trouble is not alone

— Я бы хотел сказать что-то воодушествляющее, но мой дядя этого не одобрит, — парень сидит и гладит большим пальцем, на котором в спешке был приклеен розоватый пластырь, рукав иссиня жёлтого свитера. И Цзиньъи бы этого придурка, ей богу, убил бы. Но правила ордена запрещают жестокость над живыми существами и бла-бла-бла. Проблема, по которой был создан этот «конгресс», состоящий из двух человек и А-Юаня, который все ещё не пришел, заключалась в самом Цзинъи. А точнее, в его долбанутых чувствах. Если когда-то вам придет в голову сесть рядом с незнакомым человеком за парту за полминуты до начала пары — немедленно уходите. Куда угодно, лишь бы подальше от очаровашки в этой слащавой красной рубашке в клеточку, что б его. — Убей меня, — шепчет он сам и не понимает, откуда в голове столько глупых мыслей. В ордене Гусу Лань сердце отдают раз и на всю жизнь, так, чтобы прям до смерти. По крайней мере, у стариков все именно так. Но у «молодежи» ... все, ведь сложнее. Лань Цзинъи, например, как дурак, повелся на улыбку этого мальчишки, его осторожные черты лица, глаза, кажется, орехового цвета, но он, в общем-то не рассмотрел слишком, за этими огромными, да простит Гуанинь, клоунскими, очками. — Я не сяду за тебя в тюрягу, — Цзинъи может только промычать что-то, да и то, уже талант, уже достижение. И упасть на стол, громко всхлипывая от своего горя, — выглядишь, как этот Мо Сюаньюй, когда напьется, — Лань Цзинъи старается поднять свою горемычную голову, дабы спросить, что же вообще имел молодой господин Цзинь в виду, но не успевает. Только жмурится и снова падает в стол, что аж пол содрогается, даже Цзинь Лина, мученика тренировок Пристани Лотоса и того качнуло в сторону. — У тебя с головой в порядке, не? — он произносит это на излишне громких тонах, привлекая его к столу. Если сказать честно, Цзинъи и имени-то его не знает — ну, красивый и красивый, что ещё, чтобы влюбится надо-то? — Лань Цзинъи! Мать твою, обрати уже свое внимание ни на дверь, а на меня. Из-за тебя я запачкал свои новые джинсы, а они стоят дороже, чем вся твоя одежда, мудак! — он не прекращает кричать даже, когда Цзиньъи измученно бьёт его по руке, лишь бы заткнулся. Но процесс уже необратим. Этот мальчик в клоунских очках все равно резво шагает к ним за столик, красная рубашка так и развивается на сквозняке от открытой двери этой затухлой кафешки. — Простите, — сердце Лань Цзинъи официально остановилось к чертям собачьим. Кстати об этом. В Юньмэне, ведь, обожают собак с самой древности, а людей из клана Цишань Вэнь до сих пор псами называют, даже после его возрождения. В принципе, этими двумя местами можно описать голос этого парня — гордый, строгий, как, в Цишане и заведено и какой-то больно радостный, как будто, он несколько лет прожил в Пристани Лотоса и, так же, как и Цзинь Лин выучил пару сотен местных ругательств. — Я видел вас сегодня на паре, вы сидели впереди, — Цзинь Жулань только и кивает, да временами посматривает с усмешкой на то, как глупо сутулиться Цзинъи, как прячется в капюшоне старой синей худи, — и подумал.., — сердце Лань Цзинъи явно бьётся слишком громко, толи его дыхание стало слишком тяжким, но «молодая госпожа» не упустила возможности, дабы хорошенько всыпать ему по ноге своим кроссовком, — вы знаете молодого человека, что сидел рядом со мной всю лекцию. Нет? — на лице Цзинь Лина вновь играет задорная улыбка, скорее ухмылка, как в то время, когда дядя ещё позволял ему натравить псов на Вэй Усяня. Цзинъи снова получает кроссовком в живот и еле-еле сдерживает болезненные стон, а, вместе с тем, слезы счастья от интереса этого мальчишки. — Он выронил пенал, когда убегал и я хотел передать его ему, но раз так вышло, отдам вам, — он тянется к рюкзаку за спиной и с лёгкостью вытаскивает оттуда вещичку, всю обклеенную наклейками с машинками и феечками, — возьмите. Цзинь Лин, как самый настоящий «друг», пусть сам этого слова выговорить не может, тянет ладонь, чтобы забрать это творчество соседа, но вторая рука дотягивается быстрее и выхватывает пенал, прижимая к себе. — Простите-простите, — вдруг парень взрывается жалобным стоном и отходит немного назад, прячась от гнева недоделаного ассасина в подертом капюшоне. — Эй! Парень, тебя как зовут-то? — вдруг вскрикивает Жулань, с превосходной улыбкой, что как-то никак не внушает доверия. — Оуян Цзычень, — почти истерически вскрикивает парень и выбегает из кафе, напрочь позабыв о заказе — только кеды блестят по бокам звёздочками. Цзинъи наконец может снять капюшон и спрятать пенал под худи, что он, собственно, и делает. — Слышал? — Лань Цзинъи только головой машет, словно не понимает, о чем тот, — теперь можно и перед А-Юанем хвастаться, я — теперь сваха, — и смеётся что-то в рукав, тычет пальцем в грудь ему. А Цзинъи что-то не до шуток. Вот вообще никак.