Lost in October

К заданию доктора Чона я отнёсся с полной ответственностью. Вернувшись домой тем же вечером, я сразу приготовил всё необходимое. Отныне каждую ночь на моей прикроватной тумбочке лежали блокнот с карандашом и телефон с диктофоном. То есть, телефон я держал там и раньше, но функцию записи прежде не опробовал — не было повода. Я спросил у Джено позволения использовать рекордер при надобности, чтобы позже передать записи доктору. Он согласился без лишних слов, хотя не выглядел при этом счастливым. — Малыш... Мы лежали на разных сторонах кровати, глядя в потолок. — Джено, если хочешь, я не буду ничего записывать. — Я не об этом. Я о сегодняшнем. Пауза, по окончании которой на своей стороне кровати я был уже не один. Джено подобрался ближе и крепко меня обнял. Обнажённым торсом он прижался к моей спине — я чувствовал его жар через тонкую ткань домашней футболки, которая составляла всё моё одеяние. На Джено из одежды были только лёгкие сатиновые брюки. Он не разрывал объятий, прижимаясь всё теснее, и вскоре я почувствовал, что он возбуждён. Меня обуяло волнение. Я готов был принять его в тот же миг — за прошедшую неделю я слишком соскучился по нашей близости, но его же собственные слова, столь удачно оброненные ранее, пустили корни в моём сознании, а увиденное на сеансе заставило их прорасти в самые недра моего мозга и дать щедрые всходы в виде сомнений и опасений. — О сегодняшнем? — Я переспросил, потому что не понял, что именно он имел в виду. Ведь мог что угодно... Переспросил, хотя знал, что он ненавидит, когда его переспрашивают. — Не строй из себя дурачка, малыш. Я о чёртовом кентукки. Паршивый запах курицы во фритюре въелся в мои ноздри. Даже после тонны шампуня мне всё ещё кажется, что от твоих волос пахнет панировкой! — Тебе только кажется... Я тщательно вымылся. — Запах — не самое страшное. Что будешь делать с этим? Он ущипнул меня за щёку и хорошенько сжал. Я уже прикидывал, как на следующий день буду замазывать её тональником. Я ненавидел свои щёки — пухлые, они даже в двадцать пять делали из меня ребёнка. Я никогда не был толстым — скорее мягким, но щёки... Они стали моим проклятием. Я зажмурился, сдерживая болезненный выдох. Если б только моё лицо хоть немного напоминало строгий рельеф лица Джено... Его впалые щёки и идеально очерченные скулы составляли одну из граней его многогранной красоты — естественной, неповторимой и почти нечеловеческой. Демониче... — Я завтра посижу на овощах и позанимаюсь дополнительно. Я занимался дома три раза в неделю — делал упражнения по авторской программе, которую заказал для меня Джено. Я хотел бы ходить в обычный зал — наш район располагал прекрасным фитнес-центром, но Джено считал это пустой тратой времени. Ведь кубики на прессе мне вовсе были не нужны, а похотливые взгляды тамошних завсегдатаев — и подавно. Сам он занимался в зале при своём офисном центре — на другом конце города. Сейчас уже не так активно, как прежде, но немного потеряв в рельефе — самую малость, его тело так и не прибавило в объёмах. Джено оставался в форме и имел право требовать от меня того же. — Это отличная идея. Просто я не хочу, чтоб ты привыкал к таким вещам. Он перекинул руку через мою грудь, слегка задрал краешек футболки и опустил ладонь на мой живот. По телу тут же прошла волна дрожи — теперь его возбуждение ощущалось ещё отчётливее. Когда он хотел меня, я хотел его. Меня сводила мысль о том, что я всё ещё был для него желанным. И вместо того, чтобы уточнить, к каким вещам я не должен был привыкать — к фастфуду, к походам в кино на выходных или к поездкам по городу вместе с любимым человеком, я прошептал: — Джено, пожалуйста... Я так тебя хочу. Он скользнул ладонью ниже, опустил пальцы на мой член и несильно сжал. Меня будто пронзило молнией — я задрожал всем телом, кожа плавилась под расползающимся по ней жаром. Задница запульсировала. Чтобы не взорваться от возбуждения, мне нужно было