The Art of Breaking

Для Ивонн Фарлонг началась новая жизнь. Сама она, конечно, предпочла бы остаться в старой, и завершить свой земной путь под холодными камнями Мерделейна. Вместе с друзьями, врагами и предателями. Она была живой легендой, героем. Героем, который должен был трагически погибнуть в финальной битве с силами зла, чтобы занять свое место в балладах и обрести покой. То, что происходило теперь, что эльфийка называла своей «новой жизнью», казалось жестокой насмешкой богов, решивших, что потенциала в этой марионетке хватит еще на одну игру, еще на один долгий путь, с новыми боевыми товарищами, новыми целями, новой болью. Заменить осколок проклятием - и все по новой, Фарлонг, пожалуйста! Какая разница, что каждый новый шаг будет отравлен памятью о другой дороге, извилистой и неровной, оборвавшейся вместо того, чтобы довести путников до конца. Впору бы стереть все воспоминания вместе с собственным именем. Вместе с собственным существованием. - А что сказал бы Касавир? – едко ухмыляясь, спросила Ивонн-из-зеркала. В подогнанном под фигуру мужском дублете из пурпурного бархата, с аккуратно собранными в толстую косу черными волосами, без обреченности в темных глазах и следов бесконечной усталости на лице, она неумолимо напоминала о прошлом, причиняя оригиналу иррациональные страдания одним своим видом. Она поджидала бывшую Носительницу Осколка в каждой отражающей поверхности. Ивонн-из-реальности, выглядящая немногим лучше покойницы, с чужой, проклятой и изломанной душой вместо своей собственной (двести золотых, что не менее истерзанной!) теперь ненавидела зеркала. - Что жрецы Тира не ошиблись, отказавшись принимать мою паладинскую присягу, - отстраненно сказала она, отвернувшись от очередной издевательской усмешки своей… предшественницы. Девушка почти отдавала себе отчет в своем сумасшествии. Воспоминания преследовали ее и наяву, и во сне, и вскоре она уже перестала отличать, где кошмар, а где кошмарная реальность, проживая и то, и другое по-настоящему. Легче всего было переносить встречи с Рыцарем-Капитаном Крепости-на-Перекрестке. Ее она, все-таки, знала, как облупленную. Ивонн Фарлонг, вечная жертва случайностей, недолюбленный ребенок, желающий всем вокруг доказать, какая она умная, храбрая и благородная, и как хорошо разбирается со всеми своими проблемами без привлечения третьих сторон. С остальными было… болезненно. То и дело мелькала в толчее на мулсантирском рынке тонкая фигурка рыжей воровки, ловко срезавшей кошельки зазевавшихся покупателей. Буквы чужого алфавита на этикетках в алхимическом магазине иногда становились отчетливо ясными, складываясь в витиеватым почерком выведенное «Лавка Сэнда. Алхимические товары на все случаи жизни». В «Баркасе» можно было встретить следопыта, угрюмо напивавшегося в одиночестве, игнорирующего все попытки с ним заговорить и спустя мгновение оказывавшегося недоуменно глядящим на странную чужеземку рашеми. На поединках варваров из дома Ледяного Тролля из гула подбадривающих голосов вполне ясно различались запальчивые выкрики неравнодушного к дракам дворфа. Ивонн ненавидела зеркала и недавно появившуюся привычку – смаковать собственное безумие. Даже в ночных кошмарах она делала все, чтобы как можно отчетливее переживать каждый момент. Опороченный, исковерканный, слишком правдоподобный, пронизанный новым, седьмым чувством – не интуицией, но чутьем до духов, дразнящих ее с таким трудом сдерживаемый Голод даже сквозь сон... В комнату постучали. - Ты скоро? – прозвучал из-за двери глубокий голос Ганна. Он навевал мысли о страшных сказках, рассказанных во тьме ночной у дотлевающих углей походного костра. – Не похоже, что красотки-хатран отличаются огромным терпением. - Иду, - коротко ответила Ивонн, натягивая поверх рубашки тонкую мифрильную кольчугу, поверх кольчуги – немного выцветшую, несколько раз подлатанную синюю тунику Девятки. Девушка никогда и не задумывалась, почему она не расстается с тем, что в «новой жизни» впору бы посчитать бесполезным куском ткани и отдать Магде в качестве тряпки для натирания сцены. То же самое касалось рубина, отобранного у Нишки во времена стражничьего произвола, и ножа, принадлежавшего Бишопу, и, в итоге, выпившего жизнь своего хозяина. Эти трофеи вполне можно было продать во времена безденежья, но Ивонн предпочитала не расставаться с ними. Как со шрамами, неэстетичными, но говорящими своему носителю о многом. Их можно прятать с помощью театрального грима, а можно держать за голенищем сапога на всякий случай, подобрать оправу и носить под рубашкой на тонкой цепочке или каждый раз надевать поверх кольчуги и пугать мулсантирских детей Всевидящим Оком… Ивонн приладила к поясу булаву, несколько мелких кошельков и аптечку. И отправилась проживать «новую жизнь» в угоду богам, которых она теперь ненавидела не менее, чем свой моральный мазохизм и зеркала. *** Глядя на Ивонн, Сафия невольно вспоминала уроки некромантии в Академии, на которых ученики по очереди вытягивали друг из друга жизненные силы. Иногда для какого-то неудачника все оканчивалось летально, но большинство переживало такие занятия без проблем – учебные аудитории покидали резко осунувшиеся, физически и духовно истощенные дети с бледными лицами и торжественно сияющими глазами. Эльфийка же выглядела так, словно только что побывала подопытной крысой в подобных экспериментах сразу у целого класса. Акклиматизация в целом проходила тяжело. Ивонн теряла сознание стабильно раз в пару дней, плохо спала и почти ничего не ела. Сафия настойчиво заливала в нее специальное лекарство, рецепт которого оставила дочери дальновидная Нефрис, но на поправку эльфийка пока не шла. Иногда красной волшебнице казалось, что причина частых недомоганий девушки кроется не в медленно затягивающейся послеоперационной ране, не в суровом климате рашеменских земель и даже не в побочных эффектах от Проклятия Голода. Порой Ивонн вела себя немного настораживающе. То и дело выглядывала кого-то в толпе, задавала странные вопросы, говорила сама с собой слишком часто и слишком серьезно, чтобы это вписывалось в какие-то рамки. Но Сафия не собиралась лезть ей в душу. Маленькая благодарность за то, что эльфийка проявляла понимание к ее собственным… проблемам с голосами в голове. Сафия была далека от классического образа красного волшебника. А еще она иногда питала иллюзии. На самом деле Ивонн было все равно. *** Сны были отвратительны. Однообразные до ужаса, но, вместе с тем, Ганн не мог сказать, что ему скучно. Каждую ночь Ивонн оказывалась на кладбище в компании одного человека. Или эльфа. Или гнома. Один раз ей пригрезилась зеленокожая женщина, принадлежность которой к какой-либо известной расе Ганн так и не сумел установить. Всех этих людей, очевидно, объединяло то, что в прошлом Ивонн они играли какие-то роли. Не самые второстепенные, судя по реакции эльфийки на их присутствие. Она то и дело сбивчиво просила простить ее, или же, наоборот, рассыпалась в обвинениях. Редко общение выходило ровным. В своих снах Ивонн брала лопату и принималась копать с трудом поддающуюся землю старого кладбища, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание и обменяться с гостем парой фраз. Завершалось все неизменно – эльфийка помогала собеседнику залезть в образовавшуюся яму, и, заходясь в рыданиях, забрасывала его землей. После этого девушка обязательно кропила свежую могилу святой водой и с воплем просыпалась, а Сафия, трясущаяся над ней, словно мама-квочка, с озабоченно сморщенным лбом щупала ее пульс и расспрашивала о самочувствии. Ивонн вежливо благодарила и с не вызывавшей доверия улыбкой обещала, что вот-вот поправится. Мол, чувствует она это. Обманщица. Спроси кто Ганна, в чем причина непонятной болезни новоявленной Пожирательницы Духов, он с уверенностью сказал бы, что Ивонн попросту умом тронулась от нервного истощения. Зря, что ли, эти грязные рашеми любят повторять, - все болезни от нервов.