Суспирия

      День подходил к концу, и на улицах начинало смеркаться. Иной раз в этих краях завеса темноты ударяла так быстро, что казалось — кто-то на небе хлопнул по выключателю. Особенно осенью.       Свет уходил. По мере того, как невидимое солнце опускалось ниже горизонта, клубы тумана меняли цвет из белого в мутно-серый. Лишь снег по-прежнему сверкал первозданной свежестью, но его резкий контраст лишь подчеркивал торжество тьмы, захватывающего полуразрушенный город. Теперь он понял, насколько важен был для меня свет. Даже находясь на «обратной стороне» в кромешной мгле, он знал, что где-то там есть место, наполненное дневным светом. Теперь его лишили, пожалуй, единственного союзника в поисках. Настала ночь… Как не вовремя.       Он вышел на улицу и огляделся по сторонам. Глубины тумана таили в себе эфемерный ужас… Ага, вот оно, табло. Все-таки курортные городки — это нечто. Пришлось сорвать карту с застекленной подложки и едва ли не уткнуться в нее носом, чтобы прочитать надписи.       Он пошел по одной из улиц. Эта часть города, судя по всему, представляла наибольший интерес для туристов. По крайней мере, увеселительных заведений здесь было разбросано столько, сколько, по его разумению, не наберется во всех остальных кварталах в совокупности. Абсолютно пустые магазинчики, забегаловки, рестораны… На всех дверях табличка: «ОТКРЫТО». Невиданное зрелище. Смотрелось несколько… фантасмагорично, что ли. И очень страшно. Как в рассказах Лавкрафта — полное опустошение.       Пока юноша преодолевал половину пути, ночь уже стала полноправной царицей. Может быть, взошла луна, но в таких погодных условиях надеяться на ее свет было глупо, тем более, что он уже нашел ту, кого искал.       Что произошло, когда в порыве благих (или тупых) мыслей она додумалась выставить руки вперед, чтобы защититься от монстра? Естественно, смерть. А на что можно рассчитывать в этом мире, без причуд?       Девушка попыталась открыть глаза и сфокусировать взгляд на темном размытом силуэте. Этот кто-то куда-то ее нес. И почему вся одежда в крови? Она посмотрела на свою левую руку, покоившуюся на животе. На подушечках пальцев осталось что-то липкое, неприятное. Гримо точно знает — она мертва и никак иначе. Сложно забыть боль, вытеснить ее из собственного разума, как нежданного гостя из квартиры. Трудно забыть неестественно выгнутые длинные пальцы, пробившие грудную клетку и дробящие кости.       Это нереально!       Ноа проще поверить, что окружающий мир — галлюцинации больного разума, ведь она не может чувствовать собственных ног. Реальность блекнет, разваливаясь на тысячи мелких песчинок, и тьма забирает в собственный мир. Такой приятный и знакомый.       — Говорят, что одинокие люди много болтают, потому что их никто не хочет слушать, — палящее солнце резануло по глазам, отчего карандаш резко выпал из рук. Наока улыбается много и говорит столько же. — Легко жить, не думая о завтрашнем дне, тебе так не кажется, Ноа?       Помощь не кажется такой отвратительной, когда тебе помогают хорошие друзья. Помощь кажется такой отвратительной, когда осознаешь, чем они «обладают». Как бы Наока не улыбалась, Гримо всегда ловит себя на мысли, что не сможет также, но хотела бы.       Зависть ходит за ней по пятам, как старый друг и милый собеседник. Подпитывает негативные мысли одну за другой и пусть сама Ноа осознает это, она ничего не может поделать. Ни когда подруга встает со скамейки, закрывая собой солнце, а ее парень, будто делая одолжение, отрывается от собственного телефона, ни когда около школы ее поджидают отец и мать, приветливо улыбающиеся.       Наока Мацуи всегда рядом и кажется улыбка навечно застыла на ее лице. Ноа обнимает склонившуюся подругу и машет ей на прощанье рукой — обычный своеобразный ежедневный ритуал. Уже около дома родители толкают коляску вперед, Томоэ заносит дочь внутрь на руках, относя в комнату, а Рей несет коляску. Она раскладывает ее перед столиком. Отец нежно опускает дочь туда, подавая плед, от которого так и не смогла отказаться девушка.       Отвратительно смотреть на свои недостатки и каждое утро просыпаться, осознавая, что заперта в клетке и ничего не сможет с этим поделать. Многие люди ей часто, с пеной у рта, пытались доказать, что мир не такой, каким кажется.       Нужно изменить свое отношение к миру. Словно это может избавить от отвращения, которое накатывает, стоит посмотреть на собственное отражение в зеркале. Гримо ненавидит зеркала. Они обнажают реальность от которой уже тошнит. Вот почему она вечно таскает с собой блокнот и делает зарисовки. Это помогает отвлечься, не думать.       Все что угодно, только не думать. Она больше не плачет ночами, кажется разочарование в собственной жизни оставило в сердце зияющую пустоту. Ей проще было умереть в аварии, чем заставлять родителей страдать. Да, со временем Ноа смогла адаптироваться и научилась самостоятельно за собой ухаживать и передвигаться по квартире без посторонней помощи, но это не смогло сдвинуть с места айсберг недовольств и разочарований.       И какими бы хорошими не казались ей родители, рано или поздно у всех сдают нервы:       — Я понимаю, что ей плохо и, может быть, одиноко, — подвыпивший отец откинулся на спинку стула и невольно ругнулся, — как бы мы этого не хотели, но рано или поздно она начнет понимать, что у нее никогда не будет нормальной семьи и парня. У всех будут отношения, у нее — нет.       Говорят, слова, сказанные в порыве гнева, можно пропустить мимо ушей. Если они, конечно, не указывают на существующий недостаток. Ноа не могла ненавидеть своих родителей. Эти люди сделали для нее гораздо больше остальных, так с чего бы?..       Ненависть лишь эмоции, притупляющие здравый разум. У многих женщин-инвалидов были семьи. Гримо читала про это и с точностью могла заверить себя, что и у нее будет семья. Вера, подкрепленная аргументами, — сильна, но она не спасает от ожидания чуда.       Ноа ненавидела больницы; эти длинные вечные коридоры с нескончаемыми очередями. Людей, столпившихся в одном месте, где мгновенье и вечность застыли в немом танце, а сеть в телефоне живет своей жизнью. Почему в больнице такой плохой интернет? Наверное, чтобы делать жизнь пациентов еще невыносимее. Вишенкой на торте становится фото, несколько минут назад опубликованное на странице в социальных сетях у Наоки. Мацуи была на море, наслаждалась песком и дневным солнцем. Гримо не может сдержать ухмылку. И почему она не ценила то время, когда оно было?       Прошлое сейчас кажется раем, по сравнению с этим.       Заблокировав телефон, она нервно выдыхает. В больнице жарко и душно. На прием к врачу опоздала мать с младенцем на руках. Тот уже орал, как резанный. Очередная медсестра прошла мимо, одарив людей безразличным взглядом. И это все растянулось на три минуты. Девушка глубоко вздохнула и выдохнула. В голове с новой силой завилась старая пластика: «Стоит только подождать».       Удивительно, сколько бы раз она не оказывалась в этом коридоре и сколько бы раз не повторяла это, рассматривая падающие на помытый больничный пол лучи, замечая кружащие пылинки в воздухе, она так и не смогла смериться. Смириться с тем, что ничего не меняется. Ее жизнь застыла, замерла на мертвой точке, не желая сдвинуться ни на йоту. И что в этом такого?       Есть много людей больных раком и рак гораздо хуже…       Когда твое собственное тело — твоя личная клетка, жить как-то не хочется. За два года Гримо выучила все виды колясок, названия медикаментов и специальных средств, узнала, что такое пролежни, пиелонефрит, знала, где такие люди, как она, могут продолжать свободно заниматься любимыми делами. И что жить так, как она живет, не так уж плохо.       Взгляд цепляется за закладку, что молча вертел в руках сидящий в двух шагах от нее парень.       «Лекарство от всех болезней», — слишком громкое и пафосное заявление. Девушка невольно пытается рассмотреть и маленькую надпись внизу. Не так уж интересно, но… Она ловит на себе взгляд голубых глаз и внутри все сжимается. Паренек будто знал, что девушка увлеченно рассматривает ее и, скомкав брошюру, сунул в карман брюк. Он не был дружелюбным, отнюдь. Смотрел так, словно знал и ненавидел?       — Хаку, Хаку Ши… — брюнет протянул руку и улыбнулся. В тот день Ноа так и не узнала его фамилию. Не узнала его фамилию она и в последующие дни. Не сказать, что они стали товарищами или просто друзьями. Это было нечто другое. Маленький лучик света, который помогал скоротать ей время. Она не влюбилась в него, только привыкла к общению и каждый день ждала вечера, чтобы написать письмо. Ничего сокровенного.       Все помыслы и чувства оставались при ней. Это были просто разговоры. Она никому не рассказывала о ужасном дне, когда колесо застряло в щели досок у магазина и пришлось звать на помощь. На помощь пришел охранник и с нескрываемым презрением смотрел на нее, брезгливо толкая коляску вперед. Не рассказывала про то, как смиренно ждала у стола учительницы листок с расписанием и лишь молча кивала головой, как болванчик.       Одноклассники не издевались над ней; не все. Она привыкла абстрагироваться и просто не обращать внимания даже на косые взгляды детей, которые ходили в холле, и на тупые вопросы.       А зачем?       Чтобы сделать только хуже? Лишь в четырех стенах собственного дома она чувствовала себя в безопасности. Это своеобразный нерушимый замок был похож на тонкую скорлупу. Стоит лишь надавить с одной стороны и все развалится. Ноа писала картины и пыталась заняться вышивкой, чтобы скоротать время. Гримо старалась не навязывать свое общество другим людям, не выставлять свои картины на показ. Ее жизнь никому не интересна и в этом не было смысла. Девушка нашла утешение в книгах и нескольких аниме сериалах. Не сказать, что она стала фанаткой какого-то определенного жанра или аниме. Она старалась мыслить здраво и пару раз даже поехала с друзьями на природу, когда ее пригласила Наока, но все это закончилось тем, чем и должно было.       Люди тянутся к определенному типу личностей: наверное, к более открытым и доступным людям. Все вопросы были адресованы только одному человеку — ее подруге.       «Это не удивительно. Она с ними много общается», — это факт и правда. Зачем усугублять положение, когда все ответы лежат на поверхности? Может быть, когда у них будет больше тем, для разговоров.       Может…       Через окно в палату проникал желтовато-грязный свет, полосами падающий на кафель пола. Закат угадывался даже через слой тумана, облегающий город, и незримый дух вечера создавал своеобразный уют и умиротворение в комнате с расставленными по углам койками. Гримо села, преодолевая сонную истому, которая тянула обратно в сладкое беспамятство. Когда она шевельнула ногами, сумка, лежащая на голени, упала и ударилась о пол.       Девушка огляделась.       Белая штукатурка на стенах, лампы, провода, тающий вечерний свет за окном… Нет ржавчины и крови, и никакой преждевременной темноты. Обычный госпиталь, правда, заброшенный. Кое-как она встала. Юбка прилипла к ноге, с подола капала вода. Ходить было неудобно, но приходилось. Вода… Если вдуматься, то воды, где она могла промочить юбку, в помине не было в радиусе ста шагов. Ноа об этом не стала размышлять. Все эти прелести. Все эти игры ее воображения. Тогда почему на пальцам до сих пор застыл след от крови?       Радоваться не получалось. Когда она сделала шаг, предатель в голове услужливо напомнил: ну да, жива… зато нужно вспомнить, что не можешь ходить? Никто не поможет по мановению волшебной палочки, чудеса люди творят сами и своими руками.       Гримо парировала крамольную мысль и почувствовала, как под ногой что-то звякнуло и покатилось по полу. Это был круглый плоский диск — она задела его носком. Должно быть, завалялся рядом. Она проследила, как диск юркнул под одну из оголенных коек, ударился о стену и упал. Когда девушка извлекла его и поднесла к свету, то увидела на одной его стороне белый знак. Это был правильный треугольник, вписанный в круг. Знак был вдоль и поперек испещрен рунами. Она уже видела его у Хаку.       Сам диск, похоже, был сделан из слоновой кости — белоснежный лёгкий материал, не металл, но и не дерево. Тщательно отполированный и вычищенный. Откуда это здесь оказалось? И что это?       Ноа немного посмотрела на диск, потом засунула его в карман и только сейчас наткнулась на порванную в нескольких местах собственную кофту, ютившуюся на полу, благодаря кому-то. Все это странно. И то, что диск лежал как раз рядом с ней, когда она очнулась, тоже о чем-то говорит, верно?       Воздух в палате был пропитан странным запахом, напоминающим медикаменты. Пошатнувшись, она упала на бок и глубоко вздохнула. Взгляд опустился на собственные ноги. Нет, это не ее тело. Ее ноги были синюшные и такие неживые. Каждый день их приходилось разрабатывать, чтобы, как выразился врач, «кровоток не останавливался». Она закрыла глаза и глубоко вздохнула, затем выдохнула.       Нет, это просто не мог быть сон. Девушка все чувствовала и… это были непривычные чувства. Во всяком случае она давно отвыкла от этого. Не веря, Ноа проводит рукой по ногам. Слабые ощущения, но они есть.