Когда погаснет неон

он, наверное, не тот кто меня поймает если буду падать

Сого узнаёт об этом первый. Разгадывает на случайном пересечении, по несвойственной мягкости шага, по мечущимся в поиске неизвестно чего глазам. По тому, как он уходит быстро к себе, нервно поправляя ворот камзола и воровато оглядываясь, будто прячется, будто ускользает прочь от света, будто совершил оплошность и попался. Сого улавливает сразу, цепляет взглядом — будто лезвие рассекает воздух — и идёт за ним следом. Хиджиката скрывается в стенах — безнадёжные прятки за дверьми без замков — сжимает-разжимает кулак и бросается к шкафу, рывком раздвигает створки и роется в вещах. Сого без приглашений ступает на порог. Молчаливо, пока что, чтобы не спугнуть, хотя смешно от одной мысли, комната не его, да, но негласно — давно его территория. Приваливается плечом к дверному косяку, наблюдает скучающе за суетливыми движениями, пробует на вкус чужое волнение — разглядывается и чувствуется даже со спины. — Ты не он, так ведь? — надрез по тишине без церемоний, прищуривается выжидающе. — Тошши, я угадал? Спина напрягается — взгляд цепляет и эту деталь, Оките известно, как оно смотрится без одежды, как оно чувствуется, когда ладони скользят по наряжённым мышцам. Он оборачивается медленно, смиренно почти — скрываться не видит больше смысла. — А ты хорошо его знаешь, верно? Улыбается так легко — ничего не пряча, без острия и горечи. Непривычно. Сого отвечает своей жалящей, изогнутой и с уголками вверх: — Лучше, чем кто-либо. От Тошши никто никогда не избавлялся. Ни бубнежа молитв над ухом монотонные часы, ни колдовских обрядов на омытой лунным светом лесной поляне — отаку-личность Хиджикаты скорее временно уснула, чем бесследно исчезла, отошла на задний план и всеми благополучно забылась. Хиджиката будто не придавал значения своей съехавшей крыше — так, вскользь и наотмашь, было и чёрт с ним, двойник наружу больше не вылезает, а значит, проклятие меча Тоширо поборол. Довыёбывался, и вот теперь — чужак разгуливает в твоём теле. — И как надолго ты его вырубил? — интересуется Сого, пока они вдвоём идут сквозь людный переулок. Нежданный сюрприз, и фокус интересный, но хочется всё-таки знать, насколько именно Тоширо временно вне зоны доступа. — Уже соскучился? — Тошши усмехается — интонация ломанная, в голос будто что-то подсыпали и подсовывают под нос, заставляя выпить залпом. — Не переживай, навсегда меня за руль не пустят. Приятно слышать. При таком раскладе можно и выгулять нежданно нагрянувшего с визитом двойника. И за Тоширо даже гордость берёт — не пускает, сопротивляется, не даёт вытеснить себя насовсем. Встречный поток людей пестрит и утягивает размеренной суетой и мешаниной голосов. Им вдвоём легко слиться и затеряться в своём повседневном — Сого вовремя сообразил им обоим переодеться, чтобы не светить униформами. — Ты серьёзно пробудился ради аниме-феста? Это отаку-чуйка или что? — Может быть, — Тошши пожимает плечом — беззаботно и невинно, мальчик-потеряшка, запутавшийся в солнечных лучах. — А ты чего со мной пошёл? Тебе же всё это неинтересно. — Ты думаешь, я узнаю о тебе и спокойно отпущу тебя шляться по городу? Нет уж, лапушка, придётся тебе потерпеть мою компанию. — Да я только с радостью. Сого хмыкает, глаз не сводит с этого клоуна, видит его насквозь, держит под незримым прицелом. Творится какой-то цирк, но Сого особо не вдумывается — с его стилем жизни уже как-то привык не удивляться. Вместо того, чтобы послать куда подальше не очень приятного старого знакомого, он ведёт Тошши на гиковскую вакханалию. Ещё и у Хиджикаты сегодня выходной, можно не бояться, что в штабе хватятся испарившегося замкома, надо же, как всё удачно совпало для высунувшего нос дурачка — баловень судьбы, не иначе. На ярмарке копошится толпа, растекается волнами от столика к столику