На кончике карандаша

Штрих, еще один. Друг за другом на бумагу ложатся пока нечеткие контуры. Сначала наметить, а уже потом добавлять детали - самое главное передать суть, пока помнишь, остальное всегда можно и потом домыслить, когда будет больше времени и больше света. Сейчас, в неверном свете луны и догорающего костра, рисовать трудно: неровные, подвижные тени и плохо различимые детали скрадывают действительность. Однако ложиться спать хоббит тоже не хочет, уснуть он все равно не сможет - слишком взбудоражен: боем, полетом, страхом и... улыбкой. Прищуренные глаза и морщинки, разбегающиеся от них, не те, горькие и тревожные складочки, что на лбу и у рта, а улыбчивые теплые морщинки, которые не старят, а наоборот, делают моложе, ближе, доступней. Немного сжатые губы с приподнятыми уголками - редкое выражение на этом лице. И сегодня, именно сегодня, Бильбо удостоился чести видеть эту улыбку. И не просто "улыбку", а специально-для-него-улыбку. Это совсем другое дело. Удивительно, как меняется лицо Короля-под-Горой от столь простой мимики. Это как будто солнечный луч, упавший на воду - пару мгновений отражение бликует, а потом, когда глаза привыкают - преображается, что не узнать уже, и кажется, что кто-то другой смотрит. Торин красив. Если провести линии вдоль носогубных складок до приподнятых уголков губ, а от них к подбородку, соединив горизонтальной чертой, то получится почти правильный пятиугольник. Это сложно, да и глупо пытаться описать, можно только почувствовать, даже не так - прочувствовать: карандашом или кончиком пальца, проводя по изображению, раз уж по оригиналу нельзя. Это кра-си-во. Не так ослепительно, как точно выверенная, будто по линейке, эльфийская красота, иначе, чем приятная в своей простоте человеческая, а уж хоббиты такими не бывают в принципе... Да уж, хоббиты всякими не бывают. Не бегают за приключениями, не кидаются на орков, не летают на орлах и… и не рисуют королей. Пару раз Бильбо задумывался о том, что, раз Торин – Король-под-Горой, то у него должны быть портреты. Не те карандашные наброски, которыми довольствуется хоббит, а настоящие, выполненные кистью и краской. Маслом на холсте. В богато украшенных доспехах, с королевскими регалиями. Вот тогда хоббит думает, что, наверное, завидует этим гипотетическим художникам. Хотя Бильбо понимает, что с тех пор, как Торин стал Королём, у него вряд ли было время позировать, и что если портреты и есть, то только с тех времён, когда он ещё был принцем и жил в Эреборе. Бильбо оглядывает изображение и недовольно морщит нос. Не то чтобы ему не нравится то, что получается, просто незавершенная работа всегда вызывает, какое-то неприятное чувство неправильности. Еще несколько штрихов. Прорисовать крылья носа, они вносят в лицо некоторую асимметрию, добавляют хищности, словно рука творца дрогнула, вылепливая этого гнома. Очень своеобразно. Это-то и привлекает... Обозначить рефлексы, чтобы потом не забыть. Легкая штриховка постепенно затемняется, обозначая полусвет на скулах. В волосах выделить нити седины и наметить косы. Грифель с негромким хрустом ломается в пальцах и Бильбо досадливо морщится. Можно поточить, но смысла в этом мало. От карандаша и так уже осталось совсем чуть-чуть. Это последний карандаш из его запасов, остальные, к сожалению, остались в пещерах гоблинов. Хорошо, что тубус с рисунками не остался там же. С тоской поглядев в глаза недорисованного Короля, которым, кстати, не хватало теней, хоббит задумался. Можно попросить Ори - у него наверняка что-то есть и еще у Балина должно быть, но просить лучше у Ори. Хоббит встает и, сдвинув с уголков листа камушки, позволяет ему свернуться в трубочку. Ори, так же как и Бильбо, тихонько сидит в