На пороге

Этот раз отличается от твоего прошлого возвращения после убийства. Ты помнишь, как упало твое сердце, когда гостиная оказалась нетронутой, как заныло в груди из-за отсутствия новой мебели – и помнишь это чувство безграничного облегчения, когда обнаружила в буфете пакет нефешенебельного трикотажа. За этим последовало непереносимое ожидание, чтобы позволить ей прийти к тебе. Но на этот раз именно она не в состоянии себя сдержать. Это она в гостиной стягивает с твоих плеч пальто и направляет тебя в вашу спальню нетерпеливыми руками и требовательным ртом. Ты всегда предполагала, что будешь вести; ты всегда вела – в прошлом. Было интересно обнаружить, что она не особенно нежна и совсем не пассивна. Кроме первого раза, когда она попросила направлять себя, именно она решала, что хочет сделать с тобой и что ты должна сделать с ней. Ты с удовольствием следуешь указаниям. В тот первый вечер она заставила себя ждать; она не сознается в этом, но ты в курсе, что она медлила специально. Может, ей нравилось думать, что ты сидишь в нетерпении, взволнованная и возбужденная от мысли, что она наконец-то будет твоей, и чуть ли не подпрыгиваешь на месте. Что ж, расплата – коварная штука. – Ева, Ева… подожди. Запрокинув голову, она моргает. Быть выше – это действительно круто. – Я вся чумазая после перелета, и… – ты медлишь, но тебе так нравится быть причиной ее возмущения, что ты просто обязана продолжить: – и мне кажется, что под ногтями запеклась кровь. Давай я сначала заскочу в душ, хорошо? Желаемая реакция не заставляет себя ждать. – Фу. Ну хорошо, давай. – Сядь и расскажи мне пока, что я пропустила. Она начинает говорить о своем расследовании, что-то про телекоммуникационный заговор... Журнализм – вот в чем она решила себя попробовать. Работает теперь в какой-то интернет-газетенке. Это не особо соответствовало твоим представлениям. Ты хотела предложить ей стать международной звездой поло: было бы круто. Но ты не знаешь, умеет ли она обращаться с клюшкой и вообще ездить верхом. Журнализм – это не так захватывающе, но теперь она по вечерам больше не пахнет свининой и не выглядит грустной, а ведь это самое главное. Обычно ты проявляешь интерес к ее расследованиям, порой он даже настоящий, но сегодня у тебя другая цель. Ты начинаешь медленно расстегивать пуговицы на блузке и вся дрожишь от удовлетворения, когда ее глаза опускаются к только что обнаженной коже, а в рассказе появляются паузы. Ты медленно высвобождаешь полы из брюк, намеренно ведешь плечами, и вот блузка уже скользит по твоим рукам на пол. Поток слов окончательно иссякает. – Значит, они действуют не только в Европе? – Э-э, да. Прости… да, мне так кажется… – продолжает она, запинаясь, в то время как остальные вещи оказываются на полу, а ты распускаешь волосы. Какая же это интересная игра! Все как обычно: ты подначиваешь и подначиваешь, пока она не отреагирует. Фигуры на доске меняются, но правила остаются прежними. Принять ванну или душ? Выбор труден. Ванна – это слишком очевидно? Возможно. Но тебе все равно? Да. Однако душ удобнее, в душе можно устроить настоящее шоу. Ах, решения, решения… Отвернувшись, ты расстегиваешь бюстгальтер и тоже даешь ему упасть на пол, продолжая поддразнивать. Однако она прекращает рассказ и, когда ты смотришь на нее через плечо, выглядит непомерно довольной. Значит, тебя рассекретили. – Не останавливайся, детка, я действительно хочу знать об этом все. – У тебя нет совести, – улыбается она. – Не-а, – соглашаешься ты, медленно опуская руку в трусики. Ты готова полностью выложиться для этого представления, поэтому прикусываешь губу и испускаешь едва слышный стон. Ее взгляд скользит от твоих губ к твоей руке. Сглотнув, она крепче вцепляется в одеяло. Ты довольна, так как играла в это достаточно раз, чтобы распознать чужое поражение. Она уже поднялась и стягивает с себя одежду. При этом она обычно двигается неартистично, что, однако, не имеет для тебя значения. Наконец она разделась и идет в душ перед тобой, и… черт… У тебя были более красивые, утонченные и опытные женщины, чем она, но ты ни разу еще не испытывала такой… зависимости. Никогда не получала удовольствия от недостатков, разве что пользуясь ими для забавы. Если не считать Анны, ты никогда не терпела чужую мягкость, никогда не искала ее и не поощряла. Может, это значит, что в конце концов победила она. Наверное, это зависит от того, можно ли считать тебя призом. Однажды она сказала, что твои чувства – это не любовь. Может, она и права, но разве имеет значение, как это называть? Если она не хочет, чтобы ты пользовалась этим словом, это совсем не страшно. Ты держишь его при себе и даришь ей другие вещи. Оскорбительно нестильный, но якобы удобный стол, который ей нужен для новой работы, теперь портит своим видом твой изысканно обставленный рабочий кабинет. Ты доводишь до совершенства свои круассаны, которыми она любит завтракать в кровати по воскресеньям. Ты выбираешь скучные и менее опасные задания. Ты позволяешь ей выбирать фильмы. Она протягивает тебе руку, и ты идешь за ней без возражений. Она моет твои волосы, следя за тем, чтобы пена не попала в глаза. В горле внезапно появляется ком. Разумеется, она замечает и спрашивает, все ли в порядке. Это было самой сложной частью – пустить ее внутрь, позволить заботиться о тебе. Мысль о том, что кто-то другой увидит тебя такой уязвимой, фактически непереносима. А с ней это почти пугающе естественно. – Что не так? – спрашивает она еще раз. – Я… я просто рада быть дома. Интересно, понимает ли она, что ты это о ней. Она улыбается, и ты думаешь, что понимает.