Lost in October

— Господа и дамы, я рад приветствовать вас всех в этом доме. — Джено не улыбался ни глазами, ни губами, ни голосом. Публика застыла в немом почтении. Я даже на мгновение испугался — а что если моему Джено понравится всё это раболепие? Что если наследие отца, заложенное в нём испорченными генами, окажется слишком сильным? — В доме, принадлежавшем моей матери — могущественной Ли Сомин, в доме, ставшем колыбелью моему величию. — Я ожидал, что люди зааплодируют, но они продолжали молчать, во все глаза таращась на моего мужа. — Как вы знаете, мы потеряли нашего лидера — Ли Донгю. У него было много врагов, и это неудивительно. И как же прискорбно осознавать, что смерть он познал от рук одного из нас! — Безумный Чже не был одним из нас, — раздался выкрик из толпы, и все взгляды в холле моментально обратились к говорящей: ею оказалась одна из бабок. — Он был верным псом прекрасной Сомин и, лишившись её, лишился и разума. Он никогда не присягал демону на верность. — Пока она говорила, фальшивые зубы у неё во рту сверкали в свете электричества и огня под стать фальшивому жемчугу, в несколько слоёв обвившему её дряблую шею. — И всё же, он был вхож в этот дом... Я хорошо его помню, — соврал Джено. — И я бы никогда не подумал, что именно его рукой я сделаюсь круглым сиротой. — Однако мерзкий слизень не надолго пережил великого демона. — Подхватил старик, спутник крикливой бабки. — Тем лучше. Мы все скорбим о потере Донгю, и в то же время не можем не радоваться, что своей смертью Чже наконец позволил нам вздохнуть с облегчением. Джено вопросительно вздёрнул брови, и один из мужчин помоложе, верно прочтя его жест, поспешил объяснить умозаключения своего старшего приятеля: — От большинства из тех, что представляли угрозу, мы избавились давным-давно. Город чист от грязных языков. Только дочка пекаря да старый Чже оставались из тех, кто помнил времена славы твоей матери и не последовал после её кончины за твоим отцом. Они в любой момент могли заговорить... Но удача на нашей стороне, и как тут не заметить, что она посетила нас вместе с твоим возвращением! Я поморщился — стоя в тени, я почти был уверен, что на меня никто не смотрел, а если и смотрел, то не заметил гримасы отвращения на моём лице. Они говорили о смерти Суджин, как о каком-то благословении, ставя память об этой прекрасной женщине в один ряд с памятью о грязном старике. Я покосился на Джено — кажется, он пребывал в том же оцепенении, что и я. Толпа ждала его ответа, а он молчал. За этот день он уже произнёс больше лжи, чем за все десять лет нашего знакомства. Я не знал его всю его жизнь, но был уверен, что и за свои сорок пять он столько не налгал, как за сегодня. Я боялся, ложь, что претила ему, и излишнее словоизвлечение настолько его отяготят, что он просто не справится со своей ролью — сдастся раньше, чем того требовал наш план. — Не преувеличивай, Ханиль, — отреагировала та самая дама, что совсем недавно, как ни в чём ни бывало, расхаживала со мной под ручку из угла в угол и без устали трепалась об интерьерах. — Этими двумя угроза не ограничивалась. Только подумай, сколько желающих выступить против нас воспитала современная культура? Ох, уж эти нравы! По телевидению и в интернете только и твердят что о чьих-то там правах, неприкосновенности, защите закона... Один детективишка из Хадона чего стоит! Я слежу за его сайтом — похоже, он давно о нас забыл, но как знать, сколько ещё таких, как он... Да и полиция нынче не та, что во времена могущества Ли Донгю. Я помню годы, когда местные полицейские были вхожи в его дом на правах гостей. А сейчас что? На смену старым угрозам пришли новые. Мы всё ещё не можем чувствовать себя в безопасности. — Выступив вперёд, она с вызовом уставилась на Джено — тот встретил её горящий взгляд с холодным спокойствием и не отводил его, пока она первая не отвернулась. — Сможешь ли ты защитить себя и нас? Я был удивлён. Как оказалось, они всегда помышляли о том, что такое возможно. Что месть возможна! Они ждали её и боялись... Они слышали её невесомые шаги за своими спинами — они привыкли так жить. Мнящие себя хищниками ходили по жизни с прижатыми хвостами. — Кого, по-твоему, я должен бояться? Кого боишься ты? Вы все? Скажите мне. — Джено выбрал верную тактику: он не был новичком в городе, но не знал всего, что знали местные, не мыслил их категориями и не стеснялся обращаться к ним с вопросами. Если они искали его покровительства, им следовало научиться чётко излагать свои просьбы и сомнения. — Ты сам должен понимать: каким бы безупречным ни было сообщество, враги у него всегда найдутся. — Вместо дамы отвечал уже хорошо мне знакомый громила. — Старый Ли не зря продумывал свои схемы так тщательно. Недюжинный ум позволил ему прожить долгую и плодотворную жизнь, ни разу не попавшись. Благодаря ему мы всегда чувствовали себя защищёнными. Но меняются времена, меняются и нравы. Сегодня проводить ритуалы, соблюдая секретность, уже непросто. Всюду интернет, в каждом телефоне по несколько камер, и каждый подросток знает свои права... — Где вы берёте детей для ритуалов? — Джено спросил слишком грубо, и если бы он был детективом под прикрытием, то выдал бы себя с потрохами. Но он был сыном демона, а значит, вызывающая