сторонке и старательно что-то пишет в небольшой книжице. Полурослик присаживается к нему и, чтобы не начинать сразу с просьбы, спрашивает: - О чем пишешь? Ори неуверенно поднимает взгляд, словно сомневаясь, что обращаются к нему, хотя других вариантов быть просто не может, все остальные гномы укладываются на ночлег. Бильбо очень нравится этот молодой гном, от него пахнет книгами, пряжей и гречишным медом, как пахло в комнате бабушки. В Ори есть что-то неуловимое, что делает их с Бильбо похожими, совсем немного, но все же. Ори, просто одним своим существованием, принес Бильбо покой. Осознание, что все же пропасть между гномами и хоббитами не так глубока, как ему казалось с самого начала. - Об орлах, - Ори улыбается, любовно поглаживая страницу и глядя в небо. - Да, это было здорово, если бы не было так страшно... Ори понимающе кивает, и кидает быстрый взгляд на лагерь, отыскивая глазами Торина. Все испугались. Когда не знали жив-не жив, может и нет его уже. И смысла нет, и надежды. Обошлось. Ори вздыхает: - Вот бы зарисовать их. Была бы иллюстрация, но, - гном снова улыбается, на щеках становятся видны ямочки. - Увы, Махал не дал мне таланта рисования. Бильбо хмыкнул: - Зато пишешь красиво, это тоже талант. - Да, Нори говорил мне тоже самое... В детстве. - А хочешь, я попробую нарисовать орлов, вдруг получится? - решил воспользоваться ситуацией Бильбо. - только мне карандаш нужен. - Конечно, держи, - Ори вытащил из кармашка остро наточенный карандаш и протянул полурослику. - Покажешь потом, что получится. А то вдруг ты у нас великий художник, а мы и не знаем. Бильбо широко улыбается: - Всенепременно. Пойду, пожалуй, прямо сейчас и начну. Неспешно поднявшись, хоббит направился к своему месту, тихонько хихикая и переступая через успевших улечься спать гномов. Но, так и не дойдя до своего спальника, полурослик замер. Сердце сначала пропустило удар, а потом, наверстывая, забилось в ускоренном ритме: Торин Дубощит стоял у его вещей и держал в руках его рисунок. Брови приподняты, взгляд цепко скользит по листу бумаги. Бильбо судорожно выдыхает и делает пару шагов вперёд, от чего Торин отвлекается от созерцания и манит хоббита поближе. У Бильбо начинают гореть уши, а в голове появляется глупое желание схватить рисунок и убежать подальше. Он даже делает пару шажков в направлении застывшего гнома, протягивая руку, чтобы забрать листок, но вовремя одёргивает себя и только напряженно смотрит на Торина. - Мистер Беггинс. Вы опять это сделали. Румянец разливается еще и по щекам полурослика, заставляя того молиться, чтобы это было не очень заметно. - Что сделал, - выдавливает он из себя. - Удивили меня. Торин усмехается, сворачивает свой портрет в трубочку, протягивает его Бильбо и уходит. Бонус к первой части Так вот каким ты меня видишь, хоббит? Улыбающимся, без ссадин, что на теле, что на душе, без горечи, без напускного равнодушия, каким я не был уже очень давно. Даже удивительно, как ты смог разглядеть такого меня под тем, что я тебе показывал. А показывал ведь не лучшее - гордость, грубость, заносчивость. Не очень-то приглядные качества. Не правда ли? Кто бы мог подумать, что ты хорошо рисуешь. Торин всматривается в изображение. Штрихи уверенные, линия перетекает в линию, резко изламываясь на острых изгибах, привычно твердо, словно Бильбо успел изучить его черты лица досконально. В дрожащем свете огня изображение искажается, линии нечётки, словно смотришь через мутное стекло, но все равно видно качество рисунка: лёгкая штриховка, сдержанная детализация превосходная анатомия и это при том, что - гном был уверен - хоббит ни разу не взглянул на него пока рисовал. Для такого мастерства нужна практика, и Торину почему-то