Fortune, Spirit, Dice

      Захмелевший, жаркий вечер вот-вот грозил споткнуться о порог полночи, чтобы приземлиться окосевшей физиономией в лунную лужицу нового дня.       В «Фавне» уже было не протолкнуться от народа. Небольшой зальчик первого этажа словно бы утопал в засахаренном меду: воздух был плотный и душный, а старые лампы с закопченным, заляпанным стеклом давали только мутный желтый свет. Все столы были облеплены пиратами разной степени вменяемости, и хмурые сестры-разносчицы, лавируя между потными телами, едва управлялись с заказами. Их смачные ругательства и крики дополняли общую какофонию из звона посуды, взрывов хохота и разбитной мелодии, которую наигрывали ютящиеся в углу музыканты крайне общипанного вида.       Столы «Фавна», кстати, были гордостью таверны — большие, прямоугольные, с толстой столешницей из темного дуба, края которой были сделаны неровным срезом, столы плавно, естественно, как если бы делом руководила природа, изгибались. Короче, в каком-нибудь Асуазе это бы назвали дизайном. В сущности, местным было все равно за каким столом надираться, но хозяйка таверны, достопочтенная — и крикливая — Дельфина, страшно гордилась сиим приобретением. Сейчас часть этих слов была отодвинута глубже в зал, к западной стене, чтобы освободить место напротив, у подъема лестницы на второй этаж, ведущей к комнатам на съем.       В освободившемся пространстве копошились трое, не считая самой Дельфины. Она стояла, высокая, плотно сбитая, в длинной полосатой юбке и рубашке с кожаным жилетом, упирала руки в бока и гневно трясла головой, от чего маленькие кристаллики и монетки в ее длинных волосах тихо звенели. Она вроде как пыталась руководить процессом. Процесс был таким: трое мужиков, один из которых был ее муж, сооружали что-то вроде кафедры. Попеременно с этим к месту действий подтаскивали ящики и мешки.       — Работы на десять минут, а вы все копаетесь! Продолжите в таком же духе — весь ваш развеселый аукцион может катиться к черту, тут и так уже не продохнуть! — провозгласила хозяйка таверны.       — Дельфи, душа моя, захлопни свою варежку, — ответил ее муж, Скоэн, крепкий лысеющий мужичок лет сорока пяти с рыжей бородой, по которому пот уже ручьем шел, — традиции надобно чтить!       — Побыстрее чтить можно?       Сидя неподалеку, Макбрайт откровенно веселился, наблюдая за этим. Все знали, что эти двое цапались настолько же упорно, насколько души друг в друге не чаяли. Свои разборки супруги, как правило, не стыдились выносить на всеобщее обозрение. В эту ночь, правда, их ссоре было не суждено ни развиться, ни стать центром внимания. У них у всех были дела поинтереснее.       Макбрайт ждал Эмму уже второй час, но знал, что она никогда не отличалась пунктуальностью и не сердился. К тому же он уже успел переделать свои дела, которые потянули его вглубь городка почти сразу после прибытия, расправился с ужином и теперь потягивал приятное вино со специями из личного запаса Дельфины. Получил он его практически только за красивые глаза — был у женщины на хорошем счету. Люди Макбрайта либо любили, либо ненавидели, и середины не существовало.       Когда стрелки на его карманных часах отсчитали еще десять минут, а с дальнего столика хрипло завыли песню о вороне (кажется, одним из голосов была Флетчер), со стороны входа потянуло прохладой, и в толкучке, ровно под витыми рогами, приколоченными к стене над дверью, мелькнула знакомая светлая макушка. Вскоре, прокладывая себе дорогу через развеселую публику увесистыми тычками и пинками, показалась Эмма. Раздраженная и злая. На предусмотрительно выдвинутый стул доктор бухнулась молча, но со всей воинственностью настроя; еле заметно она поморщилась. Вблизи в глаза бросался фиолетовый синяк на переносице и корочка засохшей крови. Волосы, стянутые в хвост, были растрепаны сильнее обычного. Хмурясь, она убрала за уши пшеничные пряди, что лезли в лицо.       — Смотрю, ты без дела не сидела, — подметил капитан с легкой ехидцей, пока темноволосый юноша ставил перед доктором запотевшую пузатую бутыль и жестяную кружку. Бутылка приземлилась на стол с грохотом, и Эмма послала разносчику мрачный и многообещающий взгляд. Учитывая, что у нее был только один глаз, а протез многих пугал, почти любой ее взгляд становился мрачным и многообещающим. Макбрайт стрельнул в разносчика обаятельной улыбкой и лукавым зеленоглазым взглядом. Юноша, неловко кашлянув, скрылся в толпе.       — Смотрю, ты меня ждал, — сказала она и откупорила бутылку, не заботясь о том, чтобы вылить содержимое в кружку. Эмма пила ром. Всегда. Вкус ее не волновал: она пила не для того чтобы пить, а чтобы напиться.       От того, как лихо она хватанулась за горлышко бутылки, в ее ладони, той самой, которой она столь эффектно остановила в подворотне нож, вспыхнули мелкие язычки огня. Повязка этого не смягчила. Зато смягчило — подавило — ее прескверное настроение; Эмма и бровью не повела, испепеляя взглядом один из языческих оберегов Дельфины, висевший над столом напротив, на стене, как и многие подобные ему. Травы, перья, ветки, цветное стекло. Наверняка, кость. Дельфина была суеверной и мнительной. Она была из тех, кто шептал на грозу и никуда не ходил без костяных четок.       Макбрайт помешал ей телепатически поджечь таверну:       — Немного же времени тебе потребовалось. Что произошло? Я думал, ты предпочитаешь нарываться на драку неподалеку от выпивки.       Она сделала еще несколько глотков и грохнула бутылкой о стол так же, как это минуту назад сделал разносчик. Порылась в кармане штанов левой рукой. Кулак, затянутый в черную материю перчатки раскрылся (то, что пальцы правой были забинтованы, не отменяло ее личного правила всегда носить перчатки) — на стол упали три медные монетки, каждая из которых была продета простой веревочкой. Не смотря на Макбрайта, а куда-то перед собой, Эмма снова приложилась к бутылке.       Капитан помолчал, нахмурился, коснулся монеток пальцами — они были немного липкими от крови — задумчиво разгладил усы. Наконец, посмотрел на доктора, что тщательно избегала его взгляда.       — Трое, Эмма?       — Мертвы. Испортили мне жилетку, правда, твари поганые.       Краденую, но любимую. Из жемчужно-серой жилетка быстро превратилась в просто серую, вставки бархата на спине сильно истерлись, но все же это был наиболее приличный, точнее единственный приличной элемент одежды Эммы. Теперь — уже нет, потому что ножи, и идиоты, и гадкие подворотни… Она откопала и надела другое краденое «облачение»: хирургическую форму медиков Асуаза. Чтобы не расстраиваться, лучше не знать, что случилось с ее предыдущим владельцем.       Светло-оливковая, без рукавов, только с кожаными вставками на скате плеча, которая обхватывала самый верх предплечья, форма запахивалась справа-налево. Доктор расстегнула ее: в помещении было жарко. Форма была с чужого плеча, так что прилегала к гибкой, крепкой фигуре Эммы чуть плотнее, чем, возможно, стоило бы, и сильно подчеркивала то, как доктор сутулилась. В своей форме она выделялась в море протертых рубах, кожаных курток, выцветших камзолов и холщовых штанов, которые носили большинство людей в зале.       — Ищейки не должны быть так глубоко за границами Асуаза… — Макбрайт поиграл желваками.       — Неужели ты думаешь, что кто-то мог им помочь? Как у тебя язык поворачивается предположить, что наше дружное, благовоспитанное пиратское сообщество не такое уж и дружное, и не такое уж благовоспитанное? Кошмар.       Эмма фыркнула. Макбрайт проигнорировал ее шпильку.       — Если они столь свободно заходят в пиратские порты, у нас большие проблемы, чем мы думали, — сказал он.       — Мне кажется, ты переоцениваешь пиратское отвращение к Верфям.       — Ничего подобного. Многие родом из Асуаза подались в пиратство, сбежав именно оттуда. Если бы кто-то начал сотрудничать с их агентами, про это бы быстро узнали.       — Отчаянные времена требуют отчаянных мер, — Эмма салютовала ему бутылкой, казалось бы, беззаботно, но Макбрайт всегда видел, когда она лжет: в улыбке пряталась нервозность. — Мы давно не были на Монфиро, а вместе с Эльтардасом это два последних свободных пиратских порта. Кто знает на что пойдут без минуты висельники, чтобы выжить. Может — и посотрудничать с власть имущими.       Капитан поднял «кулоны», встряхнув ими перед ее лицом.       — Но трое, Эмма? Все знают, что ищейки работают по одиночке. Что им нужно от тебя?       — Мне почем знать? — Доктор дернула плечами, делая еще один глоток из бутылки; немного сощурилась, словно раздумывая — линзы в ее механическом глазу перестроились с щелчком, частью скрываясь за стальными лепестками. — Прежде чем поприветствовать рожей землю, они только успели сообщить, что хотят меня живой. Столько внимания к моей скромной персоне.       Перебирая монетки, Макбрайт молчал, но его пытливые взоры раздражали Эмму только сильнее.       — Ну что ты хочешь-то от меня? Я сказала: не знаю, что им было нужно.       — Я хочу, чтобы ты не была безрассудна.       — Безрассудна? Это ты повел нас через Лестницу три дня назад. А еще раньше мы улепетывали от флотилии под парусами Консилиума через страшную бурю, потому что ты решил, что так быстрее. Мы все еще не можем команду добрать.       Макбрайт недовольно цокнул языком.       — Ты пытаешься съехать с темы, — заметил он.       Доктор многострадально вздохнула, сцепила пальцы в замок и положила на них подбородок, придвинувшись к собеседнику поближе.       — Я буду паинькой, — сообщила она со всей искренностью, на которую была способна. — И убью каждого, кто попытается убить меня. Твои грандиозные планы это не нарушит, клянусь своим единственным глазом. Все? Могу я уже спокойно пить свой ром?       Макбрайт неодобрительно покачал головой. Каким-то парадоксальным образом в Эмме сочетались повышенная ответственность за других и абсолютно наплевательское отношение к личной безопасности. Будь он трижды готовым идти на риск, он всегда рассчитывал наперед. Эмма же всегда жила одним днем.       — Ну, по крайней мере, ты успела к самому интересному, — сказал он, бросив взгляд в сторону импровизированной сцены у лестницы. Пираты с дальних столиков, наконец, догорланили куплеты про короля, судью и епископа, судьба которых в песне всегда заканчивалась довольно однообразно:

Ворон выклюет глаза!

      Подперев щеку здоровой рукой, одними губами Эмма договорила последние слова песни вместе с пьянчугами.       Тем временем сгорбленный старикашка Тигли в страшно изорванном старом фраке, с изъеденным молью котелком на голове, забрался на кафедру — и именно забрался, а не встал, поскольку чтобы возвышаться над публикой ему пришлось карабкаться на два дополнительных ящика. Он мощно высморкался в свой носовой платок, пригладил хлипкую бороденку и вперил в публику светлые, почти прозрачные глаза.       — Дамы и жентлмьены, пираты, работяги, пьяницы, пиликальщики, гробовщики, торговцы и личности невнятного заработка! — продекламировал Тигли на бешеной скорости, вцепившись в кафедру так, точно он свалится с нее в любую минуту. В его тщедушном теле прятался скрипучий, но бойкий голос — именно поэтому он был избранным «оратором». — Сегодня, тринадцатого месяца числа, э-э-э сталбыть тринадцатого числа месяца, как и во все тринадцатые числа до этого, вот уже десять лет, хотя уже побольше… э-э-э, так вот, мы-таки преодолели все, что нужно было преодолеть и пересилили то, что нужно было пересилить и таки собрались на ежемесячный аукцион!       