Lost in October

Он спросил: — Я старею? Я хорошо помню день, когда всё началось. Для него дом всегда должен был оставаться чистым, а я — свободным, поэтому, вернувшись с работы раньше обычного и застав меня за уборкой, он не сдержал раздражения: "У тебя целый день был — чем ты занимался? Почему не закончил это раньше?". Я бы мог оправдать свою нерасторопность повышенной загруженностью, ведь я и так уже замариновал мясо к вечеру, погладил его рубашки на неделю вперёд и сходил на почту за посылкой... Но он и сам это знал, а я так ничего и не ответил. Я смотрел на него снизу вверх. Молча. Мои щёки горели, всё ещё оставаясь сухими. А он продолжал меня разглядывать, доводя тишину между нами до опасной остроты. И когда он вновь открыл рот, я приготовился выслушать следующую порцию упрёков. Их перечень я знал назубок: "Отвечай, когда я тебя спрашиваю! Почему я вынужден возвращаться в свой собственный дом и видеть посреди кухни ведро со шваброй, а своего мужа — со взмыленными волосами и тёмными пятнами на несвежей футболке?". Обычно после второй волны его недовольства мне уже не удавалось сдерживаться, и щёки мои сырели — предательски, спасительно, а он тут же умолкал, притягивал меня к себе и гладил по спине. "Ну прости, малыш, просто у меня был очень трудный день...". А я шептал в ответ: "Это ты меня прости, я должен был закончить уборку пораньше и принять душ до твоего прихода". И он с радостью подхватывал: "Зато сейчас у нас есть повод принять душ вместе. Домывай полы, а мне надо сделать пару звонков. Жду тебя в ванной минут через десять...". Но на этот раз первая волна его недовольства так и не сменилась второй. Его недовольство сокрушительной стихией обрушилось на мою голову... И разбилась о неё же на тысячи бесполезных капель. В тот день всё изменилось. — Я старею? Я не нашёлся что сказать. Я опустил глаза в пол и увидел в ещё влажном мраморе своё мутное отражение. Я молчал. Я не осмелился бы ему соврать — он это знал. Я ждал, что он набросится на меня, требуя ответа. "Если я спрашиваю, ты должен...". Но он тоже молчал. Переступив через страх, я всё-таки решился взглянуть на него. Его глаза были сухими и красными. В них тлела усталость на грани беспомощности. — Знаю, что старею, малыш. Мне очень жаль. Наступит день, и ты наконец освободишься от меня. И возможно это случится гораздо раньше, чем ты надеешься... Я никогда не надеялся, что останусь один. Я даже вообразить не мог — каково это, жить без него. Много раз пытался себе представить, как сложилась бы моя судьба, если б он не встретил меня, когда мне было пятнадцать... Но не мог. У меня была только жизнь с ним и никакой другой. И никакой другой я не хотел. — Не говори так! Ты никогда меня не оставишь, никогда! Я набросился на него с кулаками, слёзы заливали моё лицо, а он взял меня в охапку и прижал к себе крепко, чтобы я успокоился. Он знал — я не врал тогда. Я никогда ему не врал. — Заканчивай уборку и ступай наверх. А я пока сделаю пару звонков. Буду ждать тебя в ванной минут через десять. — Он чмокнул меня в лоб. — Я люблю тебя, Ченле. — Я знал — он не врал тогда. Он никогда мне не врал — в этом мы схожи. В нашей жизни не было места лжи. — Я тоже тебя люблю, Джено. После секса он уснул, а я накинул на себя его домашнюю футболку и на цыпочках спустился на кухню. Пол сверкал чистотой, губы всё ещё саднило, а в животе упрямо тянуло. Я не ел с самого утра. Я знал, что скоро он проснётся и спустится на кухню, и лучше бы к тому моменту ужин был уже на столе. Я достал из холодильника мясо — оно вышло мягким и душистым, я хорошо его замариновал. Запечь было бы правильнее, но дольше, поэтому я расчистил жарочную поверхность, дождался, когда она раскалится и принялся выкладывать податливые брусочки обезжиренной свинины ровными рядками. Очень скоро кухня наполнилась душистым шкворчанием. И я почти успокоился. Ночью я не мог уснуть. Такое случалось со мной нечасто — обычно после активных ласк и непродолжительной вкрадчивой болтовни Джено сразу отключался, и я отключался у него на груди. Ему так нравилось. За годы я привык — это стало почти ритуалом. Той ночью я лежал, откинувшись на подушку и сбросив с себя одеяло. Я разглядывал голубой потолок — на самом деле он был "светло-асфальтового" цвета, по крайней мере так он звался по каталогу, но мне он всегда казался голубым. Я не мог сомкнуть век даже силой — словно неведомые чары удерживали их распахнутыми. А всё оттого, что Джено, зачастую похрапывающий, но не более, в ту ночь говорил. Он говорил во сне, и это было чертовски страшно. Его слов я не мог разборать, кроме разве что нескольких — сквозь сон он звал маму и умолял её что-то не делать. А ещё он говорил, что не хочет куда-то идти. Я думал, что кошмар скоро закончится, и Джено либо успокоится, либо проснётся. Но он не успокаивался и не просыпался. Начавшись с немого шевеления губами, его голос потихоньку переродился в сумбурный шёпот, из него — в рваное бормотание, пока не мутировал в хриплый крик. Плотно сомкнутые ресницы покрылись влагой, на лбу вдоль линии роста волос выступили крупные капли. Я сел рядом и смотрел на него сквозь собственный страх. Потом перевёл взгляд на часы, и моё сердце ушло в пятки. Мой муж находился во власти кошмара уже слишком долго. У меня не оставалось выбора. Я положил руки на его плечи и легонько потряс. Его плечи оставались сильными и надёжными — под своими пальцами я чувствовал родное тепло. Я пометил бронзовую кожу следами своих ногтей, словно наощупь проверяя подлинность человека. Человек был всё ещё моим Джено — моим мужем, моей