вспоминается, что замечал трубку чертежного тубуса, навроде тех, которые были у гномов-архитекторов в Эреборе, выглядывающую из вещей полурослика, но раньше он даже не задумывался об этом. Тубус и тубус, может у него там карты или ещё что. Не его это дело, что Бэггинс с собой тащит: так он думал. Похоже зря. Гендальф говорил, что ничего гномы не знают о хоббитах. И был, как всегда, прав. А Бильбо не устает это доказывать. Для чего ему это? Шумный выдох привлекает внимание, так же, как настороженный взгляд исподлобья, который ощущается всей кожей почти материально - словно не смотрит, а щупает. В темных глазах, на самом дне тревожный огонек, схожий с блеском Оркриста почуявшего врагов, но это наверняка кажется - отблеск костра или обманчивая игра лунного света. Скорее второе, потому что к костру мистер Беггинс стоит спиной, значит все-таки луна. Гномы умеют собирать лунный свет и заключать его в металл... А сейчас у этого хоббита лунный свет заключен в глазах. Значит ли это, что там, внутри, под хоббичьей мягкостью - металл, стержень из лунной стали? Теперь Торин окончательно понял, да - значит. Так оно и есть. Осознание сворачивается горячим обручем в груди, пальцы чуть сжимаются на бумаге и неожиданно становится легче. Иначе просто и быть не может. И с самого начала было так, просто не сумел он разглядеть, под этой забавной, неказистой оболочкой сталь воли, даже тогда – на скале, когда обнимал и прижимал к себе, он только начинал осознавать, но не понимал. И вот сейчас, увидев портрет, и понял, и увидел то, чего не замечал раньше, на что не смотрел даже. И ведь не он один. Все гномы сначала скептично отнеслись к полурослику. Только Гендальф и смог увидеть, но на то он и волшебник, чтобы видеть больше других... Стоит, ждет. Рука протянутая, было, вперёд, опускается. Чего ждёт? Ты же не будешь злиться, Торин Дубощит? Ты ведь действительно не злишься - не на что. Это и плохо - не с кем воевать, здесь все свои, теперь уже точно свои. Слова об удивлении сами срываются с губ, и, хотя они больше адресованы поступкам хоббита, нежели листку бумаги в руках, отчего-то почти грустно из-за неверия в темных глазах с колким огоньком внутри, будто боится хоббит - не доверяет. Торин неслышно вздыхает и протягивает свёрнутый рисунок. Уходить, оставляя за спиной растерянность и непонимание - непривычно и было бы неприятно, если бы не странное удовлетворение от того, что это не кто-то там, а именно хоббит растерян, хоббит не понимает. Ребра ноют, боль острой иголкой колет в левый бок и плечо, и приходится сжимать зубы, чтобы не стонать, укладываясь на лежак. Больно, но есть вещи намного больнее. Гном поднимает глаза к небу, в котором сияют тысячи безразличных огоньков, ведущих свой разговор, перемигивающихся, мерцающих. Это если не успокаивает, то, по крайней мере, вселяет уверенность. Торин устал. Встреча с врагом, которого считал мёртвым и прогулка до черты, за которой только тишина и слепящий свет вымотали его, но сон не идет. Мысли крутятся, мельтешат, сменяют одна другую и, каким-то необъяснимым образом, ходят только вокруг полурослика. Есть гораздо более насущные вопросы, которые ему, как предводителю следовало бы обдумать, но… не хочется. Хочется думать о хоббите, таком простом и, казалось бы, понятном, но вместе с тем необычном и полном сюрпризов. И Торин отпускает себя, позволяя мыслям самостоятельно выбирать направление. И уже неважно, что они почему-то вьются вокруг того, как хоббит наверное рисует: как сосредоточенно прикусывает губу, как щурится на рисунок, решая похоже или нет, как хмурит брови, если что-то не нравится… Постепенно мысли успокаиваются, их бег замедляется, подчиняясь ритму ровного дыхания – Король-под-Горой спит.