его. От этого было горько. И не у кого выспросить, что чувствуешь, разговаривая со смертью и жизнью попеременно. Вряд ли кто-нибудь понятнее расскажет о сути Двуликой, которую сам Торин все никак не мог постичь. А оттого он чувствовал себя беспомощным. Но не злым на несправедливость судьбы, тут было другое. Он встряхнулся. Не дело сравнивать эту потерю с потерей отца. И нужно что-то делать. Да, огненное вознесение, наверное, могут помочь организовать и люди из Приюта Странника. Помогали при жизни, проводят и в последний путь. — Пойдем, Торин, я пришлю своих убогих, они все обряды прекрасно знают. А мы поговорим, наконец, — его тронул за плечо Файнс. — Да. Сейчас. Странно, что никто из жителей города не зашел ни разу. Сколько мы здесь? — спросил Торин неизвестно у кого. — Мачин упоминал, что местные почти перестали почитать Живу, — тихо напомнил Ахад. Юноша приподнялся, но только для того, чтобы сесть и скрестить ноги в более удобной позе. — Мне нужно остаться одному. Ненадолго, пожалуйста, — попросил он ровно. Мучительно захотелось спросить кое о чем важном ту, чьи невесомые следы он ощутил на самой грани, каким-то непонятным зудом в углу правого глаза. Как будто тень, которую ты никак не можешь увидеть, пока не повернешься спиной к светилу. Мертвое тело рядом на полу он воспринимал почти как статую, пустым предметом. Файнс понятливо хмыкнул и кивнул Ахаду на выход. — Не бойся за него. Малыш, похоже, Говорящий с богами, видал я одного такого. Это второй, — прошептал он десятнику на ухо. Торин напряженно слушал, низко наклонив голову. Вот затихли мягкие шаги опытных путешественника и воина и настала тишина. Она давила сгустившимся воздухом на уши, как перед грозой. Она становилась такой всеобъемлющей, что стала напоминать гул множества голосов, спрессованный давлением потяжелевшего неба. Неба? Ведь он под низкой крышей маленького, ветхого здания! Или уже нет? Торину показалось, что его еще сильнее пригнуло книзу, шея заныла от напряжения, гул тишины стал прерывистым, распадающимся на отдельные слова и фразы. Только они звучали вроде как на незнакомом языке. — Чем помочь тебе, Жива? — вытолкнул он из себя. Нет, вопрос был не праздным. Торин и не собирался требовать, вымаливать и упрекать. Но и не обдумывал с холодной головой правила поведения. Угождать он тоже не собирался. — Верни мне мое. Больно разделенным — больно всем, — голос шелестел и гремел одновременно, в голове стало колко от него. — Маски? — этот вопрос Торин выдавил с трудом. Дышать стало совсем нечем. — Лица! — категорично взвыл голос. И все пропало. Снова запахло старыми досками с вплетением благовоний. Затанцевали блестящие пылинки в солнечных лучах. С улицы доносились отдаленные разговоры, собачий лай и топот лошадиных копыт. И на грани слуха отчаянно-басовито жужжала муха, бьющаяся в паутине. Торин вышел из храма, глубоко вдохнул обычный запах человеческого поселения: печной дым, навоз, травы в разной степени увядания… Двое совершенно разных мужчин ждали его. Чернявый степняк Ахад, пугающий местную детвору длинными вислыми усами, и больше похожий на северянина светлокожий Файнс. Его дорожный балахон ловко скрывал суть и делал незаметным в любой стороне их доброй Империи. У десятника почему-то дернулось лицо. Торин вопросительно задрал брови. — Кровь смой, — коротко сказал Ахад и протянул флягу с водой, — не почуял, что ли? Носом кровь пошла. — Вот же иблисова дрянь, — проворчал аль Хассна. Он и в самом деле не заметил ничего такого. — Говорить с богами бывает сложно, — хмыкнул Файнс, — скажи спасибо, что не прибила. — Спасибо, — слово стекло вместе с розовой струйкой наземь. — Еще вот здесь, — странник показал себе на уши, — немного. Торин снова выругался, но уже про себя. Смыл подсыхающие потеки с шеи и передернулся от озноба. — Холодает, малыш, холодает. Осень близко. Как вы дальше будете в своих одежонках-то? Одно слово — южане. Пошли, погреемся едой, в конце концов, а? — и Файнс решительно зашагал туда, где за деревьями маячил тонкий шпиль, больше похожий на простой шест с треугольным флажком, видимый из любой точки городка. Файнс распоряжался всеми своими и не своими убогими, как он их назвал, решительно, но мягко. В Приютах Странника обычно были простые и просторные помещения, одни с рядами матрасов, набитых сеном, другие с длинными столами, способными вместить пару десятков человек разом. Они давали кров и стол всем нуждающимся, не важно, пришли ли люди в связке своего водящего, остались без жилья из-за пожара, грабежа или непомерных долгов. Бывали, бывали во всех уголках Империи и игорные заведения, и те, кто готов был там спустить дом, хозяйство и всех домашних в придачу. И сироты случались, достаточно взрослые для работы. Совсем малышей, не имеющих никакой родни, мужчины, в основном работающие в таких приютах, отдавали жрицам Матоши. Там они росли вместе с детьми любвеобильных служительниц богини плодородия. В приюте всегда был кто-нибудь, пережидающий неудачный период жизни. Один пожилой, одетый, как обедневший столичный житель, человек, всплеснул руками и даже слезы сморгнул, услышав печальную весть. — Вот, зануда! Раньше меня сбежал, а, ты подумай, — он показательно ворчал, но видно было, что неподдельно расстроен уходом старого знакомца. — Файнс, надеюсь, дрова хоть там свои есть? Ты и не проверил небось? Вот молодежь безголовая. Ладно, сопляков погоняю, если что. Ты, и вот ты, как тебя, новенький, пошли. Хорошего человека надобно в последний путь собрать… Файнс только похмыкивал одобрительно, видя, как все забегали, готовые делать свое дело на совесть. Ахад тоже смотрел на деловитые сборы, как на свой десяток, исполняющий воинское правило. А Торин, сообразив, что он тут самый неопытный, мотал на отсутствующий ус. Он не отказался бы посмотреть и на весь обряд огненного вознесения. Но были дела, не то чтобы более важные, скорее, более болезненные. И все равно он поймал за рукав убегающего приятеля Мачина и тихо попросил позвать, когда можно будет подойти к финальному действу. ***  — Скажите, этор Феб, — Анси тщательно облизал серебряную ложечку, которой только что выскреб из пиалы удивительно вкусную смесь замороженного молока и тертых фруктов, — что мне стоит делать и чего не стоит, будучи фаворитом? Я, знаете ли, хочу выжить. Этор Феб вскинул взгляд от своей пиалы: надо же, а мальчишка схватывает все на лету. — Этре Аша, — начал он. Анси чуть заметно поморщился. — Во-первых, вы всегда должны быть готовы к тому, что Владыка захочет вас видеть. Это подразумевает чистоту внутри и снаружи и желание доставить удовольствие нашему господину. Анси выдержал, и этор Феб продолжил: — Вы продолжите посещать уроки этора Суэля и будете учиться еще прилежнее. Я слышал, этор Суэль считает вас недостаточно чувственным, — он жестом остановил Анси, который хотел что-то объяснить. — Сделайте так, чтобы он признал, что был неправ. — Далее. Жить вы будете здесь, и вам необходимо выбрать двоих наложников для того, чтобы они служили вам. Одного, как я вижу, вы уже выбрали сами, — Феб хмыкнул, — осмелюсь ли я посоветовать избранному этре второго? Поул, принесите-ка нам свежего чаю. Анси подождал, пока слуга, пятясь, выйдет из уютной зеленой комнатки и продолжил: — Этор Феб, я как раз хотел просить вас об этой услуге. Кто из моих… соседей… может помочь мне познакомиться с обычаями гарема? И при этом не воткнет мне нож в спину. Феб одобрительно посмотрел на юного наложника: «А ведь его отец зря поставил на старшего сына, — подумал он. — У мальчишки есть и смелость, и сообразительность, и умение приспосабливаться к обстоятельствам. Еще немного — и он заставит обстоятельства работать на себя. И к этому времени я должен стать для него незаменимым советчиком и помощником». — Я бы посоветовал вам присмотреться к Цветку Лан. Он старше вас и уже долгое время находится в Цветнике Владыки, но господин не часто балует его своим вниманием. Возможно, потому, что Цветок Лан умеет быть незаметным. При этом он внимателен и не упускает из виду ничего, что происходит вокруг. Это свойственно кетхатайцам. Если вы удостоите Лана своей дружбы, выгода может быть обоюдной. — Я понял вас, — Анси был краток, потому что в комнатку уже входил Поул с новым чайником на подносе. — Поул, будь добр, оповести этре Лана о том, что он станет моим приближенным. И