и монотонно жужжит под попсовые хиты, смену которых сопровождает довольное хоровое улюлюканье. Сого не сказал бы, что попал в свою стихию. Да, он узнаёт почти все фандомы, с постеров там и тут смотрят знакомые лица, но у него нет такой уж прям страсти закупаться мерчем — так, парочка брелков в закромах домашнего хлама, значки и что-то плюшевое, чтобы не глядя подкладывать под голову. Тошши же в отаку-мир ныряет и гребёт взахлёб, рассекает толпу и сканирует шальным взглядом прилавки, накупает что-то по мелочи, но быстро наполняет яркий пакет в смайликах, успевает приобрести какие-то томики манги — обложку одной из них, на которой страстно обнимаются два парня в лепестках роз, Сого тактично не комментирует — спрашивает что-то у продавцов и завязывает с одним беседу, обсуждая некую сюжетную арку, и Сого только слушает безучастно и цепляет ни о чём ему не говорящие имена, потому что это аниме ему не знакомо. Как и человек перед ним — хоть и прикрывается нагло такой родной оболочкой. — Хиджиката, конечно, будет в некотором недоумении, когда не досчитается в кошельке денег, — Сого печально провожает взглядом купюру. — Подумает, что я украл. Некрасиво получится, хоть мне и ничего за это не будет. — Какие-то мерзкие у вас отношения, да? — Тошши оборачивается через плечо — весёлый такой, шуршит набитым кульком и поправляет в нём свёрнутый плакат. Сого злобно прищуривается. Уж меньше всего ему упало чьё-то ненужное мнение со стороны об их с Хиджикатой отношениях. А, ну да. Со стороны, как же. Какой же идиотский сюрреализм. — И где ты это всё хранить собрался, поехавший? — Сого выуживает из пакета какую-то статуэтку, вертит скептично в руке и кладёт обратно. — Серьёзно, ты же понимаешь, что у него ты это всё не сложишь? Он же тронется, особенно если найдёт у себя яойные додзинси. — Ну что за глупые вопросы, — Тошши листает альбом со стикерами, шелестит плёнкой и мажет своей полупьяной ухмылкой. — Всё будет храниться у тебя. — Охеревший. А какой тогда смысл вообще тебе здесь затариваться? Типа, оно у меня всё будет валяться, ты даже не для себя это покупаешь, бред. Тошши хлопает глазами задумчиво, отвлекается, повернув голову, кидается вдруг к одному из прилавков, успевает урвать какую-то очередную коллекционную фигурку в единственном экземпляре и под разочарованное нытьё каких-то малолеток пихает продавцу деньги, победно хихикает и возвращается с купленным к Сого. — Есть особый кайф именно в самих ярмарках, — боже, как же режет ухо. — Да, я покупаю мерч, чтобы он у меня хранился, но и сам процесс его покупки мне тоже нравится. То, как я ищу и нахожу нужное, будь то атрибутика по редкому фандому или же брелок из коллекционного набора, который выпускался в определённый период в честь выхода юбилейной серии. Сого слушает его откровения вполуха — так-то понимает все прелести затаривания отаку-барахлом и осуждающе кривиться не собирается, но его всё с толку сбивает несоответствие картинки и сказанного, да и сама картинка — пиксели битые, цвета напутаны и по краям помехи. — Ну и потом, я же всё-таки буду возвращаться. Сого в недоумении круглит глаза. Тошши же со спокойным видом уже направляется к маскам с кошачьими мордочками. — Опа, а вот тут поподробнее, ну-ка, — Сого цепляет его под локоть, чтобы развернулся. — В каком смысле “возвращаться”? Это что, не одноразовая твоя вылазка, ты в этом теле прописаться решил? — У меня столько же прав на это тело, сколько у Тоширо. Сого теряется с такой неожиданной смелости. Двойничок явно прошёл какие-то курсы личностного роста, пока ошивался в небытии. Добавил бы “больше, чем у тебя” — да так дерзить может только другой, который временно не на связи. Сого чувствует неприятный холодок — но озноб быстро соскальзывает, выветривается под дурашливые мотивы играющего из колонок опенинга. — Не волнуйся, я не