жизнью. — Милый, проснись, прошу, проснись... Он проснулся. Он даже не оттолкнул меня — лишь уставился непонимающе и часто-часто заморгал. — Ченле, что случилось? — Джено, ты... Ты кричал во сне. — Ты уверен? — В его голосе сквознуло недоверие. Неужели он не помнил своего кошмара? И неужели он не верил мне? — Я бы никогда не стал шутить такими вещами. — Знаю, малыш, знаю. — Он осторожно меня посторонил, свесил ноги с кровати и потёр ладонями лицо. Поднялся и направился в ванную. — Наверное это из-за предстоящей сделки. Ничего особенного. Когда назревает крупный контракт, я всегда нервничаю, ты же знаешь... Его слова тонули в звуке разбивающейся о стенки раковины струи. Он умывался и говорил. Он врал. Знал, что не смог бы соврать мне в лицо, поэтому врал в воду. Он знал, что я раскусил его ложь, ведь мой муж никогда особо не переживал из-за работы, но также он знал, что я не посмел бы указать ему на нелепость этой лжи. Следующей ночью сон сморил меня, хотя засыпать я уже слегка опасался. Сквозь собственную дрёму я слышал его бормотанье, слышал, как он звал мать и как наконец утих. А утром он растолкал меня и спросил, не случилось ли чего ночью. Я сказал, что не помнил, ибо сам спал, как убитый. Ложь пустила в нашу жизнь свои первые ядовитые ростки. День ото дня мы отдалялись. Реже разговаривали, потому что единственным, что отныне занимало наши мысли, стали его кошмары — о них мы молчали, а говорить о другом не получалось. Ночь от ночи ему становилось всё хуже. А просыпаясь, он упорно делал вид, что ничего не помнил и продолжал обходиться отговорками про работу. Теперь я старался урвать пару часов сна днём, для чего мне приходилось делать домашнюю работу ещё расторопнее, но так было нужно — иначе я бы просто сошёл с ума. Я терял здоровый ночной сон вслед за своим мужем, с одной лишь разницей — его ночным кошмаром были вещи мне неведомые, а моим ночным кошмаром был он сам. Несколько недель прошло с тех пор, как он подцепил эту заразу. За это время я успел убедиться, что своих кошмаров он действительно не помнил. Они сеяли мрачные тени под его глазами и неуверенность в его голосе, они стали причиной его хронической усталости и повышенной раздражительности, в его памяти при этом не оставив и следа. Я уже почти свыкся с его бормотанием и даже почти перестал вздрагивать от его криков... Но рано или поздно это должно было случиться. Однажды я проснулся среди ночи и ничего не услышал. Это не обрадовало, а напугало — меня накрыло тревожным предчувствием, а я привык доверять своей интуиции. Я открыл глаза и встретился взглядом с его глазами. Не с его взглядом, а с его глазами — подобрав под себя ноги, Джено сидел рядом и смотрел на меня. Но он спал. Его прекрасные чёрные глаза были открыты, но взгляд принадлежал не ему — я смотрел в родные глаза и не узнавал в них родного человека. Он спал и наблюдал за мной одновременно — я пошевелился, его зрачки последовали за моим движением. Я отгородился подушкой, он отбросил её и жадно облизнулся, сокращая дистанцию между нашими телами. Он дышал ровно, мерно, пока я почти задыхался от переполнявшего меня волнения. Джено повёл носом, как делают хищники, учуяв добычу, и я не поверил увиденному: прожив с этим человеком под одной крышей много лет, я знал все его повадки, но этой — не знал. Она была новой или... Она была не его. Я медленно подполз к краю кровати и попытался соскочить на пол, но он схватил меня за лодыжку, рывком подтянул к себе и навис надо мной, обнажив верхние зубы в хищном оскале. Я никогда не видел мужа таким... Я закричал. А потом свернулся клубком и приготовился к худшему. — Ченле? Ченле? Что случилось? Почему ты дрожишь? — Он обхватил меня, заключив в надёжное кольцо своих рук. — Что напугало тебя? Своим криком я разбудил его. Говорят, когда человеку очень страшно, у него срывает заслоны. Мне частенько бывало страшно, но я всегда оставался в рамках, не срываясь на крики и визги. Той ночью я вышел за рамки. — Джено. — Я рывком высвободился из его объятий и попытался встать, но запутался в одеяле и рухнул обратно — кровать словно не желала меня отпускать. — Джено, ты должен сходить к врачу. То, что происходит... Это ненормально. Я... Я боюсь тебя. А что ещё хуже — мы стали отдаляться. Мы больше не общаемся, как раньше. Джено, мы стали врать друг другу! Врать! Я замолчал, провалившись в смысловой вакуум. Моё сердце бешено стучало, а тело замерло в нерешительности. Тишину ночной комнаты разрежало лишь наше шумное дыхание. Он никогда не был скор на реакцию — обычно, прежде чем что-то сказать или сделать, он выдерживал паузу. Наверное именно благодаря этой привычке за все годы нашей совместной жизни он ни разу меня не ударил. Но это не делало его паузы менее волнительными. Ожидая, я всегда готовился к худшему. А в этот раз я уже был готов. — Ченле... Ты пойдёшь со мной? К врачу. Пожалуйста, я боюсь идти один. Если бы я был смелее, то ответил бы что-то вроде: "Можно подумать, у меня есть выбор". Но я был настолько сражён, что даже не помыслил дерзить. Он сказал, что боится... Весь страх, что жил во мне все эти недели, был ничем в сравнении со страхом, который накрыл меня вместе с этой фразой. Его признание выбило воздух из моих лёгких и мысли из моей головы. Он боялся идти к врачу один и не боялся мне в этом признаться... Мне — тому единственному, кому в этом доме полагалось бояться. — Я пойду с тобой. Конечно пойду, Джено. Он рухнул на простынь и уткнулся носом в мои коленки. Привычная жизнь рушилась — я чувствовал это. Наша тесная и уютная тьма неумолимо становилась безграничной.