Или «аукцион дураков», как его называли в народе. Это был блошиный рынок другой организации, обычного на острове попросту не было. Такие мероприятия частенько встречались в пиратских портах, когда тех еще было много. Из-за особенного натиска на пиратство со стороны Асуаза и Текспии в последние годы, сейчас «аукцион дураков» проводился только на Эльтардасе. Когда основные порты были потеряны, он приобрел еще одно значение.       Тигли перечислял «сегодняшнюю программу»: «… шкатулки, заколки, обручальные кольца, платки — носовые и нет, но с буковками, медальоны, гребни, фляжки, зеркала, очки… эт что такое? А-а-а, палец-протез одна штука… маски в виде лисы и тут еще чегой-то рогатое, ножницы, мыло, белье, три портрета, засушенный гернб… гербр… гербарий? Отстань, не учи ученого… И сверх всего, всякие писульки личного характера».       Все предметы на аукционе имели крепкую связь со своими владельцами. Если на предмете было имя, то это увеличивало его ценность. В этом и был смысл: так ли сильно стоило континентским аристократам задирать нос, если что-то, для них бесценное, теперь мусолил какой-то грязный пират? Но за все это было не выручить никаких денег: «лоты» собирали из общей «мусорни», в которую ушло все то, что пиратам не удалось сбыть после грабежей. И все же это не значит, что все представленные предметы в действительности были мусором. Рынок жесток: книги, к примеру, почти не продавались. В большей степени аукцион имел символическое значение, хотя, если просидеть долго, можно было выцепить что-то любопытное. Как и на блошином рынке, но с меньшим эпатажем.       А еще, по традиции, на следующий день после аукциона капитаны обычно устраивали совет.       Тигли добавил: «В дополнение, так сказать, мы выставим часть товаров из скобяной лавки уважаемого господина Скоэна…». Сидящий в первом «ряду» Скоэн, красный от духоты и от смущения, кашлянул. Теперь понятно, что он тут делал. Следом послышалось уже более намекающее покашливание Дельфины, откуда-то сзади — столь намекающее, что и через выстрелы пушки было бы слышно. Старичок Тигли еще раз нервно высморкался, активно закивал.       — И пусть пиво, конечно, течет рекой! И все такое и все подобное. На-чи-на-ем!       Вот первый «лот» ушел в чьи-то жаждущие руки. Эмма все слушала вполуха, но мощные удары молоточка, зачем-то сразу пять, взбодрили ее не хуже ведра со льдом. К их с капитаном столу решила протиснуться Флетчер: ее широкая, внушительная фигура и тяжелая рука (преимущественно локти) позволили ей достичь своей цели без всякого труда. Она была навеселе и, кажется, уже давно. Она даже где-то потеряла свою красную бандану, так что буйная грива каштановых волос свободно рассыпалась по плечам. Жгучие темные глаза весело блестели на круглом смуглом лице. Даже отсюда Эмма могла почувствовать разочарованные взгляды, которые следовали за Флетчер — она ушла и лишила своих слушателей очередной байки, которые травила с талантом скальда и с манерами варвара.       Как и о тех многих, кто предпочитал изобретать истории, нежели рассказывать правду, по-настоящему о ней никто ничего не знал. Эмма не была исключением. Фирменная бесстыжая ухмылка Флетчер с золотым клыком уже давно отъела все реальные аспекты ее личности.       Это, впрочем, не делало ее хуже. Каждый справлялся с прошлым по-своему.       — Дивного вечерочка, капитан, — рулевая шутливо отдала честь и всем весом навалилась на их столик, упираясь в него бедром и рукой. Макбрайт молча ей кивнул и вернулся к обозрению происходящего в зале. Изрядно пьяненькая штурман, теребя блестящий костяной амулет, один из множества, болтающихся у нее на шее, заговорщически наклонилась к Эмме:       — И тебе тоже, душа моя.       