сделай так, чтобы он воспринял это как предложение, а не как приказ. А заодно покажи этре Ясмину его новые комнаты. Поул, угодливо согнувшись в поклоне, выскользнул прочь, а Анси повернулся к этору Фебу, благосклонно взирающему на него поверх чайной чаши: — Этор Феб, а в чем заключается их служба? Ну, кроме того, что они должны составлять мне компанию и развлекать меня, как я думаю. — О, они должны заботиться о ваших душевных и телесных нуждах, этре. Читать вам вслух книги, принимать на себя плохое настроение фаворита. Если обнаружат способности к этому — заботиться о вашей внешности и гардеробе. Они будут помогать вам в повторении уроков этора Суэля — ведь вы повторяете все, чему он учит вас, перед сном? — Также приближенные Цветы помогают Любимому Цветку Владыки расслабиться, если Владыка не зовет его в покои несколько дней. Наш господин очень, очень добр. Анси отставил чашку в сторону. Разговор обещал быть нелегким, ведь раньше Анси ни с кем такое не обсуждал. — Этор Феб, такого рода расслабление вряд ли мне понадобится. Наверное, этор Суэль прав и я не понимаю радости плотской любви. Я не знаю, почему Владыка выбрал меня и для каких целей хотите меня использовать вы, но мне кажется, что мое новое положение будет недолгим. К моему счастью. Я не испытываю ничего, кроме боли, когда Владыка берет меня. Анси поднял лицо, горящее от стыда, и Феб увидел в его глазах столько тоски, что невольно потянулся через чайный столик и накрыл пальцы наложника своими: — Бедный мальчик! Это не любовь, Аша, это обязанность. Поэтому ласки Владыки не приносят тебе удовольствия. Да и холод, о котором ты говорил мне… тоже не добавляет радости. Я не могу избавить тебя от этой чести — быть Избранным, но могу дать настойку, обостряющую чувственность. Если не душа, то твое тело научится получать удовольствие. — Но если я буду негодным наложником, то Владыка быстрее оставит меня в покое. — Не думаю, этре Аша. Уж не знаю, за что, но Владыка оказывает вам невероятное благоволение. И дело не в вашем любовном искусстве, явно. — Феб потянулся за очередным печеньем, сделав паузу. — Если настойка вам все-таки понадобится, этре, вы знаете, у кого ее взять. Анси кивнул. То, что этор Феб имеет на его счет свои планы, было бесспорно. Но при этом он не был жесток с Анси и мог помочь в тех пределах, которые не расходились с его намерениями. Он был не опасен и не зол — Анси чувствовал это. И Феб не врал ему. Может быть, о чем-то умалчивал, но на вопросы отвечал честно, не жалея и не строя вокруг новоиспеченного фаворита песочные башни льстивой лжи. — Вернемся к обязанностям ваших приближенных, — продолжил Феб. — Что касается помощи в расслаблении — допустимы ласки руками и языком, но об этом вам лучше спросить этора Суэля, — тут этор Феб развел руками, и кровь снова прилила к щекам Анси. — Ваши товарищи могут ходить на женскую половину гарема и вызывать к себе наложниц. С ними можно удовлетворять свои потребности любыми способами, это не считается осквернением Цветника Владыки. Вам это не позволено. Анси хмыкнул: — Не могу сказать, что я сильно этим расстроен. Но все-таки, этор Феб, я бы хотел узнать, что… — Когда я смогу показать вам внешний сад? — прервал его Феб. — Скоро, очень скоро, этре Аша. Не позже конца этой недели. Но Анси уже и сам услышал шаги за дверью: вернулся Поул. — Этре Аша, в зале вас дожидается этре Лан, как вы и просили, — Поул поклонился, но Анси заметил полный любопытства взгляд. Этот слуга изрядно беспокоил юношу. У него была власть не меньшая, чем у Феба. Зла от него он тоже не чуял, но слишком уж был предан Владыке этот человек. Подглядывает и подслушивает не только для своего удовольствия, а для сбора информации. Интересно, кто его начальник? Все эти мысли чиркнули крылом летящей ласточки и унеслись. — Я уже ухожу. Знакомьтесь, этре, знакомьтесь, — добродушно улыбнулся этор Феб. Они покинули уютную зеленую комнатку-нишу и вместе прошли в обширное помещение, которое Поул справедливо назвал залом. Зал этот был меньше Утреннего, конечно, но велик настолько, что порождал растерянность. Изящная мебель, расставленная группами, подразумевала, что здесь можно собираться несколькими компаниями сразу. Здесь был даже маленький бассейн. Квадратный, глубиной на две ладони, выложенный плитками с таким узором, что казалось, что блики солнца играют в подвижной воде. Пожалуй, что это был какой-то хитро устроенный фонтан. Вода не била вверх, как в том, любимом с детства, а стекала по наклонной плоскости из узкой щели в стене, а утекала неведомым способом. Анси дернулся было посмотреть поближе на такое чудо, но отодвинул на потом свои желания. Около распахнутых резных дверей стоял черноволосый юноша. Он был облачен в привычные гаремные одежды. На этом все привычное для Анси и заканчивалось. Такое сочетание несочетаемого во внешности поражало. Раскосые глаза он и раньше встречал, у степняков, но лица их были обычно более скуластыми, плоскими и загорелыми. Цветок Лан, если это был он, сиял сливочной нежностью кожи, оттененной персиковым румянцем, глубокой, ночной чернотой волос и бархатно-черными глазами. Он был старше Анси и Эрхарта — на вид лет двадцати двух-двадцати трех, но кто их, кетхатайцев, разберет — те из них, кто знался с магией, сохраняли молодое лицо до самого смертного дня. Да и те, кто в колдовстве замечен не был, долго не старились, но потом за год-два сморщивались в печеное яблоко. — Этре Аша, — произнес он и застыл в полупоклоне, прижав скрещенные руки к груди. — Ваше имя Лан? Этре Лан? — Анси приветливо улыбнулся, — давайте присядем и поговорим. Где вам удобнее? — он повел рукой. Лан молча прошел в ту сторону, где был расстелен ковер и лежали горки вышитых подушек. Он одним слитным движением скрестил ноги и опустился на подушечку, веером раскинув юбку. Анси даже не уследил, двигал ли тот руками, придерживая одежду. И поразился грациозности этого наложника настолько, что захотел тоже так же плавно перемещаться. — Поул, вели подать нам фруктов, — не глядя бросил Анси вездесущему слуге. На самом деле есть уже не хотелось, как и пить. Наоборот — он не отказался бы посетить уборную. Но Поула необходимо было отослать, хоть ненадолго. — Этре Лан, мне посоветовал вас этор Феб. Как вы смотрите на то, чтоб стать моим приближенным? Боюсь, я слишком быстро взлетел в фавориты, — Анси, будто извиняясь, улыбнулся, — и знаю слишком мало о здешних обычаях и неписаных правилах. Буду рад любому доброму совету. — Тогда начнем с того, что перейдем на «ты», — голос Лана был мелодичным, но с незнакомыми модуляциями. Он тверже выговаривал все буквы и вопросительно возвышал интонацию, оттого утверждения звучали как вопросы. — Прекрасно, Лан. Ты готов переселиться вот сюда? — Анси взмахнул рукой, — одному тут страшновато. — В гареме никто и никогда не остается один. Это иллюзия, — губы Лана мягко улыбались, а темно-карие, почти черные глаза были серьезны, — и ты прав, опасаясь за свое положение. Суэль обязательно устроит неприятность. — Я, знаешь, не за положение боюсь, а за жизнь. К иблису это звание фаворита и внимание Владыки, — прошипел Анси, — мне, пока везли сюда, пели о простой жизни заложника, пусть это и называлось по-другому. И пугали одинокой жизнью никому не нужного и позабытого в гареме. Я просто мечтаю уже об этом. Пусть бы забыли! — выдохнул бывший княжич и впился зубами в персик. Липкий сок немедленно потек по рукам, неприятно пачкая одежду и отравляя удовольствие. — Сочные фрукты лучше всего есть прямо в бассейне, голым, — лукаво усмехнулся Лан, — а о статусе ты зря не беспокоишься. Здесь это важно. Если тебе не нужны более приятные комнаты, лучшие слуги, то подумай о неприкосновенности. Никто не посмеет причинить тебе вред! Это же власть, Аша! А в купальне мы обязательно устроим такое веселье втроем, обещаю, — он уже улыбался томной, но искусственной улыбкой. И Анси понял, что недолгое уединение закончилось. Зато ему немедленно вытерли руки влажными полотенцами и ловко сменили закапанную безрукавку. Лан наблюдал за переодеванием с бесстрастным лицом, но когда все закончилось, витиевато выразил свое восхищение красотой Избранного Цветка. Анси поморщился: кетхатайский этикет был ему почти не знаком, с вельможами этой Империи общался исключительно отец. Но с другой стороны это было правильным ходом — еще неизвестно, что представляет из себя новый фаворит и как вести себя, и Анси признал, что кетхатаец вел себя мудро. *** Файнс усадил их за бесконечно длинный стол, подвинул ближе тут же принесенное блюдо горячих пирогов с мясом, деревянные кружки с травяным взваром. И сам вгрызся в ароматное печево, урча довольно, как большой кот. Торин вяло начал есть, но вдруг понял, что страшно голоден. Он так увлекся, что смел почти все, что ему любезно пододвигал Ахад. А десятник только сочувственно поглядывал на враз осунувшегося парня, да думал, что к иблису такие беседы! Треть же веса высосала клятая богиня из сопляка беспечного за пару минут. А он и не заметил. Со стороны-то виднее, как запали щеки, и обвисла одежда на крепком пареньке. — Вот правильно вещуют старухи наши, что говорить можно только со своим богом, — не удержался он. — Это ты мне? — Тебе-тебе. Посвящали при рождении кому? — Я не знаю, — растерялся Торин. — Ну, аль Хассна! Что за семья у тебя странная! — Вы зря спорите. Разные сословия — разные вариации обычаев, — сказал Файнс, — многие аристократы пренебрегают такими вещами, как посвящение новорожденного богу-покровителю. Это же тянется с древности. И частенько младших детей отдавали на учебу и дальнейшее служение в храмах просто потому, что не прокормить было всю ораву. И не все детки рады были такому жребию. А высшие сословия на то и высшие, что считают себя свободными от выполнения устоявшихся традиций. Свои придумывают, — невесело улыбнулся он. — Ты тоже из этих? — прищурился десятник. — Не важно. В самом деле не важно уже. Нашего рода давно нет. Я слишком давно хожу Его путями. Ты ведь заметил, малыш, что со временем стали происходить странности, а? Которых не было раньше в твоей жизни? — Файнс с интересом склонил голову к плечу. — Я заметил, что вы с Гансом меня все малышом честите, — проворчал Торин. — Так ты и есть малыш по сравнению с нами, — лукаво усмехнулся служитель Странника, — Ахада я не называю так из уважения к его усам. Но и он мальчишка на самом деле. Десятник только было гордо огладил свой ус, как тут же возмущенно уставился на Файнса. — Ты что ли старше меня? — Я бы не хотел уточнять. Это сложно. Потому что те, кто ходит путями Странника, теряются во времени, — Файнс развел руками, — однажды, когда я вел свою связку убогих через северные княжества по поручению… — а впрочем, это вам не нужно знать, — прошло по моим прикидкам три месяца. Но когда я завернул в Загребье, где прожил довольно долго, навестить кое-кого, оказалось, что минул год. Понять это не представляется возможным, только принять и не пугаться зря. — Ты хочешь сказать, что Анси во дворце Владыки может быть уже дольше, чем месяц? — онемевшими губами выговорил Торин. — Тихо, малыш, тихо, все может быть и наоборот! Такое я тоже видел! Возможно, там, во дворце, наоборот, прошла всего неделя! — Файнс принялся поглаживать судорожно сжатые кулаки юноши. — Успокойся. Ты все равно ничего не можешь изменить. — Не говори так! — яростно вскинулся Торин, — это не твои слова, их сказала маска! — выплюнул он и отшатнулся, чуть не упав спиной с лавки. — Так, дело еще хуже, чем я думал, — пробормотал себе под нос Файнс. — Ахад, друг мой, дай-ка ему воды. Видишь, колотит его, как в припадке. А я и пальцем не прикоснусь к нему, а то провалится в сон-без-выхода, — добавил он непонятно, подскочил и зашагал туда-сюда в раздумьях. Только бурчал невнятно про заносчивых аристократишек, забывших исконные традиции, и кидал косые взгляды на побелевшего парнишку, что сидел на полу, привалившись к бревенчатой стене. Вид у того был совершенно больной. Похоже, что второе соприкосновение с нечеловеческой сутью за такой короткий срок выпило остатки сил. — Поспать ему надо. И снова поесть, да плотно поесть. Никуда вы не двинетесь, пока он не придет в себя. Тащи его в мою конурку. Отлежится, покормишь и на свой постоялый двор вернетесь, — выдал наконец-то Файнс. А Торин в это время все трясся и пытался понять, что это было. А была такая живая и в то же время нереальная картина, похожая на героические фантазии, посещавшие его головушку в детстве. Кто же из мальчишек, счастливо идущих по проторенной отцом воинской дорожке, не воображает себя в роли сказочного предводителя западных племен, самолично ведущего свой народ на битву? Там, в воображении, все почти как настоящее, но гораздо более красивое. И облака, несущиеся над степью, выглядят зловещими предвестниками, и главный враг чрезмерно мускулист и уродлив. Он так долго выкрикивает оскорбления, прежде чем ударить мечом, что можно сто раз убить его и не запыхаться. И ты сам, воображаемый, так велик и могуч, оснащен настолько прекрасным оружием и доспехами, что глаза слепит и соратникам, и противникам. Вот и тут было нечто похожее. Только Торин не по своему желанию оказался в странном месте под низким небом с багровыми, стремительно летящими тучами. Самое главное, что он был там вместе с Анси! И делал то, о чем и мечтал — защищал и держал его. Они вместе противостояли фигуре без лица, от которой струился леденящий мрак. Сколько это длилось, он не мог сказать, десять ударов сердца или вечность? Единственная фраза и прикосновение швырнула его туда. Стало жутко и радостно, как в том сне. Потому что Торин был уверен в одном — он смог помочь любимому на самом деле. Он с жадностью съел и выпил то, что ему дали, не разобрав вкуса. Главное, что стало тепло внутри и конечности перестали трястись, как желе. Он даже сам прошел, поддерживаемый десятником, в крохотную комнатку, рухнул на колючий матрас, пахнущий осенним лугом, и отрубился. Во сне все снова повторилось, но не так ярко и пугающе. Безликая фигура утратила глубину и объем, небо стало выше. Он снова обнимал Анси со спины левой рукой, вытягивал свою и его правую руку вперед, и они вместе чертили в плотном ледяном воздухе замкнутую петлю. Здесь, в нестрашном сонном повторении, Торин с удовольствием притирался к подрагивающим ягодицам своего мальчика, аккуратно проводил пальцами по его животу, скрытому одеждой, и чувствовал отклик. И в то же время было безнадежнее и тоскливее. Хотелось заплакать, но это было совершенно непозволительной роскошью. Он не должен пугать Анси, наоборот. Дать ему уверенность и силу — вот что было главным. А еще он чувствовал затылком взгляд. Не злой и не добрый, скорее изучающий. Кто-то проверял его, их двоих, испытывал на прочность. Торин вынырнул из очередного видения почти не отдохнувшим. Малюсенькое окошко, скорее отверстие для свежего воздуха, прорубленное в бревенчатой стене, почти не давало света. Но было понятно, что день на исходе. Снова невыносимо хотелось есть. Но вставать было настолько лень, что он продолжал таращиться в темный потолок. И думал о том, что видел. Мгновение тоскливой нежности затопило сердце, желание горячей волной прокатилось от вспыхнувшего лица до паха. Но он не стал погружаться в плотское, разозлился на себя за это и отбросил мысль о быстрой разрядке, как обжигающее ядовитое растение. И стал намеренно разжигать эту злость, чтобы направить ее на тех, кто разлучил их. — Я вам еще покажу, иблисовы отродья, как играть нами, — беззвучно прошептал Торин. А сам сопоставлял все известное ему на этот час. И готовил вопросы Файнсу. Или Гансу, или кто там следующий явится, ведя многозначительные и непонятные речи. Пусть четко скажут, что им нужно! Как это маски-лица, сделанные людскими руками, стали настолько сильны, что их отсутствие обессилило саму Живу?! И кому теперь идет эта мощь? Не может быть, чтобы Владыка был тем самым вором. Наверняка он лишь тот, кто носит эту маску, пока не найдется вторая… Вот оно! У него ведь только один лик. А где тогда второй? Именно его нужно найти и соединить, ведь так? Торин с трудом сел, растер лицо и уши, чтоб скинуть обморочную слабость, постоял на четвереньках, свесив голову пониже. Потом рискнул подняться и выйти в люди. — А пойду-ка я с вами, малыш, — радостно провозгласил Файнс, после того, как выслушал все вопросы, которые высыпались на него. Торин только возмущенно засопел. Он объелся так, что двигаться почти не мог. Пришлось даже шнурок на штанах немного распустить. — Может ты лучше ответишь хоть что-нибудь? — пробурчал он, — идти куда, хотя бы? И как искать это. — Вот по дороге и объясню! А вы свою пятерку можете смело отправлять