собираюсь снова сеять хаос в Шинсенгуми, на авторитет Тоширо моё возвращение не повлияет, — Тошши отрешённо вертит на запястье зелёную плетённую фенечку — и когда только купил, Сого даже не заметил. — В этот раз я уже буду осторожнее. С твоей помощью, конечно же. — С какого перепугу я вдруг буду тебе помогать? — Сого усмехается от нелепости. — М-м-м… Потому что ты уже? Сого глупо застывает от резанувшей правды — смысла нет возражать, и не жалуйся, что ситуация дурацкая, ведь ты сам позволил ей случиться. Тошши на его заминку только фыркает, оставляет переосмыслять действительность в гордом одиночестве и ныряет обратно в гудящий поток собратьев-отаку. Сого больше не ходит за ним по пятам — присматривается больше издалека, ловит взглядом мелькающую чёрную макушку, вспоминает невольно, как потерял Хиджикату в толпе в их первый день в Эдо и хотел разныться, а потом Тоширо нашёл его сам, схватил за руку и с бурчанием потащил мимо мельтешащих смазанными пятнами лиц. Что-то мимолётное по краю сознания, и Сого снова будто в годах отсюда, остался позади и потерялся, брошенный и ненужный в чужом шумном городе — и успокаивается, лишь вновь отыскав в толпе родную макушку. Ярмарку они покидают спустя пару часов. Тошши довольно сияет, ему душу греет содержимое мешка и нацепленные со всех углов случайные знакомства — остаётся лишь надеяться, что они с наивной радостью не кинутся здороваться с Тоширо, тот от них шарахнется и будет думать наверняка, что опять подцепил каких-то сомнительных друзей в одну из своих спонтанных пьянок в баре. Сого косит взгляд, держится привычно рядом, чуть позади, чтобы по глазам било разницей в росте, отчего-то греющей, отчего-то идеальной — податься вперёд и уткнуться подбородком в плечо. — Молочный коктейль хочется, — выдаёт вдруг Тошши, щурится от назойливого солнца и склоняет голову, будто подмигивает. — Что думаешь? Сого оглядывает его недоверчиво, всё никак не определится, как ему всё-таки реагировать на это шоу метаморфоз, натыкается на расцветшие в уголках глаз лучики — и что-то тянет внутри так по-дурному, июльским рассветом и таянием сладкой ваты на языке. — Думаю, что кошелёк Хиджикаты позволит нам и такую роскошь. Предложение ему правда по душе. Это как Тоширо со своей якобы дисциплиной вдруг посреди смены выруливает к лапшичной, бросая ворчливое “это тоже часть патруля, не вякай”. Но здесь не как с Тоширо. Это перенесённый рисунок с кальки, только все линии слетели, лицо то же самое, но отражает совсем иное, мимику подправили и смягчили черты, за привычное выдают обманку и навязывают бессовестно, как будто Сого слепой и поведётся. Тошши весь на контрасте — даже коктейльную трубочку ловит ртом иначе, смотрит не прямо и остро, а будто бегло и уголком одним, и он весь будто легче, дурашливость зашкаливает и звёздочками рвётся наружу, отскакивая от зрачков, весёлая карусель с розовыми лошадками, пух одуванчиков вместо никотинового дыма нитями по ветру. Искажённое, с Хиджикатой совсем не вяжется. Но внезапно не отталкивает. К штабу они возвращаются как-то незаметно — будто домики взяли горстью в большую руку и перенесли поближе, скинули перед носом и преградили путь. Сого на всякий случай оглядывается. Не хочется кому-то попадаться на глаза, хотя этот кто-то просто увидит Хиджикату и Окиту вместе — привычную для штаба картину, привычную для города, привычную для мироздания — но лучше не надо, кто-то ведь и ляпнет потом, что Хиджикату в его выходной видели с пакетом, и вроде ничего преступного, но сам Хиджиката с ума сойдёт и сам себя будет допрашивать — что за пакет, откуда пакет, где я был, куда подевался вторник. Они топчутся на веранде с загнавшим их в угол молчанием — Сого будто перегружается, оглядывается с недоумением на оставшийся у ступенек обрывок дня, отматывает кадры с самим собой и не верит в их