почувствовать себя заполненным прямо здесь и сейчас. — И правда... Мой малыш Леле весь горит. Так сильно меня хочешь? А не боишься? — Просто трахни меня, прошу, Джено! Я почти скулил и крепко сжимал бёдра, пытаясь хоть как-то унять тянущую щекотку внизу живота. Я дождался, когда он отпустит меня, чтобы избавиться от своих штанов, и сам перевернулся на живот. Уткнулся лицом в подушку, а пахом плотнее прижался к простыне. Развёл ноги пошире и принялся ждать, пока он достанет из тумбочки смазку. Я дышал шумно-шумно, моё сердце вибрировало, как у попавшего в ловушку кролика. Он подобрался сзади, подхватил меня под бёдра и пристроился поудобнее, наскоро подготовил меня и наконец вошёл. Пока он трахал меня, я топил стоны в подушке. Мой член тёрся о кровать, а футболка задиралась всё выше с каждым толчком. Так как у нас уже несколько дней не было секса, много времени для разрядки ему не потребовалось. Приближаясь к финалу, он одной рукой завёл мои запястья за спину, к пояснице, а вторую опустил на затылок, ещё плотнее вдавив мою голову в подушку. Стало нечем дышать — наволочка забилась в ноздри, я задыхался от возбуждения. Ещё несколько резких толчков, и он кончил. Его хватка ослабла — он покинул меня, освободив изнутри и снаружи. Подушка подо мной отсырела от слюны и слёз, а простынь — от семени любимого и моего собственного. Я был мокрым и грязным, пропитавшаяся по́том футболка задралась до самых лопаток, по бёдрам стекала вязкая смазка с остатками спермы. Хлопнула дверь в ванную. Вскоре я услышал шум включённой воды. Моих сил хватило лишь чтобы натянуть на себя одеяло. Джено вернулся через четверть часа, лёг на спину и притянул меня к себе. — Леле, ты в порядке? — Он шептал в мои спутанные волосы, я чувствовал кожей его улыбку. — Нет, в беспорядке. Я весь липкий и обляпанный разными жидкостями. — Я говорил, как есть. С гордостью. — Замечательно. Если причина твоего беспорядка — моя любовь, я готов терпеть этот беспорядок вечно. Он чмокнул меня в макушку и умолк. Он часто упоминал "беспорядок" в сексуальном контексте — это было что-то вроде нашей игры. Я ожидал, что через минуту он уснёт — так и случилось. Когда его дыхание выровнялось, я прижался губами к его груди и выдохнул: "Спасибо".

***

Я проснулся в подспудном предчувствии беды. Моя щека покоилась на холодной простыне на его стороне кровати, а ноги свисали с края на моей стороне. Одним словом, я валялся поперёк кровати, что редко себе позволял — ведь спал я не один и привык беспокоиться об удобстве мужа, а не только о своём. Но Джено рядом не оказалось. Я прислушался. За дверью ванной было тихо. Я прислушался ещё — весь дом полнился тишиной. Если бы Джено вдруг спустился на кухню или в гостиную — я бы услышал. Но он никогда так не делал и той ночью, похоже, не изменил себе. Я прислушался ещё тщательнее. Интуиция подсказывала: если я хотел найти своего мужа, то должен был верить ушам, а не глазам, тем более в темноте, когда до выключателя ещё нужно было добраться. Из тишины я выловил дыхание и принял его за своё — от волнения я мог слышать стук собственного сердца и движение воздуха в трахеях, наверное даже бег крови по венам. Я заставил себя подняться и сесть на кровати. Протерев глаза, я накрыл ладонями нос и рот, лишив себя воздуха, однако дыхание слышать не перестал. Я не дышал — дышал кто-то другой и где-то совсем рядом. У меня не оставалось выбора — в один прыжок я очутился на ногах. Скованные сонным онемением, они едва не подкосились. Я побежал к двери — там, справа от ручки, находился выключатель. Всего-то несколько шагов, но я умудрился поскользнуться на гладком прикроватном коврике и растянуться у подножия кровати. Я стиснул челюсти так плотно, как только мог — от боли хотелось кричать: кажется, а потянул подколенную связку. И едва справившись с порывом, я тут же получил новый повод заорать, ощутив чужое дыхание на своём лбу. Я лежал на полу, а кто-то шумно и