домой. Измаялись же парни! Передадут весточки и вашим родным заодно. — То-то мои обрадуются, — хмыкнул Ахад, — только надо бы им настрого наказать не светиться особо и княжьим людям на глаза не попадаться. Не удержат ведь языки свои за зубами, иблисовы дети, хуже баб иногда! — О! Это ты мне, десятник, дай слово молвить твоим людям. Я знаю какое, — Файнс многозначительно поднял палец. — Мне скажи, — азартно подался к нему через стол Ахад. — Тю! Если скажу, тебе тоже память отшибет. А ты нужен нам еще, да, малыш? — странничек хитро покосился на Торина. — Я вот сейчас отдышусь и врежу тебе, право слово, Файнс, — процедил тот. — Лучше не нужно. Тебе меня не стоит касаться, прости, — посерьезнел Файнс, — боюсь, я что-то вроде проводника к Страннику. А для тебя так просто напрямую. То есть, ты можешь оказаться раньше времени в божьем царстве. Я не уверен, но проверять не хочется. А вот в сон-без-выхода ты совершенно точно можешь упасть. — Это что за дрянь? — Ну, не такая уж и дрянь, бывает полезной. Если сможешь отделить реальное от нереального и ценную информацию от своих страхов. Но застрять там можно надолго, — Файнс виновато улыбнулся, — я рад, что ты смог увидеть и понять, все что нужно и не заснуть на неделю, например. Торин только глаза закатил. Двигаться все еще не хотелось, снова клонило в сон, но стало так тревожно, что он мысленно вздернул себя за волосы. Это помогло рывком подняться. Он шумно подышал и сделал несколько шагов. Файнс покачал головой. — Иди-ка ты спать, малыш. И не бойся засыпать. Попробуй вспомнить самое приятное и попроси Странника указать путь. Нет, ты, конечно, можешь погеройствовать: сразу брать Вечного за горло и требовать нового задания. Только после третьего вещего сна ты точно не встанешь долго. И мы задержимся в этой дыре на пару недель. И Торин подчинился. Ахад практически тащил его на себе до постоялого двора. Пока они шли через таверну в свои комнаты, услышали много интересного о себе. Десятник ворчал в усы про пьяных дураков, а аль Хассне было все равно. Ноги заплетались, голова плыла, казалось, что он уже спит и с трудом бредет по пояс в чем-то вязком. Но перед тем, как ухнуть в настоящий сон, он все-таки успел представить себе шагающую фигуру и попросить указать путь к самому умиротворяющему воспоминанию: ранняя весна, зацветающая степь, прохладный ветерок гонит разноцветные волны по травам, нежный запах первых цветов кружит голову и зовет в путешествие. Маленькое такое, как раз для двух мальчишек десяти и двенадцати лет отроду. Им обоим тогда стало жаль уничтожать красоту цветочного ковра копытами лошадей. Друзья спешились и бегали, раскинув руки по траве, натоптав тропинок, почти как скакуны. Вечный Странник выполнил просьбу. Торин проснулся, улыбаясь и с нежностью думая о двух птенцах, наивных, добрых и безобидных. Да, они никогда больше не будут такими — выросли. Только в памяти, не отравленной горечью, останутся эти дети и их уверенность в бескрайности щедрого мира. А утром, за воротами городка, состоялось очень интересное действо. К каждому из пятерых Ториновых земляков, по очереди отведенному в сторонку, подходил Файнс, тыкал пальцем в лоб и говорил непонятные слова. После чего лицо очередного вразумленного становилось задумчивым и отрешенным. Все они потом деловито попрощались, рассовали по переметным сумкам письма, деньги и толику припасов и отправились в обратный путь. — Мачин говорил, чтобы я спросил совета у всех богов, — произнес Торин, — так что я еще не готов отправиться дальше. Нужно посетить все храмы. — Сейчас ты главный, — совершенно серьезно сказал Файнс, — делай как должно. — Ты покажешь дорогу? Городишко невелик, но больно улочки кривые. Хочу к Соману… — Идемте, покажу. Тут, кстати, очень необычный сдвоенный храм Эоле и Соману. Я совершенно случайно знаю, что построил его на свои деньги один богатенький и удачливый купец. Это уже местная легенда, — Файнс задумчиво улыбался, размеренно шагая. — Так вот, у этого купца дела шли прекрасно. Караваны сновали по дорогам и бездорожью нашей доброй Империи к радости продавцов и покупателей. Товары были разнообразными, и качества хорошего. Но вдруг началась полоса неудач: на юг прибыли подпорченные крупы, на север — побитые молью стеганые одеяла и одежды. Или наоборот, не важно. Сам-то он давно с караванами не ходил, сидел вот здесь, завел лавки и склады во многих поселениях. Понятно, что за всеми не уследишь, кто-то стал подворовывать, видать, менять годный товар на рухлядь. Парочка обозов просто растворились на просторах бескрайней Империи. Купец заметался. Никакие поощрения работников не помогли, так же, как и строгости. Никто вроде как ни в чем и не замешан. Череда случайностей! Тогда он кинулся за помощью к богам. А боги, как вы уже знаете, иногда и перемудрить с советами могут! Тихет лукавый такое подкинет, если следовать толкованиям его жрецов — всю жизнь расплачиваться будешь. И не деньгами, — Файнс хитро покосился на посмурневшего Ахада. — Так я все про того купца. Надоумила его жена, что Эола же с лучами солнечными может в любой закоулок заглянуть, все, что днем делается увидеть. А Соман, соответственно, ночью. Высоко нос задрала та женщина, возомнила, что древние боги могут быть на посылках у торгаша обычного, пусть и богатого, но все одно — человека. Но мужик хитро вывернулся, пообещал в храмах обоих, что сможет соединить их, вечно разлученных возлюбленных. Это тоже легенда, которую перевирают в каждом уголке мира по-своему, да вы ее знаете. — Знаем-знаем, — проворчал десятник, — ты мне про Тихета потом наедине расскажешь подробнее. Про купчину давай. А Соман с Эолой иногда встречаются, сам видал, как летом он всходит, пока она не зашла. — Ну понятно, что это не заслуга того торговца, — хмыкнул Файнс, — он пообещал именно такой, сдвоенный храм. И что специальные службы будут вестись как раз в дни, когда на небе видны оба светила, чтобы помочь единению более, гм, полно. Торин, ты уже большой малыш, поэтому скажу, что служат там просто-таки самозабвенно, отдаваясь телом кому угодно. — О! — удивленно воскликнул Торин, — никогда не слышал такого. Матоши поклоняются телом своим. Но так? — он недоуменно покрутил головой. — И что, сработало? Дела того купца наладились? — Как ни странно — да. Только он начал выполнять свое обещание — возвели первый венец храма — а уже и вскрылось, кто решил перехватить бразды правления в торговом деле. Так что да, сработало. Только жена его была после не слишком довольна, что муж стал пропадать в построенном храме. Но она, поговаривают злые языки, утешилась парочкой шуб из редкостного меха, да драгоценностями. — Ишь, какой ревностный поклонник стал, — понятливо хихикнул Ахад.

***

Этре Лан занял покои слева от спальни Избранного Цветка, а этре Ясмин — правые. Дни потекли, одинаковые в своей придворной скуке. Днем наложники предавались ничегонеделанию в перерывах между занятиями этора Суэля и нехитрыми развлечениями с остальными обитателями гарема, а вечера они коротали за новой для двоих из них кетхатайской игрой, где нужно было двигать черные и белые фишки по правилам, которые Анси так до конца и не понял. Лан терпеливо объяснял снова и снова, северянин злился и кричал, где он хотел видеть эти дурацкие кетхатайские правила и что старые добрые кости куда лучше, Анси даже пытался записывать, но потом махнул рукой на всех этих «черепах в яшмовом домике» и «журавлей, стоящих в зарослях лотоса на одной ноге, подобно цапле». Комбинации попроще он запоминал, а сложные отдал на откуп Лану. Тот вроде бы играл честно. Иногда за этре Ашей приходили. Он покорно вставал, шел за провожатыми в покои Владыки и возвращался под утро, поддерживаемый бессменным Поулом. Слуга шептал ему разные утешающие слова, а потом надевал на палец очередное тяжелое кольцо, которое можно было снять только перед сном, бережно складывая на золотой поднос. С утра же и до позднего вечера все украшения должны были присутствовать на положенном месте. После таких ночей Анси не выходил в зал к Ясмину и Лану. Ему было стыдно. Все знали, для чего его уводят, и камни в кольцах, казалось, кричали об этом громче и пронзительней павлинов, которые бродили в Утреннем зале. Умом Анси понимал, что все наложники были в постели Владыки, кто-то однажды, а кто-то несколько раз. Но душой он не мог