подлинность. — Ну что ж, — Тошши как-то растерянно прячет руки в карманы, так непривычно, когда Хиджиката не забивает паузы перекуром. — До скорого, Оки-чан? Сого морщится. Как будто Тоширо напился или унюхался чёрт знает чего и теперь по дурной башке меняет имидж, выглядит как пантомима на самого себя, отражение в кривом зеркале, которое перешагнуло раму и выбралось наружу. Но отражению надо возвращаться обратно в зазеркалье, как бы оно ни упиралось и каким бы живым ни казалось. Хиджикате нельзя пропадать надолго, а этому дурачку не стоит отсвечивать днём. Мысль, что ему не нужно вылезать вовсе, как-то даже не мелькает. Сого в ответ так же — руки в карманы, будто безразлично всё происходящее, безучастие и скука, напускное его любимое. И говорит вместо прощания: — В следующий раз появляйся ночью. Вопросов к себе масса. Почему не загнал в угол сразу, приставив катану к шее, лезвие у бьющейся вены и в глаза прицельно, требуя вернуть обратно того, кому в этом теле изначально место. Зачем заговорил, зачем потащился выгуливать, почему решил сохранить его появление в секрете. И главное — какого чёрта кинул намёк на ожидание новой встречи. Тоширо возвращается вечером, а именно просыпается после семи, щурится заспанно на вползшие в комнату предзакатные лучи и недоумевающе озирается. — Я что, проспал весь свой выходной? В нём сквозит обида — на себя и на сморивший сон, нагло выкравший у него целый свободный день. — Ну так прекрасно же, — Сого бессовестно отыгрывает беззаботность. — Выспался хоть? Тоширо трёт глаза и пожимает неопределённо плечом. Он как большой щенок, лохматый и сонный, даже умиляет, но руку откусит без предупредительных рычаний. Такого на цепь не посадишь — Сого пробовал. С Хиджикатой у них прямо завертелось — сорвалось с той самой цепи, зрело долго и хлынуло, ударило волной под горло и выбило из лёгких кислород, воздух наэлектризованный и хватается жадными глотками — мало катастрофически. Весь этот больной спектакль с пилой аукнулся Оките дурацкой простудой и по иронии ухаживающим за ним Хиджикатой. Тоширо гнетуще молчал, а у Сого в голове бился-вертелся-завывал лихорадочный бред, и ему не нужна для этого температура, он сам бред-бред-бред двадцать четыре на семь, он хватал за руку на ощупь и объяснялся бессвязно, что не мог иначе, что это вообще всё вина Хиджикаты — кто бы сомневался — ведь его не прочтёшь и откровений из него не вытянешь, вот и пришлось пойти на отчаянные меры, чтобы его разговорить, и Сого сначала развлекался, а уже потом прикинул в голове последствия, оглянулся на черту, которую пересёк и оставил далеко позади, и прошило наконец, ошпарило буквально — перегнул, заигрался, слетел с катушек под пристальное и усталое разочарование. И в ответ на бредовое задыхающееся — как выстрелом — ладонью по взмокшим волосам и губами к горячему лбу. Прощён — за всё и всегда. И с развороченными исколотыми рёбрами принят в объятия чёрной дыры. Иногда в Сого просыпается скулящее желание подкорректировать Хиджикате память и благородно стереть из неё себя. Он видит это во сне — Тоширо, смотрящий на него неузнающими глазами. И Сого смеётся, встречное недоумение фонит и ломает в нём кости одну за другой, и Сого смеётся-смеётся-смеётся и простреливает себе висок — обдолбанная эпоха хаоса и абсурда, и лучший мечник предпочитает погибать от пули. Сого думает о чём-то подобном ночью — он сам напротив себя же, целится в двойника из револьвера, пока тот покачивает остриём меча перед глазами, опускает вниз, вонзает самый кончик под кадыком и ведёт медленно вверх, с издевательской нежностью рисуя аккуратный порез. Порезом ложится тень на одеяло, шаги приближаются неторопливо, но уверенно — тоже без стеснения на чужую территорию — силуэт потёкшими чернилами и движения штрихами, и Сого на долю секунду не осознаёт подвоха. — Ну