***

Я понятия не имел, где Джено откопал этого доктора. Он сказал, что его ему посоветовали друзья. Только вот я с трудом мог представить себе хотя бы одного человека в окружении Ли Джено, к которому он мог бы обратиться с подобной просьбой. "Привет, дружище, у тебя случайно нет хорошего психотерапевта на примете?". Нонсенс. У Джено не было друзей. Были только деловые партнёры, отношения с которыми ограничивались комнатами для переговоров и вип-залами ресторанов. Джено редко брал меня на ужины со своими партнёрами, хотя знал, как сильно мне нравилось выходить. Выходить куда-то за пределы родного квартала. Причём он сам говорил, что моё присутствие рядом приободряет и добавляет очков в его репутацию надёжного человека... Но желание иметь меня только для себя чаще всего перевешивало. Однако я не стал уточнять, о каких таких "друзьях" он говорил, пока вёл машину в центр города. Я прильнул лбом к стеклу и жадно ловил пробегавшие перед глазами картинки — переполненные субботним утром стоянки у торговых центров и пустые стоянки у центров деловых, семейства, направлявшиеся в кино на премьеру очередного диснеевского блокбастера, пенсионеры, оккупировавшие лавочки в парке за шахматами и домино. Сентябрь уже переболел своими дождями и шёл на поправку. Октябрь обещал быть тёплым и солнечным. Я отнял лоб от стекла и незаметно утёр глаза рукавом рубашки. Я ожидал увидеть частный кабинет вроде тех, что показывали в сериале про Ганнибала. Изысканные интерьеры, секретарша на ресепшене, обитая дорогой кожей кушетка и какой-нибудь пижон с костюмом от Бриони, снисходительной ухмылкой и нечеловеческими ценниками на своё время. Я ошибся — мы приехали в самую обычную больницу. Белые стены, медперсонал в голубой униформе и въедливый химический запах... Всё это вызвало у меня приятные воспоминания. Пару лет назад я поскользнулся на кухне — ступил в лужу воды, которую сам и разлил, торопясь с уборкой — упал и стукнулся головой о мрамор. Вернувшись с работы, Джено обнаружил меня без сознания. Я провёл в больнице около недели с лёгким сотрясением. Всё это время я мог лежать в постели и ничего не делать, а мог даже выходить в коридор за кофе из автомата. Джено приезжал ко мне каждый вечер, сидел рядом и крепко сжимал мою ладонь в своей. Я даже пошутил, что он ведёт себя со мной, будто с роженицей. Он даже не улыбнулся. Когда его не было рядом, были другие. В больнице лежало полно народу, я даже подружился там с одной девушкой. Её звали Линн, у неё был звонкий голос и длинные розовые волосы. Она упала на катке, отрабатывая тройной тулуп, и кроме сотрясения также обзавелась переломами рёбер и гипсом на руке. "Ух ты, ты занимаешься фигурным катанием!" — когда я впервые об этом услышал, то даже присвистнул. "А ты чем занимаешься?". Я не спешил отвечать. Лишь ляпнул, что упал по неосторожности на собственной кухне. Она сказала: "Что каток, что кухня — почти одно и то же". И засмеялась. Мы много времени проводили вместе, болтали дни напролёт и прогуливались по пустынным коридорам ночами, пока меня не выписали. И даже обменялись телефонами. Она так и не позвонила. — Господин Ли? Можете пройти в кабинет, доктор уже Вас ждёт. Вместо секретарши на ресепшене в приёмной дежурила обычная медсестра. Поприветствовав Джено, она одарила меня нечитаемым взглядом. Джено конечно его прочёл — он не упускал ни одного взгляда в мою сторону, ни от кого, никогда и ни за что. — Спасибо. Это мой партнёр. Он пойдёт со мной. — Как пожелаете. В кабинете было светло и достаточно тесно. Доктор сидел за столом, спиной к окну — я всегда поражался людям, которые могут вот так спокойно себе сидеть, допуская, чтобы окна или двери находились вне поля их зрения. Джено сел в кресло напротив и загородил собою солнечный свет. Я собирался устроиться на кушетке возле двери, но Джено жестом подозвал меня к себе. Я встал рядом, облокотившись о его плечо — должно быть, со стороны мы смотрелись старомодной парой, позирующей для семейного фотоальбома. — Господин Ли, по телефону Вы сказали, что Вас беспокоят некие расстройства сна. Мне хотелось бы услышать все возможные подробности, прежде чем мы приступим к анализу Вашего состояния. — Это началось не так давно. — Джено держался непринуждённо, его поза была расслаблена, подбородок гордо задран, своими строгими глазами он сверлил невидимую точку на лбу врача, словно снайпер. Каково было ему на самом деле, я мог чувствовать своей кожей — его плечо под моей ладонью едва ощутимо вибрировало. Так мелко, что заметить это можно было лишь плотно на него нажав. Во рту у меня пересохло. — Знаете, последний раз я видел сны ещё в юности. Я имею в виду сны как еженощный ритуал — понимаете? Во взрослом возрасте яркие, запоминающиеся видения перестали меня посещать. По ночам я просто спал — с полуночи до шести, на выходных иногда чуть дольше. А утром вставал и шёл по своим делам. Но пару месяцев назад это началось... Он всё же замялся. Я хотел погладить его по плечу, даже поднял руку, но сразу же осёкся — побоялся, что он рассердится — он не любил, когда я давал волю рукам при чужаках. Однако для доктора, на чьём бейдже значилось "Доктор Чон Миншик, психиатрическое отделение, больница Тэган", мой порыв не остался незамеченным — он сопроводил мой жест понимающим взглядом. Кажется, я даже покраснел. Тогда я ещё не мог судить, являлся ли доктор Чон большим профессионалом, но он точно уже не казался мне пустышкой. — Что началось, господин Ли? Мне нужны детали — чем больше информации Вы предоставите, тем легче пройдёт наша с Вами работа. — Ченле. Пусть он расскажет. В конце концов, он знает меня лучше меня самого. И здесь я именно благодаря ему. Он не поднял на меня взгляда, продолжая целиться им в доктора. Он обращался ко мне за помощью. Мои ноги наполнила щекотка. — Господин... Ченле? Я могу Вас так называть? Какое необычное имя. — Доктор изящно вышел из-за стола и подвинул мне стоявший поодаль стул. Падение мне больше не грозило, а Джено, на этот раз не таясь, положил ладонь на моё бедро, но я всё ещё не мог говорить. Они хотели, чтобы я рассказал пугающую правду о своём муже какому-то незнакомцу... Я поднял глаза на Джено, и он кивнул мне. — Да, это