смириться с тем, что он — как дойная корова для кого-то с той стороны маски и игрушка для ублажения похоти Владыки. Но через день чувство стыда и ощущение, что им пользовались, как обычной вещью, теряло остроту, и Анси вновь возвращался к приятелям. Он постепенно привыкал быть наложником. И ощущение Торина за спиной теряло четкость, расплывалось. Нужно было заставлять себя быть Анси аль-аб Фаррахом, а не этре Ашей. В один из вечеров, когда вездесущий Поул объявил, что Владыка сегодня выбрал тоненького чернокожего мальчика, что появился в гареме годом раньше Анси, Лан отставил в сторону коробку с игрой: — Этре Аша, что так тревожит тебя? Анси позорно зашмыгал носом, смахнул слезинку, предательски упавшую с ресниц на щеку, помолчал. Но больше довериться было некому. Без родных, без друзей, без любимого — он был здесь совсем один, а ведь хотелось поделиться с кем-то: — Я теряю себя, Лан. Я забываю свой дом, своих родных, тех, кто любил меня. Мне кажется, я скоро забуду и свое имя. Анси повозил пальцем по еще одной слезинке, упавшей на лаково-черную поверхность игрального столика, изобразил туманную закорючку. — Поул, принеси господину сладкого молока, — распорядился Лан. — Господин расстроен. Поул, уже было развесивший уши, был вынужден удалиться, а Лан подошел к Анси с перламутровым гребнем в руках: — Если Избранный Цветок позволит, я расчешу ему волосы. Это успокаивает, — и, подойдя сзади и склонившись к самому уху, — и можно говорить очень тихо. Анси кивнул, изобразив царственную гримасу. Лан был прав — так стражники, что возникали в гареме словно из воздуха, не могли подслушать. Анси и так был слишком неосторожен, выразив тоску по дому — это в Цветнике запрещалось. Гребень скользил в волосах, тихие спокойные слова успокаивали душу. Ясмин по просьбе Лана зажег ароматические палочки в двух курильницах искусной работы и присел на кушетку напротив, тоже заслушавшись рассказами о прекрасных в своем совершенстве цветах лотоса, которые растут над темными водами, и золотых рыбах с длинными хвостами, что снуют меж длинными стеблями, догоняя друг друга и убегая снова. Заслушался, казалось, даже Поул, принесший молоко и мед для Анси и его компаньонов. Взмахом тонкой красивой ладони Лан приказал слуге удалиться. Гребень уже исчез из его рук — теперь он водил пальцами по лицу Анси, нежно касаясь бровей и век, очерчивая скулы и губы, гладя за ушами и щекоча шею. Анси вдруг почувствовал томление внизу живота и удивленно раскрыл глаза: — Лан, что ты делаешь? Зачем это? Не надо! — Но прозвучало это как-то вяло и неубедительно. Не иначе кетхатаец и в самом деле знаком с колдовством, или же палочки были пропитаны каким-то дурманящим составом. Анси не стал сопротивляться, когда нежные руки подняли его юбку и развели бедра в стороны. Сквозь ресницы он видел черноволосую голову, склоненную над его пахом, и ему казалось, что у кетхатайца по меньшей мере пять языков и пятьдесят пальцев. Ну точно колдун! Иначе как он мог одновременно трогать Анси везде — ласкать бархатную кожу бедер и щекотать чувствительное место под яичками, дразняще пощипывать и гладить мошонку и, плотно обхватив ствол и сдвигая чувствительную кожицу, делать так сладко, что Анси чуть слышно застонал. А когда Лан прикоснулся к головке горячими губами и толкнулся языком в отверстие уретры, Анси стонал, уже не стесняясь. Лан взял в рот на всю длину — как он проделал это? Анси начинал давиться, когда золотая игрушка входила в его рот едва ли на две трети, что уж говорить про северянина, который ошалело смотрел на то, что происходило с его кумиром. Кетхатаец тем временем пропустил член, казалось, в самую глотку, и издал горлом тихий рычащий звук. Анси словно молнией прошибло, он выгнулся и кончил прямо в податливо раскрытые жаркие губы, сгорая от стыда и наслаждения одновременно. — Зачем? — спросил он, закрыв лицо ладонями. Кетхатаец поправил ему юбку, красиво разложив складки, и только потом ответил: — Ты узнал, что радости тела… отделимы от радости сердца, этре Аша. Ты не мертв — ты жив и будешь жить долго, если это будет угодно богам. А живому человеку это необходимо. Юркий язык облизал губы и скрылся за ними. Анси мучительно покраснел, вспомнив, что творил с ним этот язык: — Но ты… тебе не обязательно, я не могу принуждать тебя… — Это не обязанность, это удовольствие, этре. Ты молод и хорош собой, мне приятно ласкать тебя. Если ты позволишь, в следующий раз этре Ясмин присоединится к нам. — Не дождешься! — рыкнул северянин. — Мужчины не должны заниматься этим друг с другом по доброй воле! Чертов кетхатайский извращенец! Как это может нравиться? Анси показалось, что Ясмин распаляет сам себя, отчего-то злясь на Лана. Лан тоже заметил это. Сузив миндалевидные глаза, он повернулся к северянину и, улыбаясь, тихо спросил: — Тогда почему ты трогал себя, когда смотрел на меня и этре Ашу? Почему не отвернулся? Ясмин вскочил, запутавшись в юбке: — У тебя глаза на затылке, что ли? Кетхатайский иблис! — И ринулся прочь, в свои покои. — Не останавливай его, этре, — Лан жестом преградил приподнявшемуся Анси путь. — Этре Ясмин должен осознать и принять то, что ласки мужчины могут быть не менее приятны, чем ласки женщины. Он поймет. Анси целый день потом был рассеян, почти не отвечал на вопросы своих приближенных о самочувствии. Стоило вспомнить все эти невероятные ощущения, как бросало в жар. От возбуждения, от стыда, от тоски по Торину. Ведь и с ним было так же. Может прав Лан? Тело, если его тренировать, может многое. Вот если бы он не занимался танцами, был бы наверняка слабее. Тенью промелькнула мысль об уроках грациозных движений, которые не помешало бы стребовать с кетхатайца. А воображение уже подкидывало возмутительные картины о том, как он мог бы ласкать ртом Торина. Тот, наверняка, был бы рад безмерно, тоже стонал бы от наслаждения. Дрожь невольного возбуждения прошла по телу. Анси как раз машинально и неспешно поедал виноград, чуть не подавился ягодой, отодвинул блюдо и продолжал фантазировать дальше, не обращая внимания на то, какими глазами смотрят на него Лан с Ясмином. А если и Владыку… Анси зажмурился, впервые ощутив не привычно-безнадежный страх, а робкую надежду. Может быть это запредельно красивое и равнодушное существо будет добрее к нему, если перестать валяться раздавленной лягушкой и показать ему свой интерес? — Поул, мне бы хотелось встретиться с этором Фебом, — негромко сказал Анси. Друзья недоуменно замолчали, прервав разговор, суть которого от Первого Цветка ускользнула. Поул словно соткался из воздуха и почтительно поклонился. — Он мне обещал когда-то прогулку по саду. Мне просто необходимо развеяться среди прекрасных молчаливых цветов и поющих птиц. Ведь там есть птицы? — Анси потрепетал ресницами, как учил этор Суэль. И бросил картинно-рассерженный взгляд на приближенных, как будто они так его допекли, что хочется тишины и покоя. — Я свяжусь с ним, этре Аша. И вас проводят в сад для встречи, — Поул исчез так же быстро, как и появился. Этор Феб не обманул, и Анси спрятал выданный им пузырек в бесчисленных рядах эфирных масел и эссенций, что стояли на полках комнаты для омовений. Зелье не долго дожидалось там своего часа. Следующим же вечером Владыка захотел видеть Первого Цветка в своих покоях. Молочно-белая жидкость растворилась в воде, почти не окрасив ее и не придав вкуса. Анси залпом допил стакан: — Я готов. Подействовало уже по дороге в покои Владыки. Мысли заволокло дымкой, как тогда, когда они с Торином по малолетству пролезли в дом травника — посмотреть, что он варит в своих котлах. В тот раз они вовремя опомнились и выскочили на улицу продышаться, а сейчас трезветь было негде и незачем, и Анси чувствовал, как уходит страх и отчаяние, а в голове воцаряется беззаботность и легкий дурман. Кончики пальцев закололо, как иголками, а потом в животе образовался теплый шар, его жар нарастал и будил в Анси странное чувство, как несколько дней назад, с этре Ланом. Было приятно, и Анси хихикнул. Стражник распахнул перед ним двери спальни. Владыка был уже там — по обыкновению, восседая на ложе, как царственный зверь. — Раздевайся. Анси скинул богато расшитую цветами одежду на пол — что толку было в драгоценностях и золотых нитях, если Владыка все равно даже не смотрел на них? Послушно потащился было к ложу, но жар в животе и