приветик, Оки-чан. Голос в темноте отдаёт инородной приторностью на языке. Сого может выставить прочь, может кинуть чем-нибудь или кинуться сам, нанести удар если не заточенным лезвием, то хотя бы с кулака. Вместо этого он поднимается с футона, одевается под прицелом изучающих глаз и выходит со своим ночным визитёром во двор. Молчанка завязывается с первых минут. Сого не знает, о чём можно заговорить с Тошши — привычное повседневное их не связывает, а излюбленные подколки и обмен остротами начинать нет причин. Неопределённость накрывает с головой и покачивается мутной гладью над макушкой, что-то среднее между неловким первым свиданием и выгуливанием пациента во дворике психбольницы. — Тебе необязательно было идти со мной, — Тошши вместо сигареты зажёвывает сорванную травинку. — Не выспишься же. Сого удивлён этим проявлением нежданной заботы. — Херня, на патруле отосплюсь, не в первый раз. — А как же дисциплина? — Вертел я её весело и беззаботно. — Выходит, жёсткие правила устава распространяются на всех, кроме тебя? — Намекаешь, что я охуел? — Намекаю, что ты для Тоширо особенный, и это настолько очевидно, что даже смешно. Сого фыркает и отворачивается. Да, он разбалованный, да, он исключение из правил, да-да-да, он неприкасаемый, и в то же время только Хиджикате и можно. Но опять же — это дело только их двоих. — Поясни мне, насколько у вас с ним всё общее, — Сого ускоряет шаг, обгоняет слегка и оборачивается. — Что насчёт воспоминаний? Они же у вас одинаковые? Ты помнишь и знаешь то же, что и он? — Не совсем, — Тошши перекатывает во рту травинку и задумчиво отводит взгляд. — Воспоминания Тоширо для меня очень смутные, будто наблюдались со стороны, а не проживались лично. Кружащие в тишине светлячки выписывают вокруг них двоих хороводы, вычерчивают зигзаги дрожащими бликами и пляшут на коже скачущими отсветами, и Тошши поднимает руку, будто пытается поймать одного, улыбается трогательным ребячеством, красивый до потерянного выдоха. — Не хочется быть всего лишь наблюдателем, знаешь ли, — огоньки вырисовывают узоры на радужке и обрамляют зрачки. — Я тоже хочу пережить. Сого стоит перед ним, как заворожённый. Засматриваться на Хиджикату для него нормально, как и для любого человека с глазами, и да, на вид перед ним Хиджиката — тот самый, на котором он зациклен годами, которого он пытался изучить до тошноты в надежде, что наскучит и наконец-то отпустит, а оно только затягивало сильнее — и это будто нажали на рестарт и обнулили, этакая отформатированная версия, но она живая сама по себе, хочет гулять и пить молочные коктейли, закупаться на ярмарках и ловить светлячков, улыбаться до отзывающихся подкожных надрывов, цепляясь за возможность бытия обречённой бабочкой-однодневкой. Что же мы наделали, господи. — Почему ты не говоришь ему обо мне? Сого прикусывает губу. Вопрос, который он безответно задаёт себе сам. — Потому что тогда он придумает способ, как от тебя избавиться. — Ох, а ты не хочешь, чтобы я уходил? — Отвали, я просто не гружу его раньше времени и жду, вдруг ты свалишь сам. — Это вряд ли. — Ну тогда пользуйся тем, что я благородно позволяю тебе гулять, пока папочка спит. — А сопровождать меня при этом обязательно? — Раз уж ты примеряешь себе чужое тело, я должен проследить, чтобы ты не наделал в нём глупостей. — Действительно ли Тоширо настолько твой, или это в тебе просто зашкаливает собственничество? Сого давится восхищённым хохотком — какой дерзкий негодяй перед ним, вы поглядите. — Действительно ли ты настолько уж дурачок или просто здорово притворялся, а мы все повелись? — Сложно сказать, солнышко, — Тошши усмехается — беззаботные огоньки едва скрывают закованные в синеву червоточины. — Я и сам себя совсем не знаю, чтобы ответить точно. Сого вдруг понимает, почему пока не пресёк эту психушку — ему интересно. По сути происходящее — это просто одна из причуд Хиджикаты, а с ним же никогда не скучно, такой уж он есть, то подбросит головоломку вроде “угадай, почему все эти годы я не запрещаю тебе приходить по ночам ко мне в комнату, хоть и знаю, что ты часто приходишь с мечом”, то свою вторую личность, с которой Сого сюрпризом для себя самого начинает нянчиться, разгадывать её и изучать по взглядам и жестам, будто они только столкнулись случайно после пережитой амнезии и теперь вылавливают друг в друге знакомые отголоски, присматриваются недоверчиво и разглядывают под новым углом. Да, Сого заинтересован, определённо. И пока ни на секунду не кажется, что он делает что-то неправильное. Тошши невзначай рассказывает про какое-то аниме о ёкаях — Сого прослушал начало и из-за чего вообще завязался рассказ, пытается нагнать сейчас и невольно обрывает зевком — для Тошши знак, что пора закругляться. Они возвращаются на веранду, побродив по двору и нарезав пару кругов вокруг пруда, останавливаются перед комнатой Сого — почему-то в этот раз провожают его, а не он. — Только чтоб точно пошёл спать, — предупреждает он Тошши, угрожающе ткнув в него пальцем. — Я всё равно узнаю, если ты уйдёшь куда-то без моего присмотра. — Боишься, что я пойду грабить банк, засветив на все камеры лицо Хиджикаты? — Увы, здесь ты не будешь первым, этот двинутый уже грабил банк до тебя и даже не скрывался. Сого не знает толком, есть ли у Тошши воспоминания об этом событии, всплывает ли оно в нём хоть как-то, проносится ли обрывочно и чем-то бредовым, Сого вообще не понимает, что творится в этой голове, когда именно Тошши заполняет её своими мыслями, о чём он думает и чем ему дышится. И что им движет в момент, когда он вдруг наклоняется и ловит губы Сого своими, впивается мимолётным порывом и отстраняется как ни в чём не бывало. — Спокойной ночи, Оки-чан, — улыбка ломанная и не к месту, запах сигарет едва уловимо, почти выветрившихся и не его. — И до встречи. Тошши уходит к себе, оставляет Сого в немом ступоре на пороге, с выстрелившим застывшим взглядом вслед, с перебитым пульсом от отпечатавшегося и въевшегося. С осознанием, что неправильное всё-таки случилось. — Я проспал как убитый, но всё равно не выспался, какого хрена. Сого смотрит на Тоширо отстранённой пеленой. Зрачками рисует по очертаниям волн сигаретного дыма и апатично лопает жвачный пузырь. — Видимо, отоспимся мы только на том свете. И протяжно зевает, но Сого сонный почти всегда и подозрений не вызывает. Подозрений не вызвало и отражение в зеркале по утру, глаза мутными блюдцами ловили отсветы лампы, пальцы отрешённо очертили контур губ, и в затылок подул взявшийся из ниоткуда сквозняк. Чем в тебе откликается отражённый ты по ту сторону зеркала, кроме желания свернуть ему шею? Раздельные смены разводят Сого с Хиджикатой на весь день. Возможность переварить — случившееся и себя, изъев и обглодав, но легче не становится, легче не станет в принципе — не в этой жизни так уж точно. Сого на патруле отправляет Хиджикате фото мелькнувших в потоке прохожих двух одинаковых бабушек — схожие прически и расцветка кимоно точь-в-точь. Тоширо в ответ присылает фото из закусочной, где за соседним столиком сидит точно такая же бабушка. Оба обмениваются шокированными эмодзи, потому что они придурки, потому что в один из вечеров они придумали всемогущую бабку, которая изобрела космос, и теперь на ней и её клонах держатся мультивселенные, и теория подтверждается, и им обоим жутко и смешно до дурноты. Сого приходит к Тоширо ночью — зазывает то ли вина, то ли липкая тревога — ложится рядом без объяснений, привычно было делать так раньше после дня грызни и обмена колкостями, а сейчас не обсуждается тем более. — Ты всё из-за бабки успокоиться не можешь? — Тоширо как-то машинально ловит сквозь пальцы русые прядки отросшей чёлки. — Пока мы остаёмся