На кончике карандаша

Один, второй, вот еще два, а там рассыпано еще штук семь. В пол-оборота, немного снизу, в профиль, а тут он спит - черты лица расслаблены, только морщинка между бровями и заметна. Здесь - по пояс обнаженный, после купания в озере. Карандаш, на сколько это возможно отразил тяжелую черноту влажных волос, и гладкость кожи под россыпью сверкающих капель. Вот еще несколько, с разными эмоциями и совсем без контекста. Просто Торин, как он есть. И еще много-много незаконченных эскизов - детали: глаза, нос, губы. Но это не имеет значения ровно, как и то, что помимо Торина на земле - белые кляксы листов на темном фоне - изображения других гномов, гораздо меньше, но все же… Там есть и Ори с его ямочками, и Балин с хитринкой в прищуре глаз, Фили с шальной улыбкой, Бофур с залихватской удалью во взгляде и теплой грустью в уголках губ. Здесь есть все: и Гендальф, и Дори, и Нори, и Бифур, и Оин с Глоином - все-все. Даже где-то затерялся Лорд Элронд, но это тоже не важно. Потому что надо всем этим стоит Торин Дубощит и смотрит-смотрит-смотрит. Не отрываясь, переводит взгляд с одного себя на другого. И даже страшно представить, что он думает. Бильбо почти в панике, мысли в сумятице толкутся в голове, что выцепить хоть одну из общего потока не представляется возможным. А Торин стоит и смотрит, теперь уже на хоббита, с ожиданием, какое было на его лице в день первой встречи. "Меч или топор?" Ха! Воспоминание тянет за собой другие, спешит, разворачивая в голове цепочку событий уже произошедших, пытаясь уберечь полурослика от жаркого стыда и смущения в омуте мыслей... И Бильбо вспоминается, как это было в самый первый раз, как он поспешно набрасывал самый первый эскиз Торина Дубощита, когда гномы пели свою песню, как раскатисто ее звук отдавался дрожью где-то внутри. Как шуршал листок, какой-то первый попавшийся под руку, выдернутый наспех из кипы других - счет за починку водопровода. Как легко поскрипывал карандаш, подрагивая в торопливых пальцах, как, отвлекая, в нос лез запах табачного дыма и, как он засыпал, крепко сжимая рисунок в руках. И, конечно, как потом, утром в пустой норе взгляд сначала упал на этот портрет, на то самое ожидание в глазах Подгорного Короля, а потом на контракт, подписанный летящим угловатым почерком. Это было выше его сил. После он выгреб из старого тубуса все карты и, в спешке убрав туда стопку свернутых листов, помчался за гномами, размахивая подписанным контрактом и прижимая к груди, сложенный и спрятанный в карман, портрет Короля-под-Горой. Первый из многих. Многих, которые лежали теперь на земле, перед Торином Дубощитом. Выдох-вдох, хоббит поднимает глаза, и дыхание вновь сбивается. Закат плещется золотом в глазах Торина, острыми искрами-отблесками путается в волосах и щедро роняет на лицо мягкие тени, из тех особенных теней, которые бывают только на восходе и на закате. Такие были перед тем, как они бежали от орков с варгами и после, когда стояли на вершине Каррока. Эмоции сами собой успокаиваются, вновь укладываясь в груди, таясь до поры. И теперь уже хоббит смотрит жадно, испытующе, стараясь впитать, запомнить, жалея, что нет у него красок, чтобы полностью передать то, что он видит. Красоту в том виде, в каком ее задумал Ауле, создавая гномов, в полной мере воплощенную в Торине. Раньше Бильбо думалось, что Подгорному Королю не очень должен идти золотой, ведь синий кобальт, графитно-черный, и жемчужно-белый, не идут к золоту, или золото не идет к ним? В любом случае теперь он понимает, как сильно ошибался: гному не может не идти цвет металла, будь то серебристо-стальной, ржаво-бурый, или, как сейчас, античная латунь пополам с красной медью. Киноварь и золото. А для волос Бильбо взял бы аспидно-черный с тонкими нитями цинковых