пузырьки в крови подзуживали. Вместо того, чтобы распластаться на шелке простыней, Анси сел на край кровати и смело взглянул на Владыку: — Мой господин, могу ли я просить вас? — О чем же? — Владыка выглядел удивленным, ведь никогда еще Избранный Цветок не позволял себе таких вольностей. — Владыка, могу ли я просить вас… — Анси запнулся, не зная, как сказать, — не выпускать сегодня холод? Я… я буду стараться, я буду делать все что умею, все, чему научился. Его смелость таяла с каждым произнесенным словом, и закончил он уже тихо, опустив голову: — Я хочу, чтобы вам было хорошо, и мне тоже… — Что-то случилось в небесах! Не иначе звезды встали особенно благоприятно, что холодный лягушонок решил вкусить наслаждения? Или Суэль показал тебе новую позу? — язвительно пропел Владыка. Он с нечеловеческой легкостью подпрыгнул на ложе и навис над юношей, ткнул пальцем в нежное место ниже подбородка, заставляя поднять голову и смотреть в огненные глаза. — Что ты задумал, мальчик? — Я... ничего я не задумал, — продолжил Анси решительно. В голове был туман, устрашающе-идеальное лицо расплывалось, делаясь похожим на обычное. — Я знаю, что от этого, — он повел рукой в сторону разбросанных по кровати подушек, — может быть хорошо. Но я боюсь, Владыка. Я все время жду, что эти холодные щупальца убьют меня. Я знаю, вы можете быть другим, ведь не всегда же вы холодный и жестокий, я верю, что хоть иногда вам хочется быть человеком! Анси запрокинул голову, чтоб видеть все, пусть убьет что ли за такие речи. Горло сжалось. То ли от неудобной позы, то ли от отчаянной жалости, что уколола внезапно сердце. Потому что безупречную маску перекосило совершенно непонятным выражением. Владыка отшатнулся, на миг закрыл лицо руками, а потом решительно спрыгнул с ложа: — Ну-ка, ты, да-да, ты, иди сюда, — сказал он невидимому наблюдателю. И сделал еще пару шагов. А вынырнувшего откуда-то жреца в черном балахоне, Анси даже рассмотреть толком не успел. Владыка схватил того за плечи, подтянул к себе и впился поцелуем. Потом он положил одну ладонь на затылок жертвы и, казалось, вгрызся в задергавшегося жреца. Возлюбленный Цветок чуть не растерял все приобретенное возбуждение, наблюдая за этим быстрым жестким выпиванием сил. Никакой это не поцелуй был, а питание, понял маленький Анси-лягушонок, тихо сидящий внутри. Владыка небрежно пнул бесформенный черный куль, покачнулся и развернулся к Анси. Огонь в глазах потух, но взгляд стал совсем другим. — Она сыта. И да, мальчик. Мне хочется. Он щелкнул пальцами — и тотчас еще две фигуры в черных балахонах уволокли постанывающее тело в ту сторону, откуда он и появился. Анси испуганно взглянул на Владыку. Да, он хотел тепла и удовольствия, но не слишком ли высока была цена? — Он будет жить, — ответил на незаданный вопрос Владыка. — Но что же ты сидишь, мальчик? Делай что хотел. Его одежды взметнулись грозовыми тучами — и опали к ногам. Первый раз Владыка предстал перед Анси обнаженным — раньше он никогда не снимал одежд, а иногда даже не приказывал прислужникам развязать ленты на его легких сандалиях. Анси вздохнул восхищенно: молодой мужчина был прекрасен. Поджарое смуглое тело, длинные ноги… чем-то он напоминал степняков, что были легки и выносливы, как их кони, и столь же грациозны. Сейчас Владыка не вызывал ужаса, и глаза его были человеческими — карими. Анси не боялся его, а желание все разгоралось. Встав с ложа, Анси, дрожа от возбуждения и собственной смелости, опустился перед господином на колени. Владыка глядел на него сверху вниз. — Ну что же ты? Вблизи его член совсем не был похож на золотую копию, которую Анси приходилось созерцать утром и вечером, не пропуская ни дня. Он был теплым, шелковым на ощупь. И чуть солоноватым на вкус. Анси взял в рот головку и, вспомнив, что творил с ним искусный язык кетхатайца и чему он сам научился на уроках Суэля, лизнул. Было вовсе не противно. Может, потому, что разум был затуманен зельем, которое мешало ему думать о Торине? Анси услышал чуть слышный вздох и лизнул еще раз, а потом прихватил горячую головку губами. Член Владыки твердел на глазах, увеличивался в размерах, и Анси стало немного боязно — нет, он не сможет, как Лан, взять в рот весь ствол, до самого паха, и тем более пропустить его в горло! На уроках он кое-как проделывал это, давясь и кашляя, но сейчас, когда у него во рту была настоящая плоть, а не золотая копия, он уже не был уверен в своих силах. Властная рука легла на затылок, не прижимая, а направляя: — Давай же, мальчик! Не торопись, дыши. Погладь языком, сожми губами… вот так, да, молодец. Ты способный ученик, Суэль ошибался насчет тебя. Впусти меня глубже, мой мальчик… ох, как же ты хорош! Анси лизал и сосал, впускал в себя член до самого горла и выпускал почти на всю длину, оставляя между губами только багровую горячую головку, облизывая и дразня. И сам возбуждался от этого, пытаясь трогать себя, но Владыка пресек эти попытки, заставил поднять руки вверх и сцепить пальцы на шее. Странно, но Анси даже понравилось быть в его власти сегодня. Тело ныло в истоме, и он впервые подумал, что ему, пожалуй, хочется, чтобы Владыка взял его, не обращая внимания на протесты. — Пойдем, — Владыка отстранил голову наложника и направился к ложу. Анси окинул взглядом разворот плеч, крепкие ягодицы и мускулистую спину. На правой лопатке заметил рисунок — словно бы крыло степной птицы — сокола, что ли — название стерлось в памяти, но саму птицу Анси помнил хорошо. Они парили высоко над травой, выслеживая добычу, а потом резко падали вниз — и вот уже в их когтях трепещет заяц или маленький степной олененок. Странно, что крыло было только одно. Ведь птица с одним крылом летать не может. Впрочем, голова Анси сейчас была занята другими мыслями. Владыка приглашающе похлопал по кровати рядом с собой, и Анси послушно лег на спину, чуть согнув ноги. Безумно хотелось трогать себя, сжать рукой член и в несколько резких движений довести себя до разрядки, но было нельзя. Нужно было ждать приказаний, а Владыка не спешил. — Как я могу доставить удовольствие господину? — прошептал Анси, изнывая от желания. — Тихо, — приказал Владыка, положив руку на живот наложника. — Сегодня — просто лежи. Анси закрыл глаза, но щекочущий огонь внутри не давал лежать спокойно. Он извернулся, потеревшись о ладонь Владыки, и почувствовал, как рука сдвинулась ниже. Анси вспомнил, что Владыка уже трогал его так когда-то, а затем было очень больно. Он хныкнул. — Сегодня можешь не бояться. Больно не будет. Анси не поверил — уж слишком все было похоже на тот раз, только Орифа не было в спальне. Рванулся было назад, но Владыка притянул к себе за бедра, а потом… потом он поцеловал Анси в живот, обвел языком бриллиант в пупке и мучительно-медленно начал спускаться ниже. Анси обомлел: Владыка ласкал его, как будто это Анси был властителем огромной страны, а Владыка — простым наложником! Снова запахло цветочным маслом, но в этот раз Анси было уже не до страха — распаленный, он сам начал двигаться навстречу пальцам Владыки и тихо ахнул, когда тот задел какую-то особую точку внутри. Владыка тихо рассмеялся: — Нет, ты вовсе не бесчувственный, Аша, ты очень отзывчивый мальчик! Погоди, не торопись, — остановил он Анси, который со стонами уже извивался под руками Владыки, стремясь опять испытать спазм наслаждения. — Слуги смазывали тебя специальной мазью, чтобы ты был узким для меня. Если я сейчас возьму тебя — а я не могу больше сдерживаться, когда ты так стонешь — тебе снова будет больно. Не будь таким нетерпеливым! Да что же ты делаешь! Анси чувствовал, что Владыка сдерживает свое желание, чтобы не причинить ему боль, и это удивляло его. Но размышлять об этом было некогда — тело, подхлестываемое возбуждающей настойкой, требовало удовлетворения. Анси развел ноги в стороны, приподнялся на локтях и облизал пересохшие губы. «Я не знаю, что со мной, и возможно, завтра мне будет стыдно, но сейчас возьми меня, господин», — хотел сказать он, но сумел только коротко простонать. В этот раз было почти не больно. Было достаточно масла, и анус наложника был хорошо подготовлен. Анси ощущал лишь тугую заполненность внутри. Это было непривычно, странно, но не больно. Владыка прижал его запястья к постели руками, а телом впечатал Анси в пышные перины ложа так, что тот почти не мог дышать. Член