жарко дышал мне в лицо из темноты. Из-под кровати. Мой рот разинулся, но крика не последовало, хотя я его уже не сдерживал — если б и хотел, не смог бы. Есть такое выражение — "немой ужас". Это был он. Я никогда не боялся темноты, даже в раннем детстве, когда ребята в спальне, которую я делил с десятком таких же сирот, через одного писались по ночам, наслушавшись россказней о живущих во тьме монстрах. Я не верил в монстров из шкафа или в монстров из-под кровати... До той ночи. Под кроватью был монстр — в сантиметрах от меня. Я сжал веки так плотно, что под ними заплясали оранжевые круги. А губы так и не сжал — мой рот оставался раскрытым в беззвучном вопле. И я услышал: — Мама, я не хочу идти к ним... Зачем ты делаешь это со мной... Мамочка, пожалуйста, не надо... Оцепенение отступило — в голосе не звучало угроз, лишь мольбы. Я сгруппировался и смог встать. Я передумал включать свет — будить Джено так резко могло быть опасно, и я вернулся к тумбочке за телефоном. Мягкое свечение экрана рассеяло тьму, часы на экране показывали без пяти три. Я включил аудиозапись — делать видео было слишком страшно, сел на полу с телефоном в руках и просто ждал. Джено продолжал умолять пустоту не трогать его — замолчал он нескоро. Когда же он вылез из-под кровати, я сразу понял, что он ещё спал, и поблагодарил себя, что не стал делать видео, ибо я не хотел бы, чтобы муж когда-нибудь увидел то, что предстало тогда перед моими глазами. Штаны, которые он натянул после душа, спустились до самых бедренных косточек. Живот его впал. Джено выполз, словно вор, и сел на пол рядом со мной, откинувшись спиной о кровать и повернув ко мне голову. Его глаза были широко распахнуты — он смотрел прямо на меня и шумно дышал. По его вискам и груди бежали струйки пота. — Она вернётся. Мне некуда бежать... Помоги мне. Я пойду за тобой куда угодно, только не оставляй меня здесь. Пожалуйста... Его лицо блестело в свете мобильника. Я не сразу понял, что кроме пота его кожу увлажнили слёзы — запрокинув голову назад, он беззвучно плакал. Его острый кадык нервно подрагивал, а широкие плечи тихонько тряслись. Не выключая мобильного, я придвинулся ближе. — Джено... Он затряс головой, словно отгоняя морок. Это было жутко. — Ты знаешь моё имя... Ты пришёл помочь? Ответь мне, ангел... — Джено, милый, это я. Проснись, прошу тебя. Я осмелел настолько, что взял его за руку и легонько повёл кончиками пальцев вдоль предплечья. Я чувствовал кожей, как он успокаивался. Его веки наконец прикрылись, плечи перестали трястись. Дыхание выровнялось, а лицо высохло. Мы просидели так несколько минут, прежде чем я вспомнил про телефон и выключил запись. Он не просыпался, а я не двигался с места. Было неудобно сидеть на жёстком полу — задница побаливала, а под коленом неприятно тянуло. Но я собирался просидеть так сколько потребуется — сколько ему потребуется. Он проснулся, когда небо за окном спальни перестало быть чёрным. — Ченле... Почему мы на полу... Что случилось? — Я крепко обнял его, позволив ему самому обо всём догадаться — не хотелось унижать его пересказом его же безумия. — Ты записал? — Я кивнул и протянул ему телефон. Он прослушал запись, не вымолвив ни слова. Я заметил, как дёрнулась его скула. — Последние несколько минут тишина — обрежь её. — Он отдал мне мобильник. Я снова кивнул. — Ты оставишь это для доктора Чона? — Я должен? — Он взял паузу. Я решил уточнить: — Если ты не хочешь, я не... — Конечно ты должен, Ченле. Нам не следует ничего скрывать от врача, если хотим, чтобы это закончилось. А знаешь, что ещё ты должен? — Он провёл пальцем по своей штанине, собрав несколько прилипших к ней ворсинок. — Тщательнее убираться. Не ковёр, а пылесборник какой-то. А ведь мы этим дышим! Я снова кивнул. Я радовался, что наступило воскресенье, и Джено не надо было ехать в офис, но стоило представить, что каждая ночь до следующих выходных может быть подобна этой, и становилось не по себе.