Доктор невнятно булькнула в свою бутылку, ее плечи затряслись. Флетчер была постарше ее лет на пятнадцать точно, — самой Эмме было двадцать восемь — но фамильярность ее не знала никаких возрастных границ. В конце концов, она даже Тигли, которому уже сто лет в обед, однажды назвала «мальчик мой». Этой участи избегал только капитан.       Отставив ром в сторону, с улыбкой доктор сказала:       — Если я — твоя душа, то даже не знаю, кому хуже.       — Всем хорошо. Я — уникальный экзм… екзе… — она запнулась, силясь выудить слово из спиртовых глубин. — Экземпляр, вот! На зависть многим.       Ну, да. Это тоже было притчей во языцех среди команды. Значительность самооценки Флетчер могла быть сравнима только с ее навыком пить: и то, и другое сбивало людей с ног.       — Господин квартирмейстер все так же трудится в поте лица? — продолжила она. — Нигде его не видать.       Эмме не нужно было смотреть на Макбрайта, чтобы понять, что он начал вслушиваться в разговор. Как-то не вовремя начало щипать порез на боку, куда угодил, хоть и поверхностно, нож одного из головорезов. Она неловко прочистила горло.       Последний раз, когда она видела Моргана… Был от силы часа четыре назад. Тогда они все-таки дотащили эти проклятущие ящики до ее знакомого, Билли Зеленые Зубы. Улыбался он паскудно — это да, зубы у него были гнилые, но вовсе не зеленые, зато он носил круглые очки с темно-зелеными стеклами. Непредсказуема людская молва. Одним словом, он держал в городе подпольную лавочку. Как бы с лекарствами, но большую часть его ассортимента Эмма бы так назвать не решилась. Кое-что она у него закупала — выбора особо не было. Как он рассчитался, Эмма ушла — ни сказав ни слова, в крайне характерной для себя манере. У нее тогда в голове черти что творилось… Морган и правда мог быть занят, пока они с капитаном пинали балду. Это было бы на него похоже. Особенно, если…       Едва она услышала имя, все мысли из ее головы разом высосало в вакуум.       — …личные писульки одного исключительного господина Александра Бенджамина Алькотт! — проскрипел на всю таверну Тигли, размахивая вышеупомянутыми «писульками» в темном кожаном переплете. Рука Эммы взлетела вверх быстрее, чем она успела подумать.       — Мадам с одним глазом раз… два… — Он заозирался по сторонам, но никто не выражал интереса к дневнику. — Видать, три. Продано!       Молоточек стукнул. Под любопытными взглядами Макбрайта и Флетчер доктор пробралась до стола рядом с кафедрой, швырнула пару монет из кошелька за поясом и вернулась назад. Она села, открыла дневник. С трудом, через колеблющийся, мутнеющий мир перед глазами, разглядела подпись в верхнем углу пожелтевшей страницы.

«Собственность доктора Александра Бенджамина Алькотт. Лучше вам знать с кем вы имеете дело».

      — Я словно бы слышал эту фамилию раньше… — голос Макбрайта, спокойный, вкрадчивый, звучал словно бы через глухую стену. Эмма подняла на него омертвелый взгляд. Механизм ее глаза судорожно, словно преодолевая какой-то спазм, открылся, приоткрыв сияющее алым ядро, и резко сузился назад без всяких видимых причин. Она почти ничего не видела. Кровь в ушах била в такт сердцу, гулко, шумно и больно.       — Эмма?.. Ты знала этого человека? — спросил голос-из-за-стены снова.       Аккуратное прикосновение к плечу вывело ее из транса. В размазанном пространстве горели два зеленых огонька. Потом проступило и все остальное: очерченные скулы под обветренной кожей, прямой нос, широкая челюсть, поджатые губы, обычно изогнутые в ухмылке. Рыже-русые усы и коротая борода, волосы, собранные в хвост. Темнеющая кровью льняная рубаха, кольцо на мизинце. Последними проступили маленькие пигментные пятнышки на скулах и морщинки в уголках глаз. Доктор сжала дневник сильно, чтобы не было видно, как у нее дрожат руки.       — Да, — выдавила Эмма.       До конца вечера она больше не сказала ни слова.