господина ритмично двигался внутри Анси, часто задевая ту самую точку, от которой разряды бежали по всему телу. Это было невыносимо хорошо, Анси стонал в унисон с Владыкой и уже готов был сорваться в оргазм, от какого, бывает, теряют сознание, когда ему показалось, что член еще сильнее распирает его изнутри, а потом он почувствовал, как Владыка излился в него. В мороке настойки Феба Анси не было ни горько, ни стыдно. Не было и чувства использованности, что настигало его обычно. Было только разочарование, и Анси проскулил обиженно. Владыка коротко хохотнул и помог Анси кончить, совсем так, как хотелось мальчику — сильными, грубыми движениями сдвигая кожу на стволе, пока жемчужно-белое семя не выплеснулось на смуглый живот. Они лежали на скомканных простынях рядом, касаясь друг друга горячими телами. Владыка запустил руку в золотые локоны Анси, а тот покорно подставлял голову под ласку. Но это продлилось недолго. — Вставай, мальчик. Одевайся и иди в свои покои. Я позову тебя, когда сочту нужным. На постель упал медальон с крупным изумрудом. Владыка два раза хлопнул в ладоши, и в спальню вошел, склонившись в поклоне, Поул. Беспрестанно кланяясь и собрав в охапку одежду наложника, он потянул еще плохо соображающего парня прочь из покоев властителя. *** Храм этот, в отличие от многих здешних бревенчатых зданий, был заботливо обшит светлыми досками. И купол, выглядящий, как рассеченное ножом круглое яблоко, не был похож ни на что виденное Торином ранее. Ахад, прошедший гораздо больше дорог, таращился с уважением на дивное строение. Каждая из половинок шара была увенчана своим знаком. Простой круг на одной и зубчатое кольцо на другой. Знаки Сомана и Эолы с некоторых точек зрения сливались в одно светило с лучами. — Вы внутрь зайдите и посмотрите на небо сквозь эту щель, — таинственным голосом сказал Файнс. — Зачем она? Дождь, наверное, заливает, — предположил Торин. — Там есть специальная штука изогнутая, жрецы задвигают ее с помощью блоков и веревок, когда надо. Идемте, не бойтесь. Думаете, оприходуют вас без спроса? — проводник Странника веселился, видя смущенные топтания спутников. Грубый намек на страх перед чем бы то ни было воины, что молодой, что опытный, не смогли снести. Они одинаково выпятили подбородки и решительно вошли в узкие двери. Файнс последовал за ними и с интересом смотрел на реакцию посетителей. Сам он не удивлялся двум алтарям, слитым в один. И статуи здесь были неканоническими. Изображения богов всегда резали из дерева и камня в соответствии с местными канонами красоты. Вряд ли здешние жители восхитились бы плосколицей и узкоглазой красавицей с хрупкими плечами и массивными бедрами. А ведь именно такой образ странник видел в пустынном храме всех богов. А там никто не оценил бы высокую, широкоплечую воительницу, больше похожую на мужчину, в том числе и грубоватым лицом. Но на севере были убеждены, что краше их дев только Эола, а посему у богини должны быть и ноги мускулистее, и челюсть тяжелее. Здешний безымянный мастер умудрился сделать лица Эолы и Сомана правильными, соразмерными и, как ни странно, безликими и узнаваемыми всеми одновременно. Фигуры были тоже выражены неявно. Свободные одежды, спадающие живописными складками, драпировали и скрывали все что можно. От этого определить кто есть кто, можно было только по традиционному цвету раскрашенных деревянных одеяний. Бело-голубой принадлежал ночному светилу, а красно-оранжевый — дневному. Статуи были установлены здесь не лицом, а вполоборота к посетителям. Получалось, что возлюбленные смотрят друг на друга, почти соприкасаясь руками, и следят за своими прихожанами лишь краем глаза. Это создавало странно-домашнюю атмосферу. Во всяком случае, Торин почувствовал это именно так. Ему показалось, что он зашел в гости в любящим супругам, которые поглощены друг другом больше, чем многочисленным потомством. Впервые ему было уютно в обиталище богов. Не смутили даже жрецы, половина из которых была в белом, а другая в оранжевом. Они не делали ничего предосудительного. Кто менял многочисленные свечи, кто бормотал молитвы. А двое разноцветных возились с загадочным сооружением справа, в отгороженной от общего зала нише. Она находилась как раз под серединой разрезанного купола. Изнутри, от входа, казалось, что он расколот ударом молнии или еще каким божественным действом. Торин как завороженный пошел туда, задрал голову и увидел густо-синее небо, усыпанное звездами. Это было настолько неожиданно, что он покачнулся. Как же так? Ведь только что было позднее утро! — Это как? — тут же озвучил непосредственный Ахад. — Никто из вас, похоже, не оказывался на дне глубокого колодца в разгар дня, — с превосходством улыбнулся Файнс. — Причем тут колодец? — подозрительно спросил десятник. — Потом объясню. Лучше глянь туда. Жрецы здесь наблюдают за звездами и светилами с помощью этой штуки, которую многие считают колдовством. — Звездочеты! — восхитился Торин, — у нас есть один, у князя во дворце живет. Любит глупостями стращать придворных. Что звезды вещуют засуху или потоп. Или смерть всем младенцам. Не любят его: совсем старый стал, из ума выжил, похоже. — Эти звездочеты могут сделать предсказание получше! Да еще с богами согласуют. Правда, все равно слишком туманно получается. Хочешь узнать, что ждет тебя завтра? Через год? Или что-то более важное? — Файнс был серьезен как никогда. — Мне нужно подумать, — закусил губу Торин. — Да, аль Хассна, ты осторожно со словами-то, — практично посоветовал Ахад, — а мне так не хочется никаких пророчеств. Ну их. Торин все поглядывал наверх, на звездное, ночное небо, думал. Подошел к Соману с Эолой, присел на пятки, подоткнув под колени молельный коврик. Он смотрел на божественную пару и все больше путался. Где он, где она? И есть ли разница? Почему-то цвета размылись и выцвели по краям, а лица богов, похожих, как близнецы, оторвали свои взоры друг от друга, и уставились на вопрошающего. У Торина буквально язык прилип к нёбу. Мысли заметались, вопросы разбежались и наступило оцепенение со звоном в голове. — Смешной малыш. Но упрямый. — Хочет всех спасать. Значит, добрый. — Любит сильно. Тому мальчику больно. — Это нехорошо. Там всем больно. Совсем нехорошо. — Гармония нарушена. — Баланса нет. — Любить мало. — Сил нет терпеть. — Делиться силой. Добрый мальчик даст сил. — Сестра была беспечна. — Мы были беспечны. — Баланс нарушен. — Чужой берет силу. — Яркий мальчик, как звездочка. — Хорошее созвездие. — Звезда закрыта маской. Надо снять. — Надеть другую. — Вернуть сестре. Сил мало. — Созвездие поделится силой. — Чужого убрать. Лишний элемент. — Сильный стал. Больно. — Они справятся.  — Мы справимся. — Странник укажет путь. Торин спал и видел забавный сон. Он лежал, раскинув руки, в степи, под огромным куполом звездного неба. Звенели тоненькие голоса, а может это были цикады. Но звезды совершенно точно разговаривали между собой. Слова были знакомыми, правда, смысл ускользал. Это было неважным. Важным было то, что здесь, во сне, он твердо знал, что делать и куда двигаться. Сейчас он полежит, наберется сил, встанет и пойдет… Небо шевелилось, как живое. Оно дышало, вздыхало и двигалось, звезды затеяли хоровод, который все ускорялся и ускорялся. Пока не превратился в ураган, втягивающий в свою сверкающую, беззвучную воронку все вокруг. Торин рассмеялся, потому что он остался один в пустоте. И чей-то смех, как эхо последовал за ним. Вот тут стало так страшно, что он проснулся. — Ну здоров ты спать, малыш! — с наигранной веселостью произнес знакомый голос. — Ганс, слава всем богам, — хотел воскликнуть Торин, но получилось слабо прохрипеть. — Кажется, я недооценил этот городишко. Как он там называется? Помнишь? Имя свое помнишь? — Название? — задумался Торин, — вроде Латтар, — неуверенно произнес он. — Отлично. Просто отлично! Это иблисово намоленное место превратилось в место силы! — Ганс в задумчивости поскреб недельную щетину. — Или сюда сослали самых вдохновенных жрецов? Молодцы, конечно. Только ты, парень, перестарался. — Я вырос до парня? — кривовато улыбнулся аль Хассна. — Ты рискуешь совсем не вырасти, малыш. Зачем так выкладываться? — с досадой выдохнул странник, — и тебя ничего не удивляет? Осмотрись. Что ты видишь? Торин, который до этого момента считал, что он проснулся в не слишком уютной съемной