белил и, пожалуй, добавил бы золотистую охру на блики. Все цвета сложные, многосоставные, медленно перетекающие один в другой или наоборот резкими мазками ложащиеся контрасты. Бильбо готов был бы потратить на это всю жизнь, но снова и снова, который уже раз, в его голове все упирается в то, что гном и хоббит, Король и полурослик... Слишком мало точек соприкосновения, слишком много всяких НО, а возможность смотреть только издали схожа с болезнью. Впрочем, с некоторых пор "издали" стало как-то слишком близко. Торин словно испытывает хоббита на прочность. Смотрит. Часто, внимательно, иногда Бильбо кажется, что в глазах гнома растет удивление, впервые блеснувшее в тот вечер, когда он увидел портрет. Тишина, повисшая с того момента, как прошелестел последний падающий на землю листок, становится совсем ощутимой, почти давящей. Солнце садится, уже скоро сумерки прохладной взвесью тумана обозначат окончание дня. Только когда их лиц касается последний луч света, и тень начинает ползти вверх по стволам деревьев Торин нарушает молчание: - Ты ничего не хочешь мне сказать? Бильбо сглатывает и отрицательно мотает головой. Хочет, очень хочет, но никогда не скажет. Никогда и ни за что. - Мне казалось, что вы смелее, господин взломщик, - Торин как будто тяжело вздыхает, но уголки его губ подрагивают, выдавая улыбку: - Возможно я ошибаюсь, но мне кажется, что рисовать гораздо проще с натуры, а не по памяти. Ты согласен? Этот мягкий переход интонаций снова выбивает почву из-под ног. У Бильбо хватает сил только на то, чтобы кивнуть и, уже опускаясь на колени, чтобы собрать рисунки, он хитро улыбается, глядя на гнома снизу вверх: - Я буду считать это разрешением. А когда его макушки касается теплая рука, взъерошивая непослушные вихры, и сам Торин опускается рядом, протягивая несколько листов, Бильбо чувствует себя неимоверно, просто до неприличия счастливым хоббитом. Ради этого действительно стоило покинуть свою нору. Бонус ко второй части Ори показывает Торину вложенное в его дневник изображение орлов. Рука художника (понятно кого) запечатлела гордых птиц в полете, во всем их великолепии и величественности. Размах крыльев, подчеркнутый контрастом с крохотным всадником, внушает уважение и на краткое мгновение Торин сожалеет, что совсем не помнит этого полета. Резкие, отрывистые линии, густой штрих и ломаные контуры. Не просто рисунок - воплощение самой сути птиц рожденных в небесах и созданных для них, так же, как гномы были созданы для гор. Ори некоторое время молча смотрит, как пальцы его Короля скользят по чётким линиям рисунка и в своей манере негромко замечает: - А я ведь мог и раньше понять, что Бильбо рисует. - Молодой гном досадливо морщит нос на свою недогадливость. Не дождавшись от Короля никакой реакции, Ори развивает мысль, делясь соображениями: - В Шире, в его норе на стене висел портрет, да и вообще картин много было - я видел, но тот портрет, он простой - без красок, как этот рисунок. Там был нарисован хоббит… с палицей... - Портрет? - Торин наконец выходит из своего странного созерцательного транса, в который впал, получив в руки картинку, и возвращает Ори книгу, одобряюще кивая. - Да, я потом спрашивал у Бильбо, он сказал, что это его прапрадед и что ему про него много рассказывали в детстве, вроде как он очень известен у полуросликов. Я тогда сразу не понял, но теперь, когда Бильбо принес мне этот... эту иллюстрацию, - Ори положил ладонь на обложку, ласково поглаживая пальцами корешок. - Я понял, что и то, и то рисовал один мастер, только тот портрет был, как бы, ранней работой, а это уже гораздо более совершенная, отточенная... Гном умолк, не зная, зачем выдал Торину всю эту информацию, однако тот вопреки ожиданиям не сказал ничего дурного про его болтливость, а