под её надзором, я наоборот спокоен, — Сого не вырывается и отрешённо рисует кончиком указательного незримые узоры у Тоширо на плече. Обмен касаниями почти ритуальный — мы здесь, ты и я, пережили день и вернулись друг к другу вот такие осязаемые и невыдуманные. И взаимная тактильность переплетала их всегда, просто осозналась как-то поздно, когда утыкания в плечи или спина к спине в тишине уже вошли в привычку, и можно было плеваться ядом весь день, а к ночи жаться друг к друг перед телевизором потрёпанными котами. И никто ни разу не задал вопрос в лоб — почему мы такие, как в нас это сочетается — потому что разговоры оголяют и вскрывают вены, и порой одному лучше просто уложить на колени голову, а второму огладить ладонью волосы — и все слова уже будут лишние. Тоширо вдруг предлагает: — Хочешь, слоника тебе сделаю? — Ох уж эти твои пошлые жаргонизмы. Хочу. — Смотри. Он приподнимается и закатывает Оките рукав до плеча, обрисовывает пальцами открывшиеся родинки, выбирает две и прищипывает между ними кожу — смотрится будто хоботок между двух глазок. — Видал? — гордится он. — У тебя слоник. Береги его. У Сого в голове творится странное — как приглушённый взрыв в неловкой тишине со сверчками. В такие моменты он и теряется в восхищении, и поражается нарушенной схеме, потому что для него вроде уже сложилось, что Тошши — дуралей, а Тоширо — серьёзный мужчина. Но потом Тоширо вдруг берёт и делает слоника, и Сого запутывается. Возможно, Тошши и Тоширо не нужно бездумно и банально делить на контрасты. Возможно, на самом деле и нет никакой второй личности, и это просто Хиджиката неминуемо свихнулся и отыгрывает другого человека, по нему палата плачет и Сого в соседней, потому что врачи отказались запирать их вдвоём. — Ну и что делать мне с таким тобой? — Сого с тяжёлым вздохом тянет Хиджикату ближе, чтобы плюхнулся на него неуклюже. — Усыпи меня, — бурчит Тоширо ему куда-то в изгиб шеи, ворочается и трётся, лохматится и растрёпанный отстраняется, будто ему всё покоя нет, устало хмурится и сливается в единое чёрное из-за волос и цвета кимоно, дикий какой-то и пантерный, не укусивший лишь чудом и талантливо притворяющийся домашним. — Вот так всегда и работает закон подлости, — жалуется он, жмурится и устало разминает шею. — Весь день хотелось спать, а сейчас, когда наконец-то ночь, уже ни черта не хочется. Сого взглядом обрисовывает его по контору в полумраке, приглушённое и линиями ломанными, как когда-то мерещилось по ночам в одиночестве, когда рядом не было, но хотелось. Истинная причина, по которой Сого начал убивать во сне клонов Хиджикаты — однажды один из них посмел его поцеловать. — В таком случае предлагаю вымотаться, — заявляет Сого деловито, цепляет Хиджикату за ворот и тянет на себя. Тоширо долго уговаривать не надо, вовлекается сразу же и охотно, подминает под себя и вжимает над головой обхваченное запястье. Оките такая картина по душе — когда склонившийся над ним Хиджиката заслоняет потолок — метафоры о солнечных затмениях и мурашки обездвиживающей россыпью — на Хиджикате так здорово зацикливается мир, и Сого в этой помешанности-одержимости-восхитительной-двинутости пребывает безвылазно, думает иногда, что он явно не здоров, не думает никогда, что сможет жить иначе. Сого надеется, что это выбьет из него всю дурь, но дуреет только сильнее, мозг слетает в отключку, пока распалённое подкожно мечется и рвётся наружу, и Сого наконец-то ни о чём не думает, вколоченный в матрас и выгибающийся до риска надломиться, бесценное и спасительное беспамятство, и только что-то смутное проносится и режется по краю, когда вдох ловит встречный выдох, и эти же губы были на его губах прошлой ночью, в эти же губы он надрывно стонет, проезжаясь царапинами по раскалённой спине, это всегда, мать его, один и тот же человек — тогда почему утром так хотелось