комнате над таверной, понял, что он, пожалуй, пребывает во сне. Ганс сидел, устало сгорбившись, на чем-то, чего не было видно. А сам Торин просто висел в пустоте. — Кроме тебя я ничего не вижу, — признался он, — я сплю? — Можно и так сказать. Ты у меня в гостях — на перекрестке дорог. — Я не знаю, как попал сюда, Ганс. — Нельзя так часто говорить с богами, Торин. Я чувствую свою вину. Сам же просил тебя разузнать все о странном поведении жрецов, простых людей. Ты можешь не поверить мне, но я знаю, что значит расстаться с любимым человеком и мучиться самыми кошмарными подозрениями. Что с ним, как он там, здоров, ли, жив ли вообще, — странник с силой растер лицо. — Ты же бог, взял бы и слетал, посмотрел, — Торин от удивления даже забыл о своем странном положении. — Если бы все было так просто, я не нанимал бы тебя для наблюдений. А ты перестань спешить, иначе никуда не успеешь. Спасибо тебе за Эолу с Соманом, — Ганс широко улыбнулся, — давно я старших не видел. Вот они настоящие боги, у которых есть могущество вмешаться. Но есть и множество ограничений. А я так, на выборной должности, как начальник десятка, — хохотнул Странник. — Ничего не понимаю, — вздохнул Торин. — Даже не пытайся, малыш. Выбирайся в вещный мир и попробуй запомнить все ощущения в теле, в голове, оттенки вкуса, если появятся, все-все в момент перехода. Это поможет потом, в будущем. Это будет как метка в густом лесу, чтобы не заблудиться и выйти куда надо. Это понятно? Торин напрягся. — Кажется, да. Это понимаю. Попробую. А как ты? — он сжал-разжал кулаки, попытался сесть и осознал, что в этой пустоте не важно положение тела. Если подумать, что стоишь, так и будешь стоять. Или лежать, полагая себя на горизонтальной поверхности. — Ты ведь помнишь, о чем говорили Старшие? Догадался, наверное, что видят они и тебя, и мальчишку твоего, и Владыку? Вы для них, считай, одинаковые мотыльки-однодневки, но обладающие некой силой. Был бы ты простым воином, без грана способностей к тому, что ваши восточные соседи называют магией, мы бы с тобой не разговаривали. Жил бы себе не тужил, воевал бы на границах или наедал бока в охране правителя какого-нибудь. Забыл бы своего Анси, может не сразу, но смирился бы с не своим выбором и забыл. Торин только кивал согласно, хотя вскинулся при небрежном упоминании незнакомого слова. — Магия? Что это? — Это то, что выходит за рамки обычного, малыш. Ты же не думаешь, что любой может так просто говорить с богами, а? Жрецы обладают такими способностями, кто в большей, кто в меньшей степени. Кроме тех, кто просто примазывается, завороженный красивыми ритуалами или возможностью прожить жизнь без особых трудов, а то и карьеру сделать в столице. Как так вышло, что тебя в детстве не заметили и не пристроили к храму какому? — А ничего такого и не было, — пожал плечами Торин, — или я не помню. Все стало происходить после того, как я с тобой повстречался. — Да, сила твоего желания была велика! А теперь давай-ка быстро захоти вернуться! Ну же! И двигайтесь на северо-восток — там то, что нам необходимо. Давай, малыш! Думай о своем Анси, ты нужен ему! Вечный Странник подался к Торину, сверкнул пронзительной голубизной глаз и произнес эту просьбу с таким напором, что того как будто ветром сдвинуло с мертвой точки безвоздушного пространства. Юношу закружила звездная карусель, обматывая туманными полосами. Он зажмурился, в деталях представляя свое рыжее счастье, сжал тонкое запястье, дернул на себя… И разом ощутил жесткие доски под лопатками, зверскую головную боль и пустыню в глотке. — Ты мне руку сейчас сломаешь! — взвыл Ахад. Оказалось, что Торин вцепился мертвой хваткой в широкое предплечье десятника. Он разжал пальцы, поднес руку к глазам, потом ощупал себя и выдохнул с облегчением. Воды поднесли ему, даже не спрашивая. Торин жадно глотал, давился и наслаждался прохладой, растворяющей крошки песка в горле. И пытался запомнить это. Самочувствие было не в пример лучше, чем после бесед с другими богами. Он хмыкнул про себя: «Постучать головой об стену до боли — и я на перекрестке путей! Так что ли?» — В этот раз ты напугал не только нас, но и жрецов, — укоризненно сказал Файнс, — но они не прочь в качестве компенсации выслушать тебя. Их главный бегает кругами в ожидании Говорящего-с-богами. — Файнс наклонился ко все еще лежащему Торину и тихонько прошептал, — соври красиво, малыш. Шатающемуся Торину помогли дойти до весьма симпатичного подсобного помещения, похожего на малую трапезную в княжьем замке. Трое молодых жрецов в странных двуцветных одеждах быстро заставили стол блюдами с пирогами и ломтями подкопченного мяса. Это снова было кстати! Хотя чувство голода не было таким всепоглощающим, как в прошлый раз, вкусная еда подняла настроение. Двуцветные, умильно сложив руки на груди, молча поджидали, пока насытится тот, кто только что видел Сомана с Эолой. На то, что спутники Говорящего уминают пироги со сноровкой людей, привыкших набивать брюхо впрок, они не обращали внимания. — У вас такая форма потому что вы служите обоим богам? — полюбопытствовал Торин. — Да, — коротко ответил один. Остальные интенсивно закивали. — Расскажи, Говорящий, пожалуйста, — самый молоденький из жрецов, лет двадцати на вид, со смешными оттопыренными ушами, сложил руки в умоляющем жесте. — Какие они? Довольны ли нашим служением? Торин потянул немного время, отхлебывая полюбившийся квас. — Они очень похожи на свои изображения, — медленно начал он, отметил, как радостно вспыхнули глаза слушателей, — но они, как небо, усыпанное звездами — велики и далеки. И в то же время близки. Это сложно объяснить. Они обеспокоены, но рады, что их отвлекли друг от друга. — Что может тревожить богов? — потрясению жрецов не было предела. — Их сестра, Жива Двуликая, — Торин прикрыл глаза, раздумывая сколько правды можно выдать этим людям. — Ее храм в Латтаре совсем плох. И люди стали забывать к нему дорогу, — служители переглянулись. — Двуликая теряет силу. Зато жрецы в Аттерне расплодились, как тараканы на кухне у худой хозяйки. И служат они явно не своей богине, — сказал Торин, — похоже, кое-кому удалось разделить неделимое. А это глупо и опасно. Смерти не может быть без жизни. Как придет окончание того, что и не начиналось? Юноша не видел, какими глазами смотрели на него жрецы и его спутники, не слышал своего голоса, изменившегося до неузнаваемости, не чувствовал вмешательства в свое сознание. Он говорил то, что думал. — Да, богам тоже нужна помощь. Есть то, с чем справятся только люди. Боги могут сделать нашу жизнь полной и гармоничной, но они не в силах поднять упавший лист с земли, понимаете? — он сосредоточенно вперился в пол. — Понимаем, — хором произнесли жрецы. — В храме Двуликой не осталось никого. Старик Мачин умер вчера. Может быть, кто-то из вас мог бы послужить другому богу? Или есть, ну, я не знаю, как правильно сказать… Неопределившиеся? Те, в ком горит желание? Странник сказал, что многие жрецы обладают магией. И очень ваш город хвалил, — немного приврал Торин. Ганс ругался, конечно, но ведь сделанного не отменишь. — Мачин умер три дня уже как, — негромко подсказал Файнс, — ты немного потерялся во времени. Опять. Торин растерянно оглядел своих собеседников. Как это три дня? Он принялся судорожно перебирать в памяти все последние события. Получалось, что закружил, замотал этот городишко с его храмами, богами, откровениями и выматывающими разговорами. Торину стало казаться даже, что он живет тут полжизни. — Меня зовут Ларс, господин аль Хассна, — почтительно поклонился лопоухий, — я мог бы попробовать помочь. Торин недовольно покосился на Ахада. А тот ответил ему независимым взглядом, говорящим: «Я что? Я простой служака! Велели бессознательного Говорящего представить по всей форме, я и представил!» — Латтар — ваш город, — вздохнул юноша, — решайте сами. Но нельзя без пригляда оставлять храм такой важной богини. Я ничего не смыслю в необходимых обрядах. И у кого просить помощи тоже не знаю. Жрецы загомонили наперебой, довольные такими неприкрытыми похвалами от нескольких богов одновременно. Они были готовы, похоже, тут же бежать загонять прихожан на новые службы. Файнс удовлетворенно ухмылялся, разом став очень похожим на Ганса. — Ну, а мы отправимся, наконец-то дальше, — пробормотал Ахад. — Да, — кивнул Торин, — куда направит Странник.