прямолинейность полагалась ему по званию. — А где ты взял своего китайца? — Встрял один из мужиков — он выглядел моложе всех прочих и даже моложе Джено. Очевидно, прежде чем довериться новому лидеру, хоть и общепризнанному, ему требовались гарантии его лояльности. — Мы не видели тебя почти тридцать лет, и вот, ты приезжаешь, проводишь несколько дней в городе и вдруг собираешь нас всех. Если бы демон не объявил накануне, что ты явился, чтобы занять его место, мы бы усомнились в тебе... — Я приехал, потому что пришло время. А китайца я взял из приюта. Я сердцем почувствовал, как тяжело дались супругу эти слова. Они наверное разбередили всё в нём, вывернули душу его наизнанку, но он должен был играть свою роль. А я — свою. Поэтому я продолжал кусать губу, сдерживаясь от желания сплюнуть себе под ноги. На его слова зал отреагировал восхищёнными причитаниями. — А это умно! Сиротки, да непростые, а заграничные — чтобы гарантированно без всяких там дальних родственников и прочих проблем. Здесь нам такое не провернуть, но ты из большого города... У тебя есть выход на нужных людей? Чтобы всё гладко и никакой ювиналки. И чтобы выбрать можно было. — Бабка, подружка той, что в жемчугах, тут же предалась пространным мечтаниям. Она была такой тощей, что даже её кости, обёрнутые в сбруйчатую кожу, казались полупрозрачными. Я вдруг подумал, что с таким же вожделением она могла бы мечтать о шведском столе после долгих лет строгой диеты. — А у тебя есть деньги? Джено рявкнул на неё, и она тут же скукожилась, впившись крючковатыми пальцами в локоть своего разбитого паркинсоном супружника. Вопреки моим опасениям, Джено отлично справлялся с ролью. Из тени я мог наблюдать за сборищем, разглядывать лица, читать по глазам, и убеждался — с каждым произнесённым словом он заставлял их испытывать по отношению к себе всё большее благоговение. Мой Джено всегда чурался сборищ, публичных выступлений, однако это выступление хоть и давалось ему с неимоверным внутренним трудом, но он совсем не читался внешне. У него был талант. В этом не было ничего удивительного. В этом было много страшного. — Деньги достать легко — желающих приехать сюда на выходные за эксклюзивным ритуалом всегда хватало, а клиентскую базу демон хранил при себе — если он не успел передать её тебе, ты и сам её найдёшь — в его доме полно тайников. — Если так, то нет и проблем, — беспечно ответил Джено. — Проблем хватает, — не унималась старушенция. — Приюты — вещь хорошая. Сведи нас с надёжными людьми, и мы возьмём на себя поставки. А ты нужен нам здесь, в Чансу. Ты же не сбежишь снова? — Нет. — Джено ответил, не задумываясь. Он ожидал этого вопроса. Он готовился к этой лжи. — Теперь мой дом здесь. И я рад, что у меня есть надёжные последователи. — Давно бы так, Ли Джено. Мы думали, помрём, не застав возрождения. Итак, поделись с нами своими планами. С чего думаешь начать? — Бабкины глазищи засверкали, как у девственницы перед первым свиданием. Я бы даже сказал, что на её обвисших щеках проступил румянец, если бы не уверенность, что то была лишь косметическая краска. Остальные, воодушевлённые прозвучавшим вопросом, мигом собрались, устремив взоры на моего мужа в едином порыве. Они стояли на полу. Как и он. На простом досчатом полу. А чувствовалось, будто он обращался к ним с пьедестала — настолько ничтожными они выглядели на его фоне. Обман зрения? Или всему виной психология — внушение, фантазия... Эти люди привыкли поклоняться одному и уничтожать других. Они даже представить себе не могли, что можно жить иначе — в мире, где принято уважать остальных так же, как хочешь, чтобы уважали тебя. Они понимали лишь язык кнута и пряника. А ещё, порабощённые похотью, жаждали новых жертв себе на потеху. Это стадо казалось смешным, а по сути было диким и страшным. — Это серьёзный разговор, господа. — Джено сделал шаг от подоконника, и толпа перед ним машинально попятилась. — А потому позвольте мне сперва отослать своего помощника. Ему не обязательно вникать в тонкости дела, чтобы исправно служить, не так ли? Все захихикали — стая вонючих гиен. Это был знак — мне следовало покинуть дом и приступить к выполнению той части задач, что требовала моих усилий за его стенами. Я оставил поднос на полу под окном и, смиренно кивнув, направился к дверям. Толпа проводила меня молчаливыми взглядами. Они думали, мы ещё встретимся, и не раз. Я знал, что прощаюсь с этой шоблой навсегда, и не испытывал ни злорадства, ни сожалений. Я прикрыл за собой тяжёлые двери, немного выждал, вдохнул остывшего ночного воздуха, повесил замок на петли и запер его на ключ, что всё это время держал при себе. Затем задвинул несколько засовов — мы установили их сегодня, их крепления казались надёжными. Закончив с дверью, я перешёл пустую дорогу и в сокрытых от посторонних взоров зарослях отыскал наш автомобиль. Щёлкнул замок, но внутрь я не полез — прислонившись к переднему бамперу, я сжал в ладони молчащий телефон и принялся ждать. Хотел бы я слышать, какие слова Джено приготовил для этого сброда, но он явно не желал, чтобы они достигли моих ушей. Иначе согласился бы включить телефон заранее на громкую связь, как я предлагал. Но он лишь велел мне после условного сигнала запереть дом и ждать команды. Так я и поступил.