***

На субботний сеанс мы прибыли чуть раньше положенных десяти часов. Я направился в уборную — выпитый с утра кофе просился наружу, а Джено остался ждать меня в коридоре. — Будь осторожен, малыш! — Слова предназначались моей ноге. Связка почти зажила, но я всё ещё слегка прихрамывал. Джено, узнав о моём ночном падении и обстановке, ему сопутствующей, был очень внимателен со мной. Он даже предложил показать ногу врачу, но я отказался — как бы я ни любил больницы, но беспокоить супруга из-за небольшого растяжения казалось мне эгоизмом. Всю неделю он не попрекал меня за дневную нерасторопность, даже если возвращался в неидеально чистый дом, а вечерами, когда мы отдавались друг другу перед сном, бережно придерживал меня под коленом. Во взгляде, которым сейчас он провожал меня в уборную, читалось столько заботы... — И возвращайся скорее. Тебя будет ждать стаканчик кофе из автомата. Он благодушно рассмеялся. Как бы ни любил я кофе из автомата, но тем утром я уже превысил свой кофейный лимит. Джено не мог этого не знать, он просто пошутил. — Ченле? Вы уже прибыли? Я ждал вас с господином Ли чуть позже. Я столкнулся с доктором Чоном, едва войдя — он вытирал руки бумажным полотенцем. В туалете кроме нас никого не было. — Да, мы не рассчитали время и приехали рано. Разве мог я ему сказать, что мы не спали с четырёх утра? Не смогли уснуть после того, как Джено разбил дверь нашей спальни. Во сне. Дверь была дорогой и крепкой, к тому же она не была заперта — она открывалась внутрь, и Джено прекрасно это знал. Мой Джено. А тот, который, устав толкать её наружу, просто выбил её с ноги, этого не знал. — Ченле, Вы плохо выглядите. Вы не выспались? — Доктор... Извините, давайте поговорим в кабинете. Джено... Он ждёт меня. — Ченле... — Под чутким, внимательным взглядом доктора я тушевался. Я прекрасно знал о своих фиолетовых кругах под глазами и жёлтом синяке на щеке. Зачем он меня разглядывал? Это было неприлично. — А впрочем, Вы правы: туалет — не лучшее место для бесед. Жду Вас с супругом в своём кабинете — там и поговорим. Он ушёл, а я шмыгнул в ближайшую кабинку. Если бы он задержал меня ещё хотя бы на минуту, я намочил бы штаны.

***

У доктора битый час ушёл, чтобы ознакомиться с записями, которые мне удалось наделать за прошедшую неделю. Я предупреждал Джено, что так и будет, и предлагал отправить их врачу заранее. Раз уж оплата всё равно почасовая, то мы не выиграли бы в деньгах, но хотя бы выиграли во времени. Однако Джено был категорически против. Он сказал, что хочет сам увидеть, с каким настроем доктор примет собранные доказательства его безумия и как их расценит. И сидя в кресле, боком к мужу и лицом к окну, я понял, что он имел в виду: как бы ни старался наш мозгоправ держать себя в рамках свойственной ему добродушной отрешённости, скрыть истинных эмоций ему не удалось. По тому, как он хмурился, щурился, тёр пальцами губы и закусывал щёку изнутри, нетрудно было догадаться, что ночные экзерсисы его пациента немало его потрясли. Наконец он закончил с записями, вернул мне телефон и поднял глаза на Джено. — Господин Ли, как я и ожидал, Ваше состояние прогрессирует. За последнюю неделю благодаря снам многие вещи обрели смысл. Например, мы уже знаем, что Ваша мать состояла в некой общине, члены которой верили в Ваше божественное... простите, демоническое происхождение, а Вашу мать воспринимали как проводника между мирами. — Он прервался и промокнул лоб салфеткой — рефлекторное действие. За окном золотела осень, жарко не было. — Как мы понимаем, Ваша матушка слепо верила в то, что сама вещала в массы. Она действительно расценивала Вас как свою собственность, а если учесть сомнительный характер её кхм... профессиональной деятельности, можно сказать, Вы были рабочим инструментом в её руках. Напрочь лишённая критического осознания собственных действий, она не питала к Вам простых родительских чувств, наделяя вашу родственную связь каким-то потусторонним, мистическим смыслом... — Я был для неё вещью, да? Собственностью? — Джено не выглядел обескураженным, когда говорил это, ведь к такому выводу он и сам пришёл уже давно. — Хм... Нет. Скорее — невольником. И такое положение дел воспринималось ею в порядке вещей — в её понимании Вы не были автономной личностью. В её понимании Ваше появление на свет определило Вашу принадлежность ей и её идеалам и лишило Вас права на самоопределение. Люди с подобными навязчивыми идеями часто являются шизофрениками. А Вы... — Я не знаю, была ли она шизофреничкой — может и так. — Джено был так бледен тем утром, словно его прекрасная бронзовая кожа покрылась коркой льда. — Но я точно знаю, что шизофрения — наследственное заболевание, зачастую проявляющееся с возрастом. Он замолчал. Так вот о чём он думал, когда спрашивал меня о старости и говорил, что скоро меня покинет! — Не говори так, Джено! — Я не выдержал и схватился за рукав его рубашки так крепко, что чуть было не порвал. — Милый, будь любезен, веди себя прилично. — Он мягко, но уверенно отнял мою руку. На его лице читалось раздражение, и я тут же пожалел о своей несдержанности. Я повернулся к доктору — хотел извиниться. Доктор был хмур, на меня взирал с беспокойством. Я решил промолчать. — Возможно, Ваш супруг прав, господин Ли, и мы зря паникуем. Похоже, Ваша мать всю жизнь провела в плену мрачных фантазий, но как объяснить наличие у неё последователей? Некоторые типы шизофрении делают людей убедительными. Вместо того, чтобы разрушать свою личность изнутри, такие больные рушат реальность извне, засасывая окружающих в воронку собственного безумия и заставляя их крутиться в ней, следуя установленным не ими правилам. Ваша мать несомненно была сильной, харизматичной личностью. Будучи нездоровой, она при этом не была беспомощной или жалкой... Как и Вы. Потому что находиться под её контролем долгие годы, но так и не поддаться её влиянию, сопротивляться её воле и в конце концов выиграть эту борьбу, сохранив и рассудок, и свою жизнь, мог лишь очень, очень сильный юноша. Джено потупил взор. Я не знал, о чём он думал в тот момент — возможно, слова доктора давали ему надежду, а может быть — он считал их лишь жалкой попыткой утешить себя. — Что Вы предлагаете, господин Чон? Продолжим сеансы? — Прежде всего, мне бы хотелось провести тесты. — Постойте — тесты? — Да. Чтобы исключить или подтвердить подозрения о наследственной шизофрении. Я должен обследовать Вас на предмет психических заболеваний, и исходя из полученных результатов выстроить схему нашей дальнейшей работы. Гипнотерапия противопоказана при некоторых типах расстройства личности, и нам следует исключать в работе любой риск нанесения вреда пациенту, то есть Вам. Но для проведения тестов мне, конечно же, понадобится Ваше согласие. — Я подумаю. Мне нужно осмыслить это, доктор. — Пауза. Я буквально мог слышать, как в нём бурлили эмоции, ищущие выхода. Джено пришлось переступить через себя и вывалить их наружу в форме сухих соцветий слов: — Мне сорок пять, у меня успешный бизнес и активы, которые в случае чего даже некому передать в управление. У меня нет наследника. Я должен оценить риски и составить план Б, прежде чем узнаю то, что, возможно, изменит мою жизнь навсегда. Прежде чем подозрения о болезни подтвердятся или опровергнутся, я должен подготовить себя к любому исходу... — Это разумно, господин Ли. Тогда — записываю Вас на следующую субботу. Надеюсь, Вы не против, если мы с Ченле ещё немного побеседуем? Он отлично справился с моим заданием, и я уже воспринимаю его как своего верного помощника в деле нашей с Вами терапии. — Конечно. — Джено мягко улыбнулся — от его улыбки у меня всегда теплело на сердце. Но не в тот раз. Слова, прозвучавшие до этого, он произносил без улыбки — эти слова выстрелили смертельной картечью, оставив от меня одни лишь осколки. — Ченле, жду тебя в машине. Не спеши. И захвати мне тоже стаканчик кофе из автомата на обратном пути. — Он улыбнулся ещё раз, чем окончательно меня изничтожил, и покинул кабинет. — Ченле. — Доктор подлетел ко мне, как только дверь захлопнулась. — Ченле, с Вами всё в порядке? Вы выглядите нездоровым... — Всё... В порядке. Я просто не выспался. — Трясущаяся нижняя губа и жжение в глазах выдавали меня с головой. — Ченле, я не буду ходить вокруг да около. Я скажу, как есть, и очень рассчитываю на Ваше благоразумие. Ваш супруг серьёзно болен — я не сказал ему этого, хотя для меня это очевидно и без результатов тестов, но всё же есть определённая процедура, этика общения с пациентами... Кстати, почему вы называете друг друга супругами? — Мы поженились в Испании. У нас даже брачный сертификат есть. Конечно, здесь это лишь бумажка, филькина грамота... — Не знаю, зачем рассказывал об этом чужаку. Я дорожил нашим брачным сертификатом — для меня он был чем-то вроде аттестата зрелости. Как же больно было иногда осознавать, что для моего мужа он являлся ничем. — Мы в браке семь лет — сегодня наша годовщина. — Вот как? — Он неподдельно удивился. — Тогда, должно быть, у Вас планы на вечер и... — Мы не отмечаем. Никогда — ни годовщины, ни дни рождения, ни другие праздники. Джено говорит, если людям нужен повод, чтобы быть счастливыми, значит они только ищут счастья. А мы не ищем — мы нашли его. Наше счастье вне календаря. — Ченле, выслушайте меня. — Доктор уселся рядом и понизил голос, будто мы были какими-то заговорщиками. — То, как Ваш, с позволения сказать, супруг, с Вами обходится — не приемлемо. Вы молоды и умны, и пришло время Вам позаботиться о своём будущем. Болезнь господина Ли прогрессирует с невероятной скоростью. Уже сегодня он представляет для Вас угрозу, а через несколько месяцев, возможно, Вы перестанете его узнавать. Я не могу гарантировать результатов терапии — скорее всего, проблема слишком глубока, чтобы решить её одной лишь психотерапией, и нам придётся прибегнуть к медикаментозному лечению. Таблетки, возможно — госпитализация... Я не верю, что господин Ли на это пойдёт. Он предпочтёт пустить всё на самотёк, наплевав на опасность — я знаю его отнюдь не так хорошо, как Вы, но даже для меня его неисправимое упрямство слишком очевидно. Ченле, Вам нужно спасать себя — Вы достойны лучшего будущего, чем существование рядом с человеком, чей недуг не позволит ему в полной мере контролировать себя. Я могу дать Вам телефоны организаций, занимающихся вызволением жертв абьюза из болезненных отношений. Их юристы помогут Вам получить запретный ордер, а также отсудить у Вашего... сожителя денежную компенсацию. Он же ясно дал понять — он не рассматривает Вас как своего наследника. Он рассматривает Вас как свою собственность. Это несправедливо... — Доктор Чон... Доктор Чон... Прошу, прекратите, пока Вы не наговорили ещё больше лишнего. — Злоба во мне клокотала. Я злился на доктора за то, что он посмел лезть туда, что его не касается, что наговорил мне всякого, не спросив, нужны ли мне его советы. — Я люблю своего супруга. А ещё я верю, что он выздоровеет. Я уговорю его пройти все необходимые тесты и согласиться на лечение, если оно потребуется. И останусь с ним навсегда, каков бы ни был конечный исход. — Ченле. — Доктор понял, что ошибся во мне. Он не выглядел разочарованным — скорее расстроенным. — Разумеется. Забудем этот разговор, хорошо? — Я молча кивнул. — Просто постарайтесь не спать, когда господин Ли спит. Во сне он не волен над собой... Вы должны быть осторожны, находясь рядом. И продолжайте вести записи. — Разумеется. Я так и поступлю. До следующей субботы, доктор Чон. — До свидания, Ченле. Кофе из автомата не радовал, но я заливал его в себя через силу, будто наказывал себя за что-то. Когда клокочущая злоба немного улеглась, я взял ещё один стаканчик и направился на стоянку. Игнорируя остаточную хромотцу, я торопился. Я не знал, что будет дальше, и не хотел об этом думать. Я хотел обнять своего Джено и попросить его никогда меня не оставлять.

***

Он принял кофе из моих рук и опрокинул его залпом. Стаканчик отправился в бардачок — Джено ненавидел грязь, никогда не сорил на улицах и не выбрасывал мусор из окна автомобиля. Я уселся рядом, пристегнул ремень и только тогда заметил на его коленях небольшой пластиковый конверт на молнии. — Джено, что это? Он молча передал его мне — внутри были наши паспорта и какие-то бумаги с печатями. Свой паспорт я не видел уже много лет — Джено держал его у себя в сейфе. Когда мы путешествовали — это случалось нечасто, он сам покупал нам билеты и даже на паспортном контроле предъявлял документ за меня. Он говорил, что я не привык обращаться с серьёзными вещами, а потому мог потерять его. — Ты же не поверил, что я на самом деле так с тобой поступлю? — Джено говорил ровно и разборчиво, упрямо при этом заглядывая мне в глаза. Он ждал ответа, но как я мог ответить, если не понимал, о чём именно он спрашивал? — Джено, я не понимаю... Я знал, что разгневал его, но что мне оставалось? Я готовился принять на себя волну его негодования, но он спокойно продолжил: — Ты был со мной десять лет. Ты никого не знал, кроме меня. Ты посвятил себя мне. Ты радовал меня, дарил удовольствие и заботу. И ни разу не предал. Ты был хорошим мужем, Леле... — Джено... Я не верил своим ушам — мой супруг говорил обо мне, о нас, в прошедшем времени! Меня душили слёзы беспомощности. Я готовился проститься с жизнью, отчего-то уверовав, что Джено собирался убить меня, а потом и себя. Эта мысль родилась в моей голове внезапно и за считанные секунды подчинила себе всё моё существование. Нас ждала смерть — это было ясно для меня, как день. А когда Джено завёл мотор и вырулил со стоянки, я окончательно потерял способность дышать. Я понял — он хотел отвезти нас в горы, разогнаться на шоссе и... — Я освобождаю тебя. Сейчас мы поедем к нотариусу. Я оставлю тебе дом и все свои активы. Я также научу тебя, как их повыгоднее продать — бизнесом ты вряд ли займёшься, а желающих поиметь с тебя выгоду найдётся немало. И ты должен суметь им противостоять. А брачный сертификат на испанском... Сохрани как сувенир, всё равно эта бумажка ничего не стоит. — Значит для тебя... — Я хотел сказать: "Значит для тебя наш брак — всего лишь сувенир, который ничего не стоит?", но не смог вымолвить и слова. Уж лучше бы я умер от его руки в тот же миг! То, что он творил со мной, было пыткой хуже смерти — в день нашей седьмой годовщины я сгорал изнутри. — Не переживай за меня. Я отправлюсь в Чансу. Прежде чем окончательно съехать с катушек, постараюсь разобраться, что там было и как, в моём прошлом. Ты не услышишь больше обо мне — сможешь жить спокойно. Возобнови занятия музыкой — денег хватит на самых лучших репетиторов. Я бы сказал, что желаю тебе счастливых новых отношений, но не буду лгать — лжи ты не заслуживаешь. Мне страшно даже представить тебя рядом с другим, поэтому я предпочту остатки своих дней провести в неведении, считая, что ты всё ещё там, в нашем доме, хранишь память обо мне и может быть даже частичку любви в сердце... Ченле? Ченле? Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем он заметил. Пока он смотрел на дорогу, производя на свет безумные речи, я в беспамятстве ковырял заусенец на большом пальце, пока наконец не выдрал его с мясом. Я не осознавал, что делал, меня уже не существовало... Кровь накапала на обивку и коврик — только тогда Джено и обратил на меня внимание. Такое безрассудство должно было разозлить его, вывести из себя. Он никогда меня не бил, но тогда мне хотелось, чтобы он ударил, хотя бы раз, но желательно насмерть. — Ченле, малыш, что ты делаешь? — Он припарковался на обочине — пригородное шоссе опоясывало лесопарковую зону. Редкие машины проезжали мимо, а их беспечные пассажиры даже не подозревали, что скрывалось за тонированными стёклами застывшего у края дороги чёрного гелендвагена. — Ченле, зачем ты так? Он облил мою ладонь антисептиком из аптечки и забинтовал палец. Всё это время я сидел, уставившись в одну точку, и никак не реагировал на его действия. Даже жжение спирта на открытой ране не заставило меня поморщиться — я отупел от горя, и уже ничто не имело значения. — Ченле, ну зачем ты так со мной? Я же всё просчитал... Я думал, ты обрадуешься! Он притянул меня к себе. Его рубашка тут же отсырела на груди. Вдыхая запах родного человека, я постепенно возвращался в себя. Стоило представить, что я больше никогда его не почувствую, не вдохну, не обниму, и душа вновь покидала меня. Я ревел долго, между всхлипами вышёптывая любимое имя. — Как ты можешь, Джено... Как смеешь отнимать у меня жизнь? — Он не отвечал, а я и не ждал ответа — достаточно было, что он меня слушал. — У меня не было жизни до тебя... И не будет после. Без тебя меня нет. А ты... Говоришь про деньги — будто откупаешься! Про поездку в Чансу — будто бежишь! Про музыку... Мне не нужна никакая музыка, Джено, ничего не нужно! И если наш брак был для тебя лишь вехой в жизни — убей меня сейчас. Убей своими руками. Или поехали в горы — я сам шагну с обрыва. Это единственная свобода, которая имеет для меня смысл, если тебя не будет рядом. — Ченле, что ты такое говоришь... Ченле, прошу, рассуди разумно. Я болен. Думаю, доктор Чон именно для этого и оставлял тебя — чтобы нашептать нечто неутешительное о нашем совместном будущем, верно? — Я кивнул, пройдясь сопливым носом по пришедшей в негодность рубашке. — Ты же сам всё понимаешь... Ты молод, ты должен подумать о себе. — Джено. Ты любишь меня? — Я наконец оторвался от его груди и нашёл в себе силы поднять на него глаза. — Конечно люблю, маленький. Всегда буду любить. До конца... — И я до конца. Поэтому мы не поедем ни к какому нотариусу. Мы поедем домой, соберём необходимое, составим план и отправимся в Чансу. Если ты жаждешь правды, то я желаю её не меньше твоего. Это мой выбор. И ты не должен корить себя за мой выбор. Его глаза казались такими огромными и мутными в полутьме салона. Его губы, приоткрытые, бесшумно двигались. Он смотрел на меня так, будто впервые видел. Будто не верил, что я настоящий. Большие пальцы обеих рук легли на мои щёки и прошлись по влажной коже оценивающими прикосновениями. Он ощупывал меня, как невероятную находку, и всё ещё не верил... — Джено... Это же я. Это же я, твой Леле. Не делай вид, что не узнаёшь меня. Он улыбнулся и прижался губами к моему мокрому лбу. — Мой Леле испортил мне рубашку, и коврик обляпал, и обивку на сидении. Мой Леле такой чумазый и лохматый. Мой Леле изуродовал свой маленький пальчик... Как только посмел опорочить красоту, которая принадлежит мне... Мой Леле... — Твой... Твой... Наверное, это было грязно и неправильно, но нам некого было стесняться. Кое-как переметнувшись на водительское сидение, я оседлал своего Джено, проворно расправился со своими штанами и его ремнём, и даже болтавшийся на пальце отсыревший бинт не помешал. Глупость, детскость... скоро заживёт. Я так сильно хотел своего милого, что проявил изобретательность. Не имея смазки, я вытащил из бардачка гель для волос — Джено частенько приглаживал свою длинную чёлку, когда не хотел, чтобы она спадала на глаза. По консистенции он оказался похож на привычный нам лубрикант, разве что не разогревался, а напротив — холодил. Джено хотел меня как следует подготовить, но я не мог терпеть. Наскоро размявшись, я опустился на его член, впустив его в себя сразу во всю длину. Не чувствуя ни боли, ни неудобства, я скакал на нём, как сумасшедший, пару раз ударившись затылком о крышу авто и даже заехав в безудержном порыве Джено по подбородку. Он держал меня крепко за талию, но я всё время норовил выскользнуть из объятий — я извивался на нём, как змея, которой прищемили хвост. Джено несдержанно хрипел мне в шею — он редко так делал, обычно во время секса он был тих, но тогда мне казалось, его горло разрывалось от животных рыков, что заставляло меня чувствовать себя самой желанной добычей для своего короля. Он попытался положить ладонь мне на член, но я тут же отвёл её — я был готов кончить без дополнительной стимуляции. Джено кончил первым, наполнив меня счастьем. Я почувствовал себя награждённым. Своей спермой я забрызгал его многострадальную рубашку в районе живота. Он выскользнул из меня, оставив смесь семени и геля для волос сочиться из меня густыми подтёками и капать прямо на свои брюки. — Леле, ты в порядке? — Он всё ещё шумно дышал, хотя уже и не так хрипло. — В настоящем беспорядке. Ты полностью меня разрушил. Он притянул меня и лизнул в шею за ухом. Потом ещё и ещё. Вместо того, чтобы оправиться и поехать домой, мы продолжали целоваться. Тогда наконец я понял, что провозгласившая нас супругами на территории чужого государства бумажка с печатью муниципального управления города Ла Пинеда по сути и была лишь сувениром... Настоящие печати нашего союза мы оставляли губами и зубами, помечая друг друга своей любовью.