началось пару месяцев назад. Мой муж... Господин Ли... То есть Джено... Понимаете, он никогда прежде не говорил во сне. Он вообще все свои шесть часов, а по выходным чуть больше, обычно проводит в одном положении. Он не ворочается, разве что иногда храпит... И вдруг он стал вести себя не так, как вёл всегда. Я честно пересказал несколько эпизодов, которые показались мне наиболее примечательными. Когда я упоминал, что он кричал и звал маму, то чувствовал стыд. Природу этого стыда я так и не понял. А когда рассказывал о том, как Джено смотрел на меня во сне и плотоядно скалился, мой голос дал трещину. — Не волнуйтесь, Ченле, вы всё правильно сделали. Обратиться за медицинской помощью было верной идеей. Вашему супругу очень повезло иметь рядом такого заботливого... — Доктор налил в чистый стакан воды из стоявшего на тумбочке графина и передал его мне. Я с жадностью выпил. — Господин Ли, скажите, Вы можете подтвердить правдивость услышанного? Ваш... Ченле, он всё верно рассказал? Может быть, Вы хотели бы что-то добавить к его рассказу? — Доктор, — Джено сглотнул насухую, и проницательный доктор тут же поспешил и для него наполнить стакан. — Я не знаю. Я не помню своих снов, я лишь знаю, что по ночам со мной происходит что-то нездоровое. Отныне просыпаясь, я ощущаю себя уставшим, измотанным, а в течение дня меня нередко посещает немотивированное чувство тревоги. Но содержания сновидений я не помню. Вы можете полагаться на рассказ Ченле полностью — я доверяю ему всецело. Доктор насупился — его лицо выражало непритворную обеспокоенность. Немного поразмыслив о чём-то нам неведомом, он вновь обратился к Джено — его голос звучал строго и решительно: — Итак, господин Ли, пришёл Ваш черёд быть смелым. — Он перевёл дыхание. — Если полагаться на рассказ Ченле, то бессменным персонажем Ваших ночных кошмаров является Ваша мать. И тут я должен предупредить, что говоря о Вашей матери, мы ступаем на тонкий лёд. Многие люди не готовы говорить о личном, даже если это необходимо для успешной терапии... Скажите, я могу рассчитывать на Ваше сотрудничество? Подумайте хорошенько и ответьте мне честно. Потому что если для Вас эта тема окажется слишком болезненной... Доктор не договорил — он замолчал в ожидании. А Джено не спешил с ответом. Доктор наверное уже был готов заподозрить его в нерешительности, но я-то понимал: взять паузу перед ответом — его обычная манера. А ведь я почти ничего не знал о семье своего мужа... Он лишь рассказывал, что вырос без отца, а его мать умерла, когда ему было семнадцать. Он рано женился и развёлся через двенадцать лет, так и не нажив детей. Я знал, что своего состояния и положения мой муж добился собственными силами — буквально с нуля. Поступил в престижный университет на государственную стипендию, что для парня из маленького городка было почти невероятно... Работал в крупных корпорациях, обретая регалии и опыт. Скопив капитал, начал своё дело — фирму, занимающуюся финансовым консалтингом, чьей основной специализацией были инвестиции в коммерческую недвижимость. В основном он работал с иностранцами, которые хотели бы обзавестись пассивным доходом в Азии. Когда мы познакомились, он уже был богат. Мы были вместе десять лет, из которых жили под одной крышей семь, но он никогда не говорил о своих корнях... Словно это он был сиротой из приюта, а не я. — Моя мать... Была своеобразным человеком. Своего отца я не знал, а она всегда говорила, что зачала меня от демона, который наделил её могущественной силой. Можете сами сделать вывод, насколько своеобразным человеком она была. В нашем захолустье она имела славу шаманки. — И где она сейчас? Вы поддерживаете отношения? — Доктора такие откровения кажется ничуть не смутили. В отличие от меня. У меня внутри похолодело, перед глазами начало темнеть. Словно почувствовав это, Джено ещё сильнее сжал моё бедро своей ладонью, на ткани брюк оставив влажный след. — Она умерла, когда мне было семнадцать. Во время праздника случился пожар — ей не удалось спастись. Тогда многие пострадали — праздник проводился в доме старейшины того городка, где мы жили... — Господин Ли, Вы были там? — Нет. Меня там не было — я находился в своём доме, в своей комнате. Помню, что стоял у окна, когда заметил у горизонта огненное зарево. Было темно. Помню, как пытался сквозь мрак рассмотреть, что именно горело. Тогда я ещё не знал, что там горела моя мать. Потом были беседы с полицией. До совершеннолетия я жил один — по закону мне должны были назначить опекуна, но ввиду определённых суеверий местные чиновники не желали со мной связываться. Да и смысла не видели — до моего совершеннолетия оставалось всего ничего. Как только я узнал, что мои документы приняли в университете, сразу же уехал в столицу и начал новую жизнь. — Хм... Что ж. Ваши слова звучат, как кошмар, но в Вашем голосе его не слышно. Будто бы события юности не сильно Вас задели... — День пожара вспоминается мне словно через помехи. А с матерью мы никогда не были особо близки. — Вот как? Ченле говорит, во снах Вы зовёте её и словно противитесь чему-то. Как будто она — Ваша мать — хочет Вам навредить... Я всё верно понял, Ченле? Я кивнул. Человек, который сидел рядом со мной, казался мне незнакомцем. — Если честно, я почти не помню своего детства. То есть помню, что оно было, но без подробностей или конкретных эпизодов. О матери у меня тоже смутные воспоминания. Даже ни одного фото не осталось — когда я уезжал, то попрощался с прошлой жизнью, оставив её в пустом доме. — Вот как. — Мне показалось, доктор заметно напрягся. — Неужели Вы совсем ничего не можете поведать о ней? О том, как вы жили? Как вы проводили время, куда ходили? Какие сказки она читала Вам перед сном? Как лечила Вас, когда Вы болели? — Хм... Не припомню ничего такого. — Джено чувствовал себя неуютно, но мужественно переступал через собственное неудобство. Его ладонь продолжала лежать на моём бедре. Я готовился по приходу домой снять штаны и обнаружить на коже здоровый синяк. — Господин Ли, Вы понимаете, насколько это странно? Вам было семнадцать, когда Ваша матушка погибла. Семнадцать... Это сознательный возраст. И неужели за семнадцать лет у Вас не осталось о матери