плюнуть в собственное отражение? Сотни почему летят в потолок и без ответа разбиваются об деревянные перекладины, расшатанная картинка обретает потерянную резкость с каждым подбитым вдохом, пока Сого пытается отдышаться и ловит под веками мелькающие полумесяцы. Поворачивает медленно голову — Тоширо перехватывает взгляд, разморённый и тоже едва шевелящийся, разгорячённый и остынет не скоро, выдыхает тяжело и отставляет руку, обхватывая за плечо. Сого прижимается тут же, роняет голову на грудь и липнет, будто только что не были сросшимися, будто оттянет волной и откинет в угол или швырнёт об скалистый берег, оцарапает солью и протащит обмякшее тело по каменному дну. Тоширо засыпает первый — Окиту же не отпускают мысли. Копошащиеся и отдающие тошнотой, вцепились и впрыскивают своё травящее, перекликаются с шелестящими над ухом тенями, кишащими беспокойно в угольной темноте. Уже в полусне, вжимаясь щекой и улавливая убаюкивающий пульс, Сого чувствует, как его гладят по голове — осторожно, перебирая неторопливо пальцами пряди, усыпляя под отбивающий под виском ритм. И по краю притуманенного сознания маячит единственная мысль — кто из них двоих сейчас рядом с ним? Тошши договорённость не нарушает — не высовывается при свете дня и в ночь, когда у Хиджикаты смена. Послушный мальчик, приятно иметь с такими дело — Сого к таким не привык. Упрощённая версия Хиджикаты — без напрягов и без груза всего пережитого, верти ею как хочешь и сам хватайся за руки и кружись. Да только Сого нутром хищным чует, что Тошши прячет что-то большее за образом дурачка с розовыми барашками в голове — он всё-таки часть Хиджикаты и что-то да выкинет. Ну или же просто Сого не верит, что бывает вот так легко — без подвохов и спрятанных за спиной ножей, когда мир не дал повода быть на него злым, а глаза так отчаянно ловят под ресницы пляшущие неугомонно огоньки. Тоширо смотрит на Сого искоса, пока они мчат по вымершему на ночь переулку. — Ты какой-то чересчур задумчивый, мне стоит начать переживать? Сого усмехается — отблески фонарей разбиваются о лобовое и высвечивают их двоих, выдёргивая из прошитой скоростью темноты. — Пока у тебя есть я, ты должен переживать постоянно. И выруливает резко, поворачивая на красный — дорога всё равно пустая, а им бессовестно всё можно. Тошши попал в плохую компанию — зародился и очнулся там, где его неминуемо испортят или просто изживут. Но Сого начинает смотреть на него слегка иначе: у этого Хиджикаты за спиной нет воющего прошлого — ни своего собственного, ни поделенного с Сого на двоих — это нечто первозданное и без шрамов, это, возможно, то, чем Хиджиката мог бы быть, если бы жизнь годами не растила в нём цинизм и по венам не гоняла ртуть. Этот Хиджиката в одиннадцать лет не просыпался среди ночи, чтобы застать свой дом в огне. Не видел, как ранят его брата, и с помутневшим рассудком не кидался на бандитов и не вырезал им глаза, чтобы отомстить. Этого Хиджикату Сого не удерживал на цепи и не притворялся умирающим на его руках ради идиотской проверки чувств, этого Хиджикату Сого не затягивал к себе в свой больной мирок, потому что точно свихнётся в одиночку во мраке, если и вовсе не сдохнет. Этот Хиджиката видит в Сого не отражение своей вечной вины, не застрявший в ране осколок и не пулю в виске, что так и не прошла насквозь, а весну во всём цвету — причём свою первую. Эта версия Хиджикаты — нетравмированная, солнечная и трогательная — тоже имеет право на существование. Тоже имеет право быть любимой. Сого мычит в плечо спящему Тоширо, переворачивается на спину и считает полосы на потолке. Бессонница перевязала жгутами и растянула секунды, можно сбежать от духоты на веранду, где ещё с вечера пахнет дождём, но духота ведь не в стенах, а распускается внутри и оплетает рёбра, но зато если взвыть, то хотя бы на луну. — Не спится, Оