Моменты жизни

— Держись, Баки, — кричал ему Стив, — дай мне руку! Но руку он дать не смог. Баки сорвался, крича от ужаса, падая в невозможную снежную круговерть, ему даже успело показаться, что он никогда не упадет, а потом стало темно. Очень темно и холодно, но не больно. Он ничего не помнил, кроме холода, не знал, как его зовут, ничего не чувствовал. Ничего не знал. Сознание то всплывало, то снова отступало, давая возможность спасительной темноте и беспамятству окутать тело, которому было холодно. Так холодно, что, казалось, он лежит где-то в окопе, забытый всеми, никому не нужный неизвестный солдат, забытый всеми то ли в отступающей, то ли наступающей армией. Этого он тоже не знал, как и не знал, кто он, что он и зачем. А потом пришла боль. Нет, не так, БОЛЬ. Она словно саваном окутала тело, проникая в каждую клеточку, нажимала на каждый, даже самый маленький нерв, и он кричал, кричал и кричал, потому что сдержать крик было невозможно. Казалось, весь он был боль, потому что в теле не осталось ни закоулочка, куда бы она не проникла. Боль и пустота в голове. А он хотел спрятаться, нырнуть в какое-нибудь воспоминание, где нет боли, где есть что-то хорошее, но ничего не было, у него не было ни единого шанса. А еще он слышал голоса, но совершенно не понимал, что говорят и кому. Он не мог даже глаза открыть, плотно зажмуренные от все той же боли. А потом он снова провалился в черное ничто, и если бы он мог радоваться, то радовался бы, потому что этом ничто не было боли. В этом ничто не было даже его. — Просыпайся, — сказал кто-то, и только сейчас он понял, что уже не больно. Или он просто перестал чувствовать боль. — Просыпайся, — повторили ему, и он открыл глаза. Зрение было не четкое, он не сразу смог сфокусировать взгляд на маленьком лысом человечке в очках, который смотрел на него, как смотрят на подопытную крысу. Любимую, у которой есть имя, но подопытную. — С добрым утром, Солдат. Он — Солдат. Он не знал, как к этому отнестись, он даже не знал, что это значит, но объяснять ему, похоже, никто ничего не собирался. Он решил пошевелиться, чтобы убедиться, что боль больше нет, а потом зачем-то посмотрел на свои руки. Одна была странная, другая. Но это было не важно, потому что ощущалась она правильно. Он перевел взгляд на еще одного человека в белом халате, который подошел, чтобы что-то сделать, но Солдат не хотел, чтобы с ним снова что-то делали. Он поймал новой рукой “халат” за горло и рыкнул без слов, сдавливая и сдавливая пальцы на хрупком горле, пока человек в его руке не перестал хрипеть, обвиснув ненужной тряпкой. Солдат откинул его в сторону и посмотрел на человечка в очках. Тот радостно улыбался и практически хлопал в ладоши. Солдат не понимал, что так развеселило очкарика, и потянулся к нему, но тот вовремя отошел. — Прекрасно, просто прекрасно, — бормотал он. — Идеально. Встать! Солдат понял, что обращаются к нему, но решил не выполнять приказ, оставаясь полусидеть на каком-то столе. — Я сказал встать! — снова властно приказал очкарик, подкрепив команду разрядом электричества. Солдату это не понравилось, это было больно, и он сел, свесив ноги со стола, а потом спрыгнул на пол, разворачиваясь к очкарику. — За мной, — скомандовали ему снова, и он пошел, не желая больше испытывать боль.