сколь-либо конкретных воспоминаний? Я даже не говорю о событиях! Слова, запахи, звуки — мне как специалисту помогла бы любая мелочь... — Я не помню даже её лица, хотя точно знаю, что она была красавицей. Ничего не помню. И ещё — знаете, доктор, я никогда не считал это странным. На этот раз воцарившаяся пауза сдавила лёгкие, не позволяя сделать вздох. Я взглянул на мужа — по его виску текла капелька пота. Моё сердце защемило. — Господин Ли. Мне кажется, мы имеем дело с подавленными воспоминаниями. Иногда случается, что события, некогда стёртые из нашей памяти, начинают возвращаться обрывками... Иногда — через видения наяву, но чаще — через сновидения. Похоже, это именно Ваш случай. И теперь я должен поставить Вас перед выбором — у нас есть два варианта дальнейшего сотрудничества. Первый: я пропишу Вам нейролептики и снотворное — это поможет крепко спать без сновидений и избавит от чувства тревоги. Препараты вернут Вашу жизнь в прежнее русло. Второй: мы проведём серию сеансов регрессивного гипноза. Мы воскресим Ваше прошлое — тот пласт жизни, которого Вы не помните. И Ваша жизнь уже никогда не вернётся в прежнее русло. Потому что копошиться в забытом прошлом — значит открыть ящик Пандоры. Я не могу дать гарантий, что Ваши воспоминания Вам понравятся. Более того — я даже не могу гарантировать, что у Вас получится вспомнить хоть что-то. Но я обещаю со своей стороны сделать всё, чтобы получилось. Итак, решение за Вами. — Доктор, Вы сказали регрессивный гипноз? — Джено наконец убрал руку с моего бедра и даже слегка улыбнулся. — Я думал, это больница, а не салон экстрасенса. Регрессивный гипноз — серьёзно? Путешествия по прошлым жизням, инкарнации и прочая чушь... Доктор? — Ах, господин Ли. — Чон успокаивающе улыбнулся. — Вы не ошиблись — это больница, а я — врач, и никакой эзотерике, мистике и деревенскому колдовству в моём кабинете места нет и не будет. Регрессивный гипноз — это одна из разновидностей гипнотерапии. Наука, и ничего более. Я не виноват, что шарлатаны от мира магии присвоили этот термин себе — но поверьте, то, что я Вам предлагаю, имеет отношение к Вашей единственной жизни и ни к каким другим. Хотя я могу прямо сейчас выписать рецепт... — Мне нужно время, чтобы подумать. — Джено поднялся с кресла и меня потянул за руку, заставляя подняться со стула. — Конечно. — Доктор словно и не ждал другого ответа. — Подумайте, взвесьте все "за" и "против", обсудите это с Вашим партнёром. Вам очень повезло, что Вы не остались со своей проблемой один на один, господин Ли. Ченле. — Я снова вздрогнул. Всё никак не мог привыкнуть, что чужак обращался ко мне по имени. — Вы разумный молодой человек и очень дорожите своим союзом, поэтому я рассчитываю, что Вы поможете господину Ли принять верное решение. Я отвёл глаза. Приём был окончен. Когда мы шли через извилистые больничные коридоры обратно на стоянку, цвета и запахи вокруг уже меня не радовали. В машине мы сидели молча. Джено завёл мотор, но не спешил выезжать с парковочного места. Он молчал, я тоже молчал. Люди сновали туда-сюда между рядами парковки. В створчатых дверях приёмного отделения то и дело исчезали каталки. Машины неотложки сменяли друг друга. Могло показаться, что тем субботним почти уже полуднем весь город вдруг взял и заболел. — Она говорила, что мой отец — могущественный демон, которому она отдалась девицей в обмен на обещание наделить её несравненным даром. Демон слово сдержал, и она получила свой дар. Она всегда говорила, что я — побочный эффект её сделки с демоном. И что однажды мой отец явится и заберёт меня, когда почувствует приближение своей старости... Явится и заберёт своего наследника в мир демонов. Это всё, что я помню. Ченле... Я не совру, если скажу, что узнав о её смерти, я обрадовался. Я не помню этого, а просто знаю. Ченле... Малыш, почему ты плачешь? Я напугал тебя? Ну не надо, иди сюда... Прекрати реветь, я тебе сказал!

***

— Я рад, что Вы всё же решились на терапию. Неделю спустя мы вновь вернулись в тот кабинет, и теперь через стол от доктора стояло уже не одно, а два кресла. Пока Джено тщательно изучал предложенные ему для подписи бумаги, я имел возможность осмотреться. Жалюзи на окне были плотно задёрнуты — наверное, доктор решил не впускать в кабинет солнце, посчитав его слишком неуместным, ведь его пациенту предстояла прогулка во мрак. Над рабочим столом доктора я увидел несколько рамок. Среди прочих документов за тонкими стёклами я обнаружил диплом клинического психотерапевта и сертификат гипнотерапевта, выданный Ассоциацией гипнотерапевтов США. В наши дни многие специалисты стремятся повысить квалификацию на Западе — здесь, в Азии, зарубежный опыт очень ценится. Тем более странным мне казалось, что такой, судя по регалиям, почётный специалист прозябал в среднячковой больнице вместо того, чтобы иметь частный кабинет где-нибудь в Каннаме. Я искоса поглядел на доктора — он уже проводил для Джено инструктаж и на меня не обращал внимания. Живой и обходительный, он был моложав, хотя редкие, абсолютно белые волосы и затянутое морщинками лицо выдавали его возраст. Белый халат был безупречно выглажен, насколько я мог судить об этом исходя из своего немалого опыта общения с утюгом и гладильной доской, туфли блестели новизной, а на дужке тяжёлой тёмно-коричневой оправы очков читался фирменный логотип производителя люксовой оптики. Я ещё раз осмотрел кабинет. Кушетка по-прежнему стояла у входа и скорее выполняла декоративную функцию — очевидно, доктор не использовал её в работе с пациентами. В целом, обстановка кабинета ломала все когда-либо жившие в моей голове стереотипы о психотерапевтах. А так как корнями они уходили исключительно в кино и сериалы, я не зацикливался на этом сильно. О многих вещах в этой жизни я знал лишь по наслышке, и теперь, находясь в том кабинете, таком простом и безыскусном, радовался случаю приобщиться к чему-то настоящему и по-настоящему важному. За прошедшую неделю мы не затрагивали тему терапии. Джено молчал, я тоже молчал. Он всё так же кричал по ночам, а утром заливался кофе и уходил на работу, оставляя меня один на один с неизвестностью. Необычным было то, что по вечерам он меня не трогал. Я сразу