напротив, улыбнулся, похлопав по плечу: - Ты удивительно наблюдательный, Ори. Еще бы, сам Торин в тот вечер по сторонам не смотрел - не до того было. За всеми своими делами, он просто не обращал внимания на мелочи, возможно, будь он тогда внимательней, истинная натура их взломщика не стала бы таким сюрпризом. От того тёплого вечера в памяти, кроме деталей Совета осталось только смутно-неясное ощущение грядущей бури, контрастное тихому покою мирного Шира. И еще, гном запомнил обиду, сверкнувшую на дне глаз Бильбо, после его пренебрежительных слов о нем, как о теоретическом воре. Все же напрасно он не смотрел тогда по сторонам. * * * После того разговора над рассыпавшимися рисунками Торин уже не может не ощущать и не замечать острый взгляд, пристально обводящий его фигуру, ловящий абрис профиля, цепляющийся за какие-то, только полурослику известные детали. Иногда, сквозь сон он чувствует его на лице, это как будто нервирует, сначала. Пока в какой-то момент Торин не начинает отвечать на взгляды - оборачивается, открывает глаза, чтобы взглянуть на самого Беггинса. Зрительный контакт недолог, хоббит почти мгновенно опускает глаза, пряча ехидные смешинки за ресницами - он знает, что Торин знает, но после разрешения он чувствует себя в своем праве. Эта игра в гляделки длится довольно долго, ровно до тех пор, пока Торин не ловит себя на мысли, что раздражение проходит, смытое спокойствием и уверенностью. Ему уютно под этим взглядом. Теперь он сам начинает вглядываться в хоббита. * * * В небе собираются тучи. Они тяжело текут по небосклону, подгоняемые ветром куда-то на запад - за уходящим солнцем. Кипень грузных облаков неповоротливо клубится, переливаясь оттенками серого. Торин смотрит на них, поджимая губы и щуря глаза. Хмарь пытается с небес пробраться в сердце, сжать его своими отвратительными пальцами. Но безуспешно. В этот раз - безуспешно. И тому есть причина, вполне себе реальная и осязаемая причина. Она сидит и хмурится на рисунок, тревожно покусывая губу, и периодически бросает острые взгляды на него. В преддождевой вязкой тишине густо поскрипывают деревья, невесомо шепчут травы и на самой грани слышимости поют камни под землей, все это делает тишину не-тишиной, грубой пародией, почти насмешкой. Торин вслушивается в не-тишину и ловит в ней те звуки, которые, вплетаясь в общее полотно своей поразительной уютностью, не пускают в душу хмурую муть. Тихий шорох карандаша, едва различимое сосредоточенное сопение, иногда прерываемое невнятным бормотанием, шелест бумаги, когда в задумчивости хоббит теребит уголок листа. А еще забавно видеть, как вспыхивает румянец на щеках, стоит только пересечься взглядам, как смешно приподнимаются заостренные уши согласно странно устроенной хоббичьей мимике. Торин думает. Такие моменты как нельзя лучше подходят для размышлений. Краткие затишья в его безумном походе, в его безумной жизни. Они вправду то, что нужно, чтобы подумать. Остановиться и отстраненно посмотреть на ситуацию, как, наверное, видит ее хоббит со своей отчужденностью кровно незаинтересованного. Торин действительно много размышляет, раз уж теперь для этого есть возможности и много. О походе, о своих товарищах, о том, что будет делать, когда они, наконец, дойдут, но больше всего думается почему-то о хоббите, о том, что Торина словно теплом обдает под этими взглядами и о том, насколько привычным стало это тепло. И видимо поэтому, когда хоббит улыбается, сворачивая лист и пряча его, Торин накрывает его перепачканную грифелем ладошку своей рукой, привлекая внимание. - В следующий раз, будет иначе. Хоббит смотрит с подозрением, вопросительно задирая брови, не понимая о чем речь, а Торин улыбается, и поясняет, чуть сжимая пальцы держащие Бильбо: - В следующий раз я нарисую тебя.