Fortune, Spirit, Dice

      С высоты Эльтардас проще всего узнать по двум серповидным скалистым крыльям, острия которых смотрят в разные стороны. Узкий горный хребет Ругглок, карабкающийся по этим крыльям, чтобы взмыть в свой пик в западной части, делил остров пополам. Хотя местные и любили называть его попросту Ножом за изогнутые кинжальные гребни, в действительности он скорее напоминал край кривой консервной крышки. У подножия крутых склонов, поросших мшистой зеленью, под безграничным куполом неба, словно в ладони, и ютился городок: что порт, что остров носили одно название.       Они спустились заранее, чтобы выйти к изломанному полумесяцу гавани не слишком выше линии берега: зависание над населенными пунктами на определенной высоте расценивалось как проявлении агрессии, а уж последнее, что им было нужно, так это познакомиться с плазменными пушками белокаменного форта Эльтардаса. И если в крупных, серьезных транспортных узлах порты представляли из себя гигантскую сеть причалов, часто крытых, с магнитными зажимами и креплениями для фиксации корабля, то здесь их ждала только неровная паутина мостиков-пристаней с общим гравиполем. Она спускалась на пару уровней вниз, ныряя под край берега, так что визитерам нижних уровней — пристанища перистых облаков и пыльных, мерцающих, как болотные огоньки ламп — предстояло подниматься до самого городка по лестнице. Угольные росчерки мачт, близких к первым уровням порта, еще выхватывались прибрежными огнями на фоне плотных ультрамариновых сумерек, но остальные корабли, а их было больше дюжины, прятались в густой тени массива острова.       После швартовки они быстро договорились о сделке — не всякому грузу нужно было видеть свет дня. На берегу было темнее, но теплое сияние со стороны улиц все же плескалось шумно и весело, разбивалось волной и переливалось золотистыми брызгами на блестящей коже пиратов с «Гадюки», сновавших туда-сюда с грузом.       — Эй-эй! Ты куда намылился? — возмущенно окликнула инженера Эмма. Льюис, со своим журналом под мышкой, попятился, вскинув ладони вверх.       — Запчасти кое-какие для «Гадюки» надо, да поболтать с капитаном порта, чтобы починку устроить.       — Сейчас? — Она выразительно взглянула на четыре ящика у своих ног. — У меня не семь рук, Чарли.       — Не сейчас, так потом хуже будет, знаешь сама.       Она вздохнула и махнула на него рукой. Прав он был, конечно, прав… Эльтардас вел бурную ночную жизнь, частично вымирая днем, поэтому, чтобы что-то сделать, имело смысл начать делать это вечером. Единственная загвоздка: как это часто бывало в пиратских портах, нужно было найти кого-то, кто еще не был пьян в доску… И так как днем народ отходил от событий ночи, по традиции существовала наценка «за вредность». Малоприятная.       — Могу одолжить вторую пару рук, но она идет в комплекте со мной, — послышалось где-то совсем рядом. Эмма обернулась — это был Морган: весь из себя пронзительные голубые глаза с впадающими на их дно уличными огнями на загорелом лице, а еще он убрал свои мягкие угольные кудри в хвост. На широком размахе плеч плотно держалась серая льняная рубаха с тонкими полосками — она была закатана до локтей и открывала сильные жилистые руки со огрубевшими от работы пальцами. Он избавился от куртки, которую снимал не так уж и часто, и Эмма поняла, что вблизи он был крепче, чем ей казалось.       — Неужели у нашего квартирмейстера нет дел поважнее, чем помогать таскать ящики? — Ее губы тронула улыбка. — Не стремитесь попасть в гости к «Фавну», как все остальные?       — Не особо люблю надираться до беспамятства…       Но прежде чем он успел договорить, Флетчер буквально ворвалась между ними, грузно топая по деревянному помосту:       — Я-то точно стремлюсь! В гости к «Фавну» приходят на двух ногах, а уходят на четырех, хе-хе! Правда ж, — продолжила она почти на одном дыхании, — я не припомню, чтобы господин квартирмейстер успел вкусить, как бы так вернее сказать… всех прелестей нашего острова.       Доктор ничего не сказала, только многозначительно улыбнулась. Морган парировал усмешкой, шуткой, что обязательно исправит это — и Флетчер умчалась на зов попойки.       Сложилось так, что на Эльтардасе вместе с «Гадюкой» он и в самом деле был всего лишь дважды, и оба раза ему было не до запойного тура.       Он еще только появился на корабле тогда, не отслужился и месяца, и ребята из команды под предлогом посвящения напоили его какой-то бурдой с картихисом — одной из форм наркотика, распространенного в этой части Предела, который делали из озерных цветов. Будучи особо одаренным в плане адаптации под окружение, Морган умел нравиться людям, но это не значит, что его чары действовали на всех. Отступать было некуда. То ли картихис попался порченый, то ли организм его был не готов к такой адской смеси, но после дна кружки он помнил только то, как его тащили к Эмме, и носки его сапог чертили веселые петляющие дорожки по земле. Пока доктор что-то разъясняла его провожатым в очень серьезной по использованному лексикону манере, он вкладывал все свои усилия в то, чтобы попытаться сохранить вертикальное положение. Ему всучили кружку — о нет, новая кружка — он выпил то, что было внутри: в нос ударил горький запах. Стало лучше, потом — хуже, и пока колотило в поту, он нырнул на кушетку, а потом — лицом в вовремя подставленное ведро.       — Как там твое имя?       — Морган. Джозеф Морган, — ответил он, едва шевеля языком.       — У Нукатау же подобрали тебя, да?       Он смог только кивнуть. Трое суток без еды и воды, на умирающей после кораблекрушения шлюпке… Он был готов буквально на что угодно.       — Скажи-ка мне… ведь вроде не глупый. Зачем поддался?       Ему было слишком плохо, чтобы увиливать.       — Чтобы вписаться.       — Потакая всем их прихотям, в команду ты не впишешься.       — Если я прав… то я не первый, кто валяется тут… вот так… Я прав?       Эмма хмыкнула.       — Допустим.       — По моему опыту… провалы сближают гораздо сильнее, чем успех. И ничто не раздражает так, как люди без провалов.       Она тихо рассмеялась.       — То есть нажраться какой-то дряни и блевать с моей кровати — это план был такой?       — Это был просчитанный риск… И немного импровизации.       Он был положительно удивлен тем, что он смог выговорить слово «импровизация».       — И стоит того? Не могу гарантировать, что обойдешься без последствий после сегодня — не знаю уж, что тебе попалось, но что-то крепкое.       — Стоит, — и в голосе его была какая-то уж слишком мрачная уверенность.       Она смотрела на него внимательно, долго, и ему могло бы стать не по себе, как многим, от ее механического глаза, если бы ему не было так хреново. Пожала плечами.       — Ладно уж, Джозеф Морган, — она подвинула ведро носком сапога. — Тогда попытайся не помереть до утра.       И даже качаясь на липких волнах тошноты, он как-то очень остро ощутил, что занял ее единственную кровать. Приподнялся на локте, оглядел комнату. Видимо, все эмоции прорисовались на его лице, так как Эмма остановила его, уже открывшего рот, жестом и словами: «Мне все равно плохо спится. Поверь мне, тебя ждет гораздо более интересная ночь».       И это был первый раз. Во второй раз на острове Морган был занят тем, что выбивал долг из Хэйнса, их канонира, верзилы аки шкаф два на два, который все норовил пырнуть ножом, когда был пьян. Впрочем, и трезвый тот был не особо доброжелательный. Остаток же дня он просто спал без задних ног. Он вообще не был таким уж поклонником пьянок, но таверны были полезным местом, чтобы понаблюдать за теми, за кем хочется понаблюдать… И узнать что-нибудь стоящее.       Уже в настоящем они с Эммой вывернули на одну из главных улиц Эльтардаса. Домики здесь, как и в любом перевалочном порту, были неказистые, кривоватые, к тому же лепились друг на друга подобно птичьим гнездам на скале, и все это вместе дымилось, скрипело да покачивалось — ни дать, ни взять дряхлый старикан с ранними признаками слабоумия. Условный «второй этаж» между сооружениями был перетянут деревянными мостиками и уродскими веревочными приспособлениями схожего назначения.       Эльтардас гудел. Из открытых дверей, бьющих светом в глаза, разносились песни; где-то бойко наигрывали на мандолине, осоловело били по клавишам старого пианино, криво повизгивала расстроенная скрипка. Воздух был знойный и густой, как жидкая карамель — и такой же сладкий; вокруг вились запахи табака, вина, древесной смолы, фруктов и специй. И если не принюхиваться, то можно попытаться сделать вид, что этот чудесный букет не венчал запах пота, грязи, дешевого спирта и содержимого желудков тех, кто не справлялся с выпивкой. Еще слегка пахло кровью — со стороны, где мясник разделывал свиней, птиц и крылатых рыб, пойманных в нижних слоях облаков.       — Почему не на склад? — спросил Морган, поудобнее перехватывая нижний ящик.       — О, нет, эти лучше… доставить к порогу, если можно так выразиться, — ухмыльнулась Эмма. — Не думаю, что они переживут ночь на складе даже с охраной. К тому же, это повод навестить одного моего старого знакомого.       Квартирмейстер вопросительно выгнул бровь, но произнести ничего не смог, пока они не обогнули шатающегося во все стороны пирата, насвистывающего под нос какую-то пошлую песенку.       — По тому, что я слышал, у меня сложилось впечатление, что на Эльтардасе дела идут поровнее…       — И то, что он «дружелюбнее» — да-да, — нетерпеливо продолжила Эмма. — Может, так и было, пока Руйо не захватили и все отбросы нашего промысла не стали сливаться сюда. Хотя, может я и перегибаю, конечно — вон, на Руйо едва товар сбудешь: кто не пираты, боялись местечка, как огня. А тут ничего пока что. Не то что бы у нас теперь есть выбор.       Они свернули в переулок.       — Вы не звучите очень уж одобрительно, доктор, — заметил он.       Из ее горла вырвался смешок.       — Руйо мне больше был по душе. Он был… свободным, открытым, и абсолютно прямолинейным.       И еще очень опасным, подумал Морган. Даже для своих. У Эльтардаса было пиратское сердце, но цивилизованное прошлое в качестве колонии Текспии. Руйо был средоточием пиратства и никакой другой власти там не было уже много, много лет.       — Как вы? — спросил он.       Бесстыже и провокационно, но с какой-то лукавой учтивостью. Эмма рассмеялась. От этого несколько светлых прядей волос, наспех закрученных наверх в неряшливый пучок, скользнули ей на лицо в пурпурных тенях переулка.       — Это было задумано как комплимент?       — Это…       Но договорить он не смог, потому что его горло пережала возникшая словно из ниоткуда металлическая полоска гарроты. Сила, с которой Моргана дернули назад, была настолько ошеломительной, что он только успел подумать — сейчас его шее придет конец. В глаза плеснули чернильной темнотой, а кровь в ушах зашумела так громко, что вскоре это осталось единственным, что он мог слышать. Захрипев, он упал на колени и выпустил ящики из рук. Чтобы не попрощаться с жизнью раньше времени, подался назад, и дотянувшись до лодыжки, выхватил спрятанный за голенищем сапога нож. Горло невыносимо жгло режущей болью, в нос лез резкий запах пота. Он ударил вслепую куда-то назад, сильно и быстро — нож вошел с чавкающим звуком, и над головой раздался то ли рык, то ли стон. Отпустили не сразу — кто бы это ни был, с болью у него были дружеские отношения, но второго удара оказалось достаточно, чтобы хватка гарроты ослабла, и он смог вывернуться.       