же загрузил себя возможными версиями такого его поведения. По одной из них он просто сильно уставал и старался поскорее лечь спать, по другой на нервной почве у него случились проблемы с потенцией. "Джено... Ты больше не хочешь меня?" — я спросил у него в среду, когда в ответ на мои попытки подластиться он властно, почти грубо меня оттолкнул. "Малыш, я боюсь навредить тебе", — ответил он. Я должен был промолчать — себе во благо, но во благо своему супругу я должен был сказать это и сказал: "То, что твоя мать говорила про демона — это чушь. Если в тебе и есть что-то демоническое, это твоя красота. Но вряд ли сверхъестественные силы приложили к ней свою лапу...". Он выслушал меня, не перебивая, а когда я закончил — ласково улыбнулся. "Что насчёт тех случаев, когда ты плакал из-за меня? Тех сотен-сотен случаев, когда я заставлял тебя плакать, сам того не желая? А что если однажды я задушу тебя во сне?". "А что если однажды я задушу тебя во сне?". Он говорил о своём сне — не о моём. В пятницу он попросил меня позвонить в больницу и записаться на утро выходного дня. В кино я видел, как гипнотизёр вводит пациента в состояние транса с помощью прямого счёта, а выводит — с помощью обратного, при этом монотонно маяча у него перед глазами какой-нибудь блестящей побрякушкой. Когда доктор Чон спросил: "Вы готовы?", я ожидал увидеть что-то в этом роде. Мне было страшно за Джено, страшно было отпускать его туда, где меня не будет рядом, но так было нужно. Однако вместо "маятника" доктор использовал обычный механический метроном, чьё монотонное постукивание кого угодно способно погрузить в транс. И доктор не считал. Он говорил — ровно и спокойно, точно так же, как и минуту назад, когда сеанс ещё не начался. Поэтому я ему и не поверил. Я вслушивался в его слова, а глаз не спускал с лица Джено. Оно оставалось нечитаемым. Я никогда не уставал любоваться благородной холодностью его лица — Джено не было свойственно хмурить брови или супить нос, отчего его лоб и щёки даже после сорока оставались гладкими. Он редко улыбался, а когда всё же делал это, уголки его идеальных губ ползли вверх, а глаза из больших чёрных зеркал превращались в два искрящихся полусолнца. Если б Джено улыбался чаще, его веки уже давно заросли бы сеточкой смешливых трещинок. Когда мы познакомились, ему было тридцать пять, и в его густых шелковистых волосах не затерялось и нитки серебра. Теперь он стал на десять лет старше, а смоль его волос всё ещё оставалась нетронутой. Сам он объяснял свою хорошую форму приверженностью здоровому образу жизни: он тщательно следил за питанием, посещал зал и не имел вредных привычек. Но так многие делали в его окружении — дань моде, веяние времени, однако не многие могли похвастаться такими же результатами. Я привык считать его человеком с хорошей генетикой... Но с недавних пор я запретил себе подобные суждения. Залюбовавшись его профилем, я не заметил, как он покинул нашу реальность. Его глаза оставались открытыми, а дыхание — спокойным и ритмичным, однако стоило доктору задать свой первый вопрос... — Господин Ли, где Вы сейчас? — В Чансу. В своём доме. В своей комнате. Мне стало не по себе. Если верить его официальной биографии, он покинул те места через пару месяцев после смерти матери и больше не возвращался. Никогда до этого дня. — Хорошо. Господин Ли, скажите, сколько Вам лет? — Я не уверен. Подождите... Здесь тетрадки и школьные учебники на столе. Если судить по ним, то мне сейчас десять. — Отлично. Что ещё Вы видите вокруг, кроме учебников? Вы один в комнате, или с Вами кто-то есть? — Я один. — Хорошо. Подойдите к окну и выгляньте на улицу. Что Вы видите? Какое сейчас время года? День за окном или ночь? Какая погода? Есть ли на улице люди? — Сейчас ночь. Наверное тепло. Я не вижу людей у дома, но слышу их в доме. Ой... До сего момента я слушал беседу доктора Чона с не-моим Джено с волнительным интересом — будто два талантливых актёра разыгрывали передо мной спектакль. Передо мной, ведь я бы единственным зрителем представления, но не со мной — ведь зрителю никогда не суждено стать участником. Однако после этого его "Ой" флёр наигранности испарился, лопнув мыльным пузырьком — мне казалось, я мог чувствовать запах мыла в воздухе и видеть крохотные пенные ошмётки на тёмном полу... Происходящее вмиг перестало быть иллюзорным. — Господин Ли? Что Вы слышите? Голоса за дверью комнаты — Вы их узнаёте? Кому они принадлежат? О чём разговаривают эти люди? — Доктор подался вперёд на своём кресле — не отрывая задницы от сидения, он на стол почти лёг грудью. В его пытливых глазах, сквозь толщу линз казавшихся огромными, как у рептилии, читался азарт. — Н-нет, они не за дверью. Они внизу. Как всегда. Они всегда собираются внизу, в зале, где много места... Они приходят к моей матери, а я жду наверху. — Джено сцепил пальцы в замок и выдохнул через губу. — Господин Ли, не стоит волноваться, это всего лишь Ваши воспоминания. Помните, что как только Вам станет некомфортно, мы прекратим сеанс. Скажите, Вы знаете этих людей? Кто они — мужчины или женщины? Может быть, дети? Зачем Ваша мама принимает их в своём доме? — Обычные... Соседи, горожане — мою мать все знают. Но всегда бывают и чужаки. Всегда, когда меня ведут вниз, я вижу чужаков среди знакомых. Они приезжают к моей матери и... ко мне. — Как Вы считаете — что им от Вас надо? Чувствуете ли Вы опасность? — Н-не знаю... Тщ! — Джено резко дёрнулся и приложил палец к губам. Он застыл в этой позе, немного вскинув брови. — Тщ... Тщ... Я прирос взглядом к его пальцу. Тонкие и длинные — помню, как восхитился его руками, когда впервые его встретил. Ладони невероятной красоты и изящества. Тогда я не мог оторвать от них взгляда, а свои — пухлые, почти детские, с короткими пальцами и неинтересными круглыми ноготками, спрятал в длинных рукавах ветровки. Тогда я думал, что ещё подрасту и мои руки станут хоть немного изящнее. Но вот мне двадцать пять, а они всё такие же — почти детские. Разве что чуть загрубели и потемнели... А у Джено пальцы другого сорта. Они не просто идеальные — они ещё крепкие и сильные. И нежные. Я испробовал их везде, я знаю, на что они способны. — Господин Ли? — Я перехватил взгляд доктора, который тоже был направлен на припавший к губам палец Джено. — Господин Ли, Вы меня слышите? — Азарт в нём уступил место тревоге. — Да. Тихо! Она идёт. Она... Я слышу её шаги! Нужно прятаться! — Джено запрокинул голову назад, обнажив шею, и заёрзал на кресле — мелко-мелко. — Господин Ли, прошу, не молчите. Нельзя молчать — проговаривайте каждый свой шаг. — Доктор не унимался, тогда как я был готов уже кинуться к мужу и разбудить его. Чем этот гипноз отличался от ночных кошмаров, к которым я уже почти привык? Тогда он мне казался всего лишь другой формой того же кошмара. — Я под кроватью. Я слышу, как ключ поворачивается в замке... Она в комнате. Я вижу её туфли и подол её платья. Она говорит... — Что она говорит, господин Ли? — Доктор наконец выбрался из своей рабочей западни — тесного закутка между окном и столом, и стал подле Джено с правой стороны, продолжая вглядываться в его лицо, пока я делал то же самое, сидя слева. — Зовёт меня. Джено... Джено... — Я будто услышал чужой голос, вырывающийся из его горла. Но это был его голос, только интонации совсем чужие. Мой муж, никогда не имевший склонности к лицедейству, вдруг заговорил от лица другого человека, будто передразнивая: — Малыш, не время играться. Мы не должны заставлять гостей ждать. Ну, где же ты... А, вот ты где! — Последнюю фразу он проорал, с его губ сорвались в воздух капельки слюны. Его глаза стали почти круглыми — в них читался гнев, но это был не его гнев, а гнев человека, которого он изображал. — Нет, мамочка, пожалуйста, не надо! Я не хочу спускаться. Я не хочу идти к ним... Пожалуйста, мама, отпусти, отпустииии! — К сожалению, те же слова я уже слышал, и не раз — по ночам. Но я прежде не видел на его лице такого ужаса. — Прекратите, доктор! Вы что, не видите — ему плохо! — Я вскочил с места, преодолел пару метров, вцепился Чону в рукав и тут же об этом пожалел — мне не положено было вмешиваться в такие дела... Я был зрителем, а не участником. А зрителей, прерывающих шоу и выбегающих на сцену посреди представления, обычно охрана выводит вон. — Господин Ли? Вы слышите меня? — Доктор мягко снял мою руку и вновь обратился к Джено. Супруг едва заметно кивнул. — Меня зовут доктор Чон, Вы в моём кабинете, в психиатрическом отделении больницы Тэган. Сегодня суббота, двадцать шестое сентября. Рядом Ваш супруг, Ченле. Кивните, если понимаете, о чём я говорю. — Он снова кивнул — на этот раз смелее. — Отлично. Сейчас Ченле возьмёт Вас за руку, и Вы вернётесь к нам. Кивните, если готовы. — Он кивнул вновь, теперь уже совсем уверенно, а я, не дожидаясь специальных указаний, вцепился в его ладонь, зажав её между своими обеими. — Господин Ли, когда я скажу "Доброе утро", сеанс будет окончен. Кивните, если поняли. Хорошо. Итак, это было тяжёлое путешествие, полное кошмаров, но оно уже позади. Тьма позади. Доброе утро, господин Ли. Я бы сказал, что он открыл глаза, но сказать так можно было бы лишь фигурально — ведь он их и не закрывал... Но — клянусь! — его глаза сменили смысл! Как если бы они меняли цвет, только то, что в них поменялось, было намного глубже, чем просто пигментация радужки. Как ещё минуту назад они сменили ярость угнетателя на ужас беспомощного, так сейчас я видел всего лишь своего Джено. Своего обычного, привычного Джено. Он часто-часто моргал, а потом вытащил свою ладонь из моих — она выскользнула, как рыба из скользких рук неумелого рыболова. — Вы запомнили всё, что увидели во время своего путешествия в прошлое, господин Ли? Конечно, он ответил не сразу. Он сделал несколько шумных вдохов, обтёр пальцы о бумажную салфетку. А когда решился наконец ответить, то отделался одним понятным словом: — Да. — Хорошо. Скажите... Вы готовы продолжить? На этот раз пауза затянулась дольше обычного. — Да. — Господин Ли, Вы уверены? Поверьте, я не стал бы склонять Вас... — Я должен продолжить, доктор. Я должен увидеть её лицо. Ведь... я его так и не увидел. — Сеанс можно считать прерванным, но возобновлять его сейчас же я не стану. Очевидно, Вы пережили травмирующий опыт, и нам ещё только предстоит докопаться до истинных причин Вашего диссоциативного расстройства. — Расстройства? Доктор, объясните, — Джено был серьёзен. — Да, именно это я у Вас и подозреваю. Если верить Ченле, во сне Вы ведёте себя не так, как обычно. Будто бы другой человек вселяется в Ваше тело — я правильно всё говорю, Ченле? — Мне оставалось лишь кивнуть. — Это типично для людей, не осознающих последствий тяжёлого опыта, пережитого в прошлом. Последствия детских травм рвутся наружу, изменяя Вашу личность — пока что лишь через ночные кошмары. Регрессивный гипноз поможет Вам вспомнить травмирующие моменты, и мы вместе проработаем их, вернём Вашей личности целостность. Но Вы должны понимать: гипнотерапия — это процесс. Маленькими шажками, сеанс за сеансом, мы будем возвращать Вам память, пока она не перестанет прокладывать себе обходные пути к Вашему сознанию через ночные кошмары. Если коротко, то мы растревожим Вашу память, чтобы она перестала тревожить Вас. Джено серьёзно задумался. Некоторое время он сверлил взглядом поверхность стола, переваривая услышанное. — Я готов, доктор. Я хочу узнать, что случилось там, в Чансу, много лет назад. На этот раз паузу взял уже Чон. Полистав для виду свой ежедневник, он наконец оторвался от пустого занятия, чтобы поставить точку в этой встрече: — Значит — встретимся через неделю? Я запишу Вас на десять утра, если Вы не против. — Конечно. — Джено поднялся и стрельнул глазами в мою сторону, призвав поторапливаться. — Господин Ли. — Доктор вежливо улыбнулся. — Подождите, пожалуйста, снаружи. Мне нужно переговорить с Ченле. Как самый близкий Вам человек, он должен иметь полное представление о том, чем мы тут вообще занимаемся, ведь... — Не нужно объяснений. Вот я и дожил до времён, когда мой любовник стал моей нянькой. Жду в машине, Леле, не задерживайся. Он хлопнул дверью — не специально, в коридоре гуляли сквозняки — а я вздрогнул. Словно хлопок двери был пощёчиной лично мне. Я чувствовал жар на своих щеках — оставаться с чужим человеком наедине мне было неловко, даже страшновато — я совершенно не знал, как вести себя с серьёзными людьми, если рядом не было Джено. — Ченле, давайте я налью Вам водички. Может быть, кофе? — Я покачал головой. — У Вашего супруга непростой характер... — Не знаю, на что он рассчитывал, затевая подобный разговор. — Извините, я не намерен обсуждать своего супруга в таком ключе. — Конечно-конечно. Но, думаю, я могу рассчитывать на Вашу помощь? — Помощь? Какую? — Поймите, сегодняшним сеансом мы запустили необратимый процесс. Назад дороги нет. Господину Ли удалось прорвать надёжный заслон, который огораживал его самого от его же собственной памяти. Сеанс за сеансом мы будем продвигаться всё глубже в его прошлое, а насколько там темно, Вы можете судить сами по увиденному и услышанному сегодня. Я рад, что у господина Ли есть такой надёжный компаньон. Знаете, очень часто мне доводится видеть пациентов, которые вынуждены отправляться в путешествие по воспоминаниям в одиночку, баз опоры и защиты. Вашему супругу с Вами несказанно повезло. Но есть вещи, которыми Вы можете помочь ему ещё больше... — Например? — Мне было так неуютно в том большом кожаном кресле — хотелось вскочить на ноги и запрыгать на месте. Я чувствовал себя так, как никогда не чувствовал — одновременно важным и брошенным. — Велика вероятность, что воспоминания начнут прогрессировать. Будьте предельно внимательны, особенно по ночам. Возможно, господин Ли начнёт говорить больше, чем говорил до этого. Запоминайте каждую крупицу информации, а лучше — записывайте. И на следующем сеансе мы используем собранные Вами данные... Хотя нет — не так. Если услышите от господина Ли что-то новое — просто звоните мне. В любое время дня и ночи. Хорошо? — Я не ответил — я и так знал, как красноречиво у меня получается смотреть исподлобья и дуть щёки. Под диктовку доктора я сохранил в памяти своего мобильника его личный номер. — Только не думайте, что я прошу Вас совершать против своего любимого что-то противозаконное. Это не так. Как терапевту феномен вытесненных воспоминаний мне очень интересен, и я искренне хочу помочь Вашему супругу. Я хочу, чтобы однажды его память стала ясной. Пусть она будет полна тоски, но по крайней мере она уже не будет пугать его — вас обоих — своей мрачной неизвестностью. А для этого мне нужен помощник. Скажите, Вы согласны мне помочь? — Хорошо. Теперь я могу идти? — Будучи уже не в состоянии усидеть на месте, я медленно поднялся, борясь с желанием припульнуть из кабинета в тот же миг. С непривычки общение с малознакомым человеком один на один давило и раздражало. — Ченле... Конечно. Только прошу — не считайте, будто я принуждаю Вас... — До свидания, доктор Чон. — Я слишком резко поклонился и выбежал в коридор. Мне следовало торопиться на стоянку, но я не удержался и купил в коридорном автомате стаканчик кофе. Я выпил его прямо там — запах дешёвого растворимого "Нескафе" смешивался с запахом дезинфицирующих средств и лекарств. Я жадно глотал его вместе с безвкусным кипятком. Этот стаканчик кофе на кушетке у стены больничного коридора был только мой — моя слабость, моя личная... Мой секрет. Я заставил себя думать, что кофе меня успокоил. Когда я направился к стоянке, в носу щипало. — Что он тебе сказал? Что я псих? Что это возрастные изменения... У меня шизофрения? Он сказал, что тебе следует опасаться, или посоветовал бросить меня, пока не поздно... — Я даже не успел пристегнуть ремень — Джено вцепился в мою рубашку своими великолепными пальцами и затряс меня, как куклу. — Нет. Он сказал, что возможно ты начнёшь вспоминать новые детали и будешь проговаривать их во сне. Чтобы я записывал их и сообщал ему. Потому что это поможет восстановить твою память. Пауза. — От тебя пахнет кофе. Открой рот — я хочу убедиться... Он там что — кофеями тебя поил, пока я сидел здесь один и с ума сходил от волнения? — Я купил его в автомате. Я люблю кофе из больничных автоматов. Ещё с тех самых пор — ты же знаешь... Пауза. — Тогда... Почему снова глаза красные? Когда уже это прекратится? Зачем ты всё время заставляешь меня чувствовать себя виноватым? За что? Ченле, отвечай мне! — Ты назвал меня любовником. При чужаке! — Ох... Прости. Это ошибка, ты прав. Я не должен был так поступать. Леле... Я обидел тебя... — Ты всегда меня обижаешь, Джено... Разве... Разве... Я много чего ещё готов был сказать. Слова зрели во мне, как ядовитые ягоды — наливались кислотой, разбухали, сочились отравой... Но я и так уже сказал слишком много. Ещё слово, и я рисковал разозлить Джено не на шутку. Поэтому я лишь сглотнул — как обычно, проглотил целую гроздь ядовитого винограда, предназначавшегося не мне. — Ну всё, малыш... Сам видишь — у нас сейчас непростые времена. И я так рад, что ты рядом. Прошу, не сердись на меня — ты же знаешь, я это не со зла... Ну? Что ты хочешь? Хочешь, вернёмся в больницу и купим тебе ещё кофе? Или сразу купим весь автомат и поставим его в нашем доме? Нет? Тогда что... Поедем в торговый центр? Холода на носу — тебе не помешает пара тёпленьких обновок. А может, зайдём в салон? Вон как весь зарос, — он запустил пальцы в мои волосы. Я был лохматым, когда мы познакомились. Я понравился ему таким. Это он ходил в салон каждую неделю — его аккуратная стрижка требовала профессионального ухода. А я привык быть мальчиком-одуванчиком. Джено никогда не высказывал мне за пушистые лохмы, спускающуюся на глаза густую чёлку и даже эксперименты с цветом. Он лишь требовал, чтобы я не держал зарослей там, где они не нужны. А на голове — пусть будут. — Нет? Как пожелаешь. Голодный? В ресторан? Хочешь итальянскую кухню? — В ТЦ и на фудкорт. Ведро кентукки и макси колу. — Фу. — А потом в кино. У Диснея новый... — Ты — как маленький. — А я и не хочу на Дисней. На этой неделе новый ужастик вышел. Американский. Про мёртвую девочку. — Ну вот ещё... — На последний ряд. — Хм... Хитрец. Знаешь, на что меня купить. Поехали. Это было невероятно — впервые за долгие месяцы я готовился провести целый день вне дома. Наш чёрный внедорожник катил по городу, никуда не торопясь. Шелест шин по асфальту служил отличным аккомпанементом сменявшимся за стеклом картинкам. В приоткрытое окно задувал тёплый ветерок с прелыми нотками осени. Джено больше не сердился. Мне было паршиво. Но я был счастлив.