***

Я не считал минут — знал: пока телефон молчит, мой отсчёт ещё не начался. Я смотрел на свои руки. Они сжимали телефон и мелко дрожали. Они казались мне чужими — словно их подменили, пока я спал. Они выглядели, как обычно — маленькие ладони, коротковатые пальцы и округлые ноготки. Я знал каждую линию на них, и сейчас, вглядываясь в знакомые чёрточки, пытался уличить собственные руки в чуждости. Ещё вчера я держал в них оружие... Я стрелял. Я убил человека — каким бы он ни был, но это был человек. Бывало, когда мне доводилось убивать паука, меня часами потом трясло, а страх встретить его снова не отступал сутками. Но вот я убил человека и собирался сделать нечто ещё более ужасное, но непередаваемого ужаса не ощущал. Меня подменили? Или я поменялся сам? А может быть — ни то, ни другое? Ведь мои руки всё ещё оставались моими... Я не понимал, как такое возможно: за последние несколько дней вокруг меня поменялось всё! Я делал вещи, о которых и помыслить раньше не мог, но не чувствовал себя при этом предателем собственной натуры. Жизнь поменяла меня, но я не изменился. Этот парадокс сводил с ума... Когда экран мобильника наконец загорелся, и в окошке с сообщением высветилось ёмкое "5 мин", я сделал ещё один глубокий вдох, очистил разум от спутанных мыслей, раскрыл задние дверцы и вытащил из машины две канистры. На заправке кроме полного бака мы прикупили три десятилитровые с собой, но одну из них я уже израсходовал. Утащить груз за один раз мне было не под силу, поэтому я спешно, как мог, донёс первую до дверей дома и потом вернулся за другой. Достал зажигалку и проверил её на пригодность — на всякий случай у меня была запасная, но и эта сработала с первого раза. Когда на телефон пришло следующее сообщение — ещё более ёмкое "2 мин", я снова глубоко вдохнул и направился в обход дома против часовой стрелки. Когда Джено поделился со мной своими планами, он ожидал, что я опешу. Он не просил меня помогать — думаю, он в тайне надеялся, что я сумею и его самого убедить не делать этого. А я лишь кивнул, выразив своё намерение проследовать с ним до конца. Кто вдохновил его на этот жестокий замысел? О Суджин? Когда-то, двадцать восемь лет назад, она уже пыталась выжечь скверну из этой земли, но преуспела лишь частично. Мысль о незаконченности своей миссии вкупе со страхом вновь переступить черту грызла её душу все эти годы, отравляла её и в конце концов убила. Она хотела, чтобы Джено принял эстафету и довёл дело до конца... Но знала ли она, что однажды он вспомнит о её предсмертной воле и воспримет её как буквальный призыв к действию? Наверняка нет. Никто не знал. Сам Джено не мог такого предвидеть, даже я не мог. Судьба всё решила за нас, поставив перед выбором: сделать то, что следует, или бежать и жить в страхе до конца своих дней. Но, как сказал старый Донгю, от себя не убежишь. Хоть в чём-то он оказался прав. Демоны сгорят в огне. Я крался вдоль дома, делая своё дело. Через каждый метр мы сделали закладки между фундаментом и деревянным каркасом дома — тонкие бутылки для специй из отдела с товарами для интерьера мы наполнили горючим и заткнули верёвочными фитилями. Когда я вернулся к дверям, обогнув весь дом, вокруг уже установился отчётливый запах горящего топлива. В этот же миг я получил третье сообщение: "Сейчас". Я слышал, как внутри назревала паника. Дом был далёк от образца звукоизоляции, но он был крепок, а ещё — он был сделан из дерева. Почуяв запах жареного, светское сборище заметалось по дому, первым делом бросившись к дверям, а поняв, что выбить их не получится — к окнам. Но те были наглухо заколочены ещё с тех самых пор, когда дом покинул его юный хозяин. А зазоры, при осмотре показавшиеся нам слишком широкими, мы укрепили новыми досками. Мы исправно поработали — пришло время пожинать плоды. И когда весь люд, судя по доносившемуся изнутри топоту, испытал все возможные пути отхода на первом этаже и, не найдя ни одного, ринулся наверх, вновь пришёл мой черёд действовать. Я отвинтил крышку и облил деревянные стены под окнами второго этажа, стараясь расплескать опасную жидкость как можно выше. Она тут же занялась от огня, что уже расползся вдоль стен высоко над фундаментом, и вскоре весь дом, до самой крыши, был объят пламенем. Я остался ждать с тыла, под окнами спален. Отойдя на дюжину шагов, я смотрел на пылающий чёрный дом, словно это происходило во сне. До меня долетали крики отчаянья и мольбы о помощи, но меня они не трогали. В воздух взмывали оранжевые искры — умирая в полёте, они оседали на землю сизым пеплом. Дым становился всё гуще, из бледно-серого он местами вырождался в почти чёрный. Его едкие пары отравляли всё вокруг. Сперва заслезились глаза, потом потёк нос. Запершило в горле. И тут я понял, что Джено нет. Он должен был давно уже выйти — мы условились, что он выскользнет через тайный ход, пока я буду поджигать стены по второму кругу, но вот уже весь дом полыхал, а Джено всё не было. Меня словно взяли за шиворот и швырнули обратно в реальность. Вопли задыхающихся в дыму и опаляемых пламенем людей теперь не казались такими далёкими. Они заползали мне в голову, царапаясь острыми когтями — я схватился за волосы в осознании того, что там, среди орущей толпы, был мой Джено. Почему он до сих пор не выбрался? Почему? Я запрокинул голову, будто спрашивая ответа у чёрных небес, но вместо этого увидел силуэт в окне. Перечёркнутый крепкими досками, он всё ещё был узнаваем — безупречность нельзя подделать, нельзя спрятать. Окно принадлежало спальне Джено. Он стоял там и никуда не торопился. Я отказывался что-либо понимать! Я набрал его номер. Он снял трубку спустя пару гудков — я услышал его дыхание у своего уха и увидел в зазоре между досками его самого, держащим телефон у своего. — Джено, почему ты не выходишь? Почему ты наверху? Джено... Почему ты молчишь? — Прости, Леле. — Он ответил не сразу. Его нерешительность выбивала почву из-под моих ног. — Я не могу поступить иначе. Моё место здесь, как они и сказали. Плоть от плоти, кровь от крови... Я оставляю тебя, малыш. Прости, если можешь. Я раскрыл рот в немом крике и тут же зашёлся волной кашля. — Джено, о чём ты говоришь? Ты сказал, что на кухне есть тайная дверь на улицу, да я и сам её видел! Джено, почему ты ещё не там? — Малыш... Нет ничего за этой дверью. Там глухая стена. Думаешь, если бы там был рабочий ход, они не знали бы о нём? Они знают этот дом, как свои пять пальцев. Не хуже меня... — Джено... — Дыхание перехватило, на шею словно накинули петлю и теперь медленно, по сантиметру, затягивали. Я ещё мог сопротивляться удушью, но уже не видел в этом смысла. Вместо того, чтобы отойти подальше, глотнуть свежего воздуха, я принялся орать, заполняя свои лёгкие вонючим дымом: — Ты обманул меня? Обманул меня? Джено, ты меня обманул? Я осел на землю, не веря, что произношу эти слова. Они казались мне греховными. Я заподозрил любимого во лжи... — Боюсь что так. Когда-нибудь ты поймёшь, Ченле. Ты всё правильно сделал — наш план сработал. Старики долго не протянут. Да и те, что помоложе... В суете они опрокинули свечи, и теперь весь первый этаж полыхает — я уже не слышу криков. Если они перемрут от дыма прежде, чем до них доберётся огонь — что ж, значит они сраные везунчики... Я заперся здесь, Леле, в своей комнате. Я забаррикадировал дверь, чтобы никто не помешал мне попрощаться с тобой. Наверное, я умру последним. Это мой триумф, Леле. Я спокоен... Его голос был так ровен, он баюкал, словно сказку на ночь рассказывал. Но всё происходящее не было сказкой, не было оно и ночным кошмаром. Это происходило по-настоящему: дом горел по-настоящему, и люди в нём, и мой Джено... Он просто принял эту реальность. Он спланировал её. Обманул, обманул... — Джено! Ты обезумел! Спускайся, пока не поздно, прошу — я открою двери. Плевать на них, плевать на месть — спускайся! Всё ещё прижимая трубку к уху, я ринулся к дверям. Когда я обогнул дом, моему ужасу не было предела — створки оказались уже полностью во власти огня. Жаром разило от них метра за три — не подступиться. Когда они выгорят, в доме точно уже не останется ни единой живой души. Я прислушался — шум за стенами и вправду стих. Теперь я мог слышать лишь треск и скрип — чавканье пламени, с которым то пожирало всё, что встречало на своём пути. Я кинулся обратно. Снова оказавшись с тыла, я задрал голову — Джено всё ещё стоял там, у окна своей спальни. Я заорал в трубку: — Джено, ты обещал! Ты обещал! Обещал! — Похоже, впервые я тебя обманул, малыш. А теперь, пожалуйста, закрой ротик и послушай меня внимательно. Это очень важно. Можешь считать то, что я скажу сейчас, моей последней волей. Я вижу тебя, мой хороший, но прошу — не говори ничего. Кивни, если готов слушать. У нас мало времени — перекрытия того и гляди рухнут, и я окажусь в самом пекле. Поэтому, если ты не готов меня выслушать — я просто повешу трубку. — Мне ничего не оставалось как немо кивнуть. Слёзы разъедали мои глаза вместе с дымом, в бронхах поселился свист. Джено вновь заговорил: — Дождись полицию и пожарных — мы в захолустье, но зарево будет видно издалека, и скоро сюда приедут. Дождись их. Вини во всём меня. У них на тебя ничего нет. Покажи им записи на своём телефоне. Сошлись на Миру и Чона — они подтвердят моё безумие. Тебя посчитают заложником, а не сообщником. Возвращайся в Сеул, в наш дом. Свяжись с моим секретарём — он сведёт тебя с юристами. Я оформил завещание на тебя... Всё теперь твоё, Леле. Ты такой молодой... И теперь ты сможешь прожить свою жизнь так, как захочешь. Без меня. Я видел, как он опустил трубку и поднёс свободную ладонь к лицу. Я и сам заливался слезами. Дым бесновался в грудине — я хрипло кашлял, навзрыд, и капал слюной на мобильник. — Я не хочу без тебя... Джено, за что ты так со мной... — Ченле, ты же знаешь — от себя не убежишь. Я больше не хочу бежать. Мой демон сгорит сегодня вместе со мной. Я больше никогда и никому не причиню зла. — Джено... — Угадай, кого я встретил сегодня? Чёртову обезьяну! Я нашёл её в чулане и вспомнил — вспомнил, представляешь? Вспомнил, как она терзала меня, пугая своими стеклянными глазами, которые следовали за мной и достигали в каждом углу комнаты. Даже если накрыться одеялом с головой — она всё равно будет смотреть. И бить в тарелки. Она тоже сегодня сгорит. Прошлое сегодня сгорит. Прошлого больше нет. Ченле... Я счастлив. Я не поверил своим ушам — в моей трубке зазвучали короткие гудки. Он просто не дал мне шанса возразить. Он всегда так... Высказывал свою волю и ждал от меня её беспрекословного исполнения. Мой Джено... Я ничего не успел обдумать — руки и ноги действовали в обход разума. А когда я сам понял, что случилось, то решил, что тело просто опередило разум в понимании моих истинных желаний. Да, такова и была моя воля: я поднял канистру, что валялась в паре шагов — она полнилась на треть... Я вылил всё содержимое себе на голову. Не отрывая взгляда от окна, я поднял руки вверх — в одной я зажимал мобильник, в другой — зажигалку. Оставалось проверить, что из этого сработает первым. Телефон зазвонил моментально. Голос Джено был уже не таким умиротворённым, как минуту назад. — Какого хрена ты творишь, Ченле, какого! Зачем ты это делаешь! Не смей! Выбрось зажигалку... Ченле, почему ты не дашь мне уйти спокойно? Это мой выбор... — А это, — я помахал в воздухе рукой с зажигалкой, — мой. Пусть каждый останется при своём. Мы обещали друг другу, что будем вместе навсегда. Если твоё всегда сегодня закончится, то и моё — тоже. Прощай, Джено, мы встретимся на том берегу... Я сбросил вызов и упал на колени. Мобильник продолжал надрываться, но я просто засунул его поглубже в карман джинсовки и сидел так, на холодной земле, вдыхая раскалённый воздух, в котором пахло огнём, палёной древесиной и жареным мясом... Я смотрел на заколоченное окно. Слёзы смешались с бензином — под склизкими подтёками моё лицо горело. Бензин, подобно кукурузному маслу, обволок мой череп, пригладил волосы, облепил лицо глянцевой маской. Подбираясь к губам, он словно выжигал себе путь — а ведь я ещё даже не чиркнул кремнем. Я почувствовал его вкус на кончике языка и вновь закашлялся. Я обнял себя руками, отхаркивая вонючую дрянь прямо на землю, а когда вновь поднял голову, увидел то, чего не видел никогда в своей жизни... Чудо? Джено разбил стёкла ножками стула, а доски сейчас пытался выломать, со всех сил ударяя по ним ногой. Я вспомнил школьный курс физики — поток свежего воздуха должен был послужить огню дополнительным топливом. Правая часть дома начала крениться. Ослабевшие перекрытия поплыли, унося за собой верхний этаж, в то время как нижний уже почти полностью выгорел. Пол уходил у Джено из-под ног... Время вышло. А я наблюдал за любимым, бьющим по мощным доскам, что держались за деревянные рамы толстенными ржавыми гвоздями, словно это не мой муж был там, в покосившемся прямоугольнике окна, перечёркнутом неровными полосами досок, а герой страшного фильма. Я сошёл с ума.

***

— Ченле, можешь идти? Ченле, прошу, торопись — они уже близко. — Я не слышал слов, не понимал их значения — в моей голове поселился чёрный шум. — Ченле, держись за меня. Осталось немного, ну же... — Я узнал этот голос! Я умер, и мы с мужем встретились вновь! — Ченле, быстрее забирайся в машину. Будь осторожен — ты весь скользкий... — Я испачкаю обивку... Джено силой запихнул меня на сидение, пристегнул ремень и хлопнул дверью. Я опустил глаза на свои руки — их покрывала ядовитая плёнка, что грозила вот-вот отвалиться, прихватив с собою кожу. Джено оставил оба окна приоткрытыми — мы задыхались. Воздух в тесноте салона очень быстро пропах топливом. Мы ехали, но я не знал, куда и зачем. Я видел красные и синие лампочки — они замаячили у горизонта, растянувшись в чёрном воздухе размывчатой колбасой. Лампочки громко свистели, их свист заползал в окна нашей машины. Джено успел свернуть до того, как мы поравнялись бы с караваном спецтехники. Мы вновь очутились в полях, катились по жидкой грунтовке. Наш гелендваген, мощный зверь, резал грязь нещадно, казалось, будет надо — и он поплывёт. Не потонет. Мы не потонем... Как же так получилось? — Джено? — Слава богу! — Не притормаживая и не отрываясь от дороги, Джено тихонько выдохнул. — Ты пришёл в себя... Леле... Меня вновь замутило. Я приоткрыл окно шире и задышал ртом. Голова шла кругом от химической вони — мой череп будто наполнили из той же канистры, из которой я поливал проклятый дом... Я не помнил в полной мере, как это случилось, да и вряд ли хорошо разглядел. Веки залипали под весом топлива, под ними нестерпимо щипало. В памяти всплыло, как сквозь дым и слёзы я уловил прорехи в картине, что казалась законченной и нерушимой. Одна из линий, перечёркивающих холст от рамы до рамы, дала трещину, и со следующим ударом доска проломилась посередине. За ней последовали ещё две. Теперь Джено виделся мне уже не таким перечёркнутым. Он избавился от щербатых обломков и шагнул в окно. Я видел, как он падал... Он приземлился на обе ноги, тут же рухнул на бок и некоторое время не шевелился. Потом была муть... Зрение покинуло меня вместе с разумом. — Джено, ты ничего себе не повредил? — Я уже прыгал оттуда, ты помнишь? Ченле... Зачем ты так? — А ты — зачем? — Потерпи, потерпи... Он больше ничего не говорил — только таращился на дорогу, часто смаргивая. Его лицо заливало горячими дорожками. Руки, крепко держащие руль в условиях бездорожья, то и дело потряхивало, словно от руля било током. Мы пересекли поле и вновь оказались на трассе — на этот раз уже за городом. Мы ехали знакомой дорогой, время от времени встречаясь с другими машинами. Когда мы пересекли мост, я уже едва различал что-либо перед собой. Я почти отключился, лишь силой воли заставляя себя оставаться в сознании. Но ядовитые пары, источаемые одеждой, волосами, моей кожей, были сильнее. Сразу после моста Джено взял вправо — там, среди высокой мёртвой травы, просматривалось что-то вроде проложенного шинами других машин съезда — должно быть, колея осталась ещё с лета... Мы подъехали так близко к воде, как позволила нам земля. Берега утопали в осоке, сама река начиналась как-то незаметно — из болотистой прибрежной топи, намытой дождём, она плавно перетекала в основное русло. Вновь зажгло в глазах, и на этот раз я уже не смог проморгаться — слепота поглотила меня окончательно. — Выходи. Пришлось выползать наощупь — я не видел ничего. Под подошвами смачно чавкало. — Джено, где мы? — Иди в речку, малыш. — Ч-что? — Мне показалось, я не расслышал. — Иди прямо — не ошибёшься. Скидывай вещи и залезай в воду. Сейчас же. — Слова мужа не звучали, как шутка. Его голос звенел на пределе. — Быстрее! — Джено, зачем... Ответом мне послужила ледяная хватка — Джено вцепился в мои плечи и стянул с меня джинсовку. Затем взял за руку и потащил за собой. Куда? Я понял это почти сразу, как только вода залилась в кроссовки, и тело прошибло холодом. Джинсы отсырели уже до колен, я затрясся всем телом. Октябрь... И я не умел плавать. Вода достигла пояса, и я заорал в голос. Было больно, так больно, а Джено всё продолжал утаскивать меня за собой. Наконец он остановился. Через секунду меня обдало холодом с головой — меня облили из пригоршни. Зубы забились друг о друга, а ног я уже не чувствовал — они увязли в илистом дне, или же холод их съел? Я больше не осознавал себя целым. — Ченле, пожалуйста, задержи дыхание. Тебе нужно окунуться с головой. Прошу, малыш... Я открыл рот, чтобы вновь заорать, но мои губы оказались накрыты крепкой ладонью. Намертво зажав мне рот и нос, Джено второй рукой надавил на макушку... Я очутился под водой. Всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы паника отобрала у меня последние признаки самообладания. Я затрепыхался, стараясь вырваться, я брыкался, как бешеный, даже пытался вырвать ноги из грязевого плена и ударить Джено, но что я мог... — За что? За что? — Закричал я, как только ощутил свободу от чужих ладоней на лице и макушке и смог вынырнуть. Я поднял веки и машинально потёр их оледеневшими пальцами. Я всё ещё не мог видеть, но шум в голове будто бы отступил. Мерзкого запаха топлива стало заметно меньше. Пальцы воняли бензином, но сейчас я уже мог чувствовать что-то, кроме него — запах сырости и миазмы плесени в воздухе... — Вот так, умница, продолжай умываться. Я сейчас вернусь. Ченле, не стой на месте — ты замёрзнешь. Двигайся и умывайся, двигайся и умывайся... Его голос отдалялся, а я, как заведённый, продолжал перебирать ногами и тереть глаза пальцами. Джено вернулся спустя вечность. Тут же вокруг меня забултыхались какие-то пузырьки. — Что это... — Подставь ладони. Я послушался. На моих ладонях оказалось содержимое дорожного тюбика геля для душа — я узнал его по запаху. В сумке таких было всего два... Второй Джено вылил мне на голову. Я подхватывал пену, падающую с волос, и растирал её по лицу — жгучая плёнка постепенно сходила, и вскоре я вновь стал видеть — нечётко и недалеко, но я уже не был слепцом. В воде возле нас плавало то, что Джено притащил с собой, в том числе пачка приправы для рамёна. — Что это... — Я выловил её, всё ещё не веря своим больным глазам. — Там в составе один глутамат и немного специй. Если добавить соль в мыло, это поможет быстрее избавиться от запаха бензина. Он высыпал содержимое пакетика на мою голову, словно она была стаканчиком с лапшой, и взбил на волосах очередное пенное облако. Вскоре на моих ладонях оказался и весь дорожный запас зубной пасты — я намылил ею лицо. Снова обожгло, на этот раз — холодом. Ментоловая основа забиралась под кожу, в местах недавних порезов разъедая плоть не хуже кислоты... Вытерпев, сколько мог, я опустился с головой под воду — на этот раз уже сам, и не выныривал, пока ментоловая пытка не закончилась. Вынырнув, я вдохнул свободно. Мы вернулись к машине, от холода едва передвигая ногами. Джено усадил меня на капот и стянул всю одежду. Он вручил тюбик антисептика и салфетки — ими я снял с тела остатки бензина. Там, куда я не мог дотянуться, находясь одетым в воде, теперь я растирал себя спиртовым гелем, соскребая последние вонючие мазки. Джено вытащил нашу сумку и поставил её на капот рядом со мной. Я едва двигался. Он растёр меня своим свитером, а потом одел во всё сухое и вручил увлажняющие капли для глаз из аптечки. Пока я приходил в себя, он полностью переоделся сам и протёр антисептиком машину — на сидении, под ним и на дверце рядом оставались вонючие жирные следы, от которых нужно было избавиться. Потом он разложил второй ряд сидений, и мы запрыгнули туда, закрыв все двери и включив печку. Способность вновь говорить мы обрели не сразу.

***

Мы проснулись на рассвете, едва первые намёки на новый день забрезжили в закиданном грязными снежками небе. Река уже не казалась такой чёрной — маслянисто переливаясь, она рябила серебряными бликами под обдувавшим её ветерком. Мы проспали часа два-три — не больше. Именно столько нам потребовалось, чтобы шагнуть в новую жизнь. — Малыш. — Джено шептал мне в волосы. Те уже высохли и на ощупь были, как уличная кошка. Хотя пахли приятно. — Когда приедем в город, отведём тебя к врачу. Твои глаза... Они могли серьёзно пострадать. Бензин залил слёзные протоки, будет воспаление... — Джено. Я жив. И ты тоже. — В горле ощутимо першило. Нос еле дышал. Я перевернулся, чтобы видеть любимого. — Но я очень хочу спросить тебя. Вчера. То, что ты сказал... Зачем ты это сделал? Я про завещание. Как ты мог? — Оно всегда существовало. — Он отвёл взгляд под потолок и закусил щёку изнутри. — Я оформил его на первую годовщину нашего бракосочетания. Я посчитал, что один год жизни с тобой стоит всего моего состояния, и дальше я буду жить в долг. Я переоформлял его каждый год, в один и тот же день, добавлял новые активы и новые назидания по поводу управления ими — ты же знаешь, какой я зануда... И в тот день, когда мы решились на поездку. После визита к доктору. Я должен был снова поехать к нотариусу, как и в каждую годовщину, и тогда впервые я собирался сделать это с тобой... Но ты спутал мне все карты, и я оформил всё через секретаря. Ченле... Если когда-нибудь ты останешься один... — Мне нужно позвонить. — Телефон в бардачке, я вынул его из твоей джинсовки вчера... Нехотя я поднялся и покарабкался к передним сидениям. Когда телефон был в моих руках, я откашлялся и набрал номер. Отчего-то мне казалось, что я должен был сделать это именно сейчас. — Господин Ченле? Так рано... Что-то случилось? — Ничего особенного, господин детектив, простите, что потревожил Ваш сон. Просто я хотел сообщить Вам, что скверна повержена. Мы сделали, что могли. Надеюсь, и Вы сделаете всё, что будет в Ваших силах, если когда-нибудь услышите наши имена из уст кого-то из своих бывших коллег. Подробности Вы узнаете сами, очень скоро, и всё поймёте. Господин детектив Ким, Вы — невероятный человек. Вы заслужили возможность спать спокойно. Наслаждайтесь ею. Сейчас и всегда. Прощайте. Я сбросил звонок и откинулся на спинку сидения. Джено подполз ближе и положил ладонь мне на колено: — Как думаешь, какие у нас шансы? — Ты звонил им всем с неотслеживаемого номера. О секретности встречи наверняка они позаботились сами. В права наследования дома ты так и не вступил. Ли Донгю официально тебе не родственник. Детектив, используя свои старые наработки, вполне сможет убедить коллег, что шайка вырожденцев решила устроить шабаш по случаю гибели своего предводителя. А поджог... Детектив Ким не позволит усомниться — у этих безумцев хватало недругов. Надеюсь, ему удастся убедить полицейских вообще не искать в этом деле виноватых. Ведь начало расследования будет означать огласку причин, по которым все погибшие могли оказаться прошлой ночью вместе, в том доме... А такие истории ни одному округу на пользу не пойдут. — Ты думаешь, дело замнут? Я пожал плечами. Я не знал, что думать. Мне было уже всё равно. Тогда я снова взялся за мобильник и сделал следующий звонок. — Ченле? Что случилось? Вы опять пропали... Сейчас так рано... Господин Ли — с ним вновь что-то... — Простите за столь ранний звонок, доктор Чон. С Джено всё хорошо. Хорошо, слышите? Теперь уже точно... Господин Чон, пожалуйста, подготовьте счёт за свои услуги — как и договаривались, в случае успеха нашего сотрудничества, Вы примете оплату. Мы навестим Вас по возвращении в город. До встречи, господин Чон. Я повесил трубку, не дав возможности доктору спросить о чём-либо. Он, конечно, спросит, но не сейчас. Мы, конечно, поговорим, но не по телефону. Возможно, я всё-таки решусь пойти учиться. Беседы с доктором пробудили во мне интерес к психологии, и, как знать, может я буду настолько смел, чтобы уговорить Джено пустить меня в университет? Уверен, доктор Чон мог бы помочь мне в этом... Я взялся за ручку и толкнул дверцу вперёд. Волна колючего воздуха ворвалась в салон, рассеяв прореженное бензиновыми парами уютное тепло. Я соскочил на землю и прислушался — вокруг не было ничего, кроме тишины. Ни звука проезжающих по мосту машин, ни крика летящих на юг птиц — казалось, даже река текла бесшумно, подгоняемая дыханием немого ветра. Я дотопал до берега сколько мог, чтобы не замочить свежие кроссовки, размахнулся и отправил свой телефон в вечное плавание. Вместе с ним на дно пошли все записи, история звонков и файлы из переписок. Я стоял так, наблюдая, как умирали круги на воде. Вместе с ними умирала вся память об этом октябре. Память умрёт, а мы — нет. В этом октябре мы потерялись, беспечные путники, и останемся в нём навсегда. Резкий звук — крик гнева — разрезал тишину и вытянул меня из размышлений, заставив вздрогнуть. Я обернулся. В нескольких шагах от меня, среди высокой сухой травы у размытой кромки берега, скакала птица. Чёрная, облезлая, огромная, худая, она шумно хлопала крыльями и сверлила меня своими блестящими глазами. Её клюв был раскрыт, из него то и дело вырывались хриплые выкрики. Я не знал, откликнулся бы ворон, назови я его по имени. Я не знал, прилетел ли он, чтобы проводить нас, или напротив — чтобы положить начало великому преследованию. Я смотрел на него так долго, что он устал от внимания. Птица взмыла над берегом и, отхаркнув последнюю порцию проклятий, улетела прочь. Я вернулся к машине и застал Джено на водительском сидении. — Не думал я, что из этого путешествия есть обратный путь. Я не знал, смеяться мне или плакать. А Джено засмеялся. Чисто и открыто, не пряча восторга от шутки судьбы. — Хочу в Тэгу, в "Хилтон". Сперва в ресторан, а потом в номер, в постель и много-много горячего чая. — Я закрыл лицо руками. Сумасшествие продолжалось, но отчего я был таким счастливым? — А когда вернёмся в Сеул, я позвоню Линн. — Как скажешь, малыш. Мы забили название отеля в навигатор и выехали на шоссе. Джено включил радио. Едва моих ушей достигли первые ласковые звуки, я чуть не подпрыгнул, ведь уже успел позабыть, что в комплектацию нашего гелендвагена входила магнитола! По радио играли песни. Джено оценил моё удивление снисходительной улыбкой. Так, на исходе второго медового месяца, в нашей жизни поселилась музыка.