Высоченный здоровяк, руки, как два бревна, налитые кровью бешеные глаза. За спиной раздалось хлюпанье, хрипы, кто-то рухнул на землю, но так как враг ринулся вперед, у Моргана не было времени узнать, что там происходит у Эммы. Промаргивая пляшущие черные пятна перед глазами, он увернулся; смог вогнать нож в спину, но получил удар — смазанный, но болезненный — мясистым кулаком в челюсть. Вот бы он успел вытащить пистолет, но следующий удар пришелся почти молниеносно — ему пришлось блокировать. Сплюнул кровь и ухмыльнулся — верзила был сильнее, но явно злился. Это сработало, но силу противника Морган все-таки не рассчитал до конца: тому удалось повалить его и сомкнуть руки на горле (ох, ну опять?), пока клинок с пояса Моргана, влажно хрустя, не настиг его сердце. Не слишком победоносно сдвинув с себя тушу, квартирмейстер перевернулся на живот, и увидел, как в другом конце переулка второй мужик из этой веселой братии вороном кружил вокруг Эммы. Его дружок валялся чуть поодаль: полная красная луна вокруг головы, глаза навыкате, шея вывернута под неестественным углом.       — Иди миром, животное, — прошипел головорез; он был, в контраст двум другим, более долговязым, с перекошенной осанкой и лицом, покрытым мелкими шрамами. Через пелену перед глазами Морган разглядел широкое лезвие скимитара. — У нас приказы брать тебя живьем. Видно, хотят чего-то от тебя. Хотел бы я посмотреть, что — может, и поучаствовать.       Эмма низко зарычала — Морган ни разу не слышал от нее такого звука. Оружия в ее руках не было. Механический глаз кровожадно алел в полумраке, алел так же, как влажное пятно крови на ткани ее жилетки сбоку и красные дорожки, льющиеся из разбитого носа. Они вновь сцепились — Эмма в попытке выбить оружие, ее противник — в попытке пригвоздить ее к земле. Понимая, что все равно не успеет добраться до нее, раз уж длиннолапому почти удалось реализовать свой замысел, Морган вытащил свой нож из трупа, и выкрикнув хрипло «доктор!», швырнул его по земле — благо он остановился рядом с ее рукой.       Все было кончено. Длинный нож вошел головорезу в живот, скимитар — улетел в сторону. Как бабочка на гвоздике, напавший распластался по стене, куда, встав, его толкнула Эмма, вонзая лезвие еще глубже с каждым новым движением. Черты ее лица были ожесточены, в них едва ли оставалась человечность.       — Хочешь, — Лезвие вверх, хруст, выше, к грудной клетке, — поучаствовать? — Нож взрезал вертикальную борозду дальше с тошнотворным хлюпающим звуком — препарируемый отморозок взвизгнул, как раненая собака, едва дотянулся до кинжала за поясом, попытался направить удар ей в шею, но она остановила его, и частью пальцы оказались на лезвии. Она даже не шелохнулась, не повернула головы. К пятну крови, стекающей к нему на сапоги, добавилось еще одно, там, где рука Эммы сжимала чужое запястье. Рывком доктор рванула нож, зажатый в левой руке, еще выше, и так потроша полумертвого противника до состояния свиньи на заготовку для мяса. Зрелище было отвратительное. Глаза Эммы, и здоровый, и механический, неподвижно застыли на шрамированном вытянутом лице, искаженном болью.       — Бедная маленькая гончая… а внутри такая же, как все остальные. Знаю — у тебя есть понятие об аде, но туда, куда я тебя отправляю, надеюсь, все будет гораздо хуже, — процедила она яростно.       Она отшатнулась назад, выдирая клинок, и тело с бульканьем рухнуло на землю. Морган поднялся на ноги, потирая пальцами горло. Только теперь он заметил медную монетку, продетую простой веревочкой, на шее убитого им верзилы.       — Да уж, доктор, — сказал он, сипло проталкивая слова через глотку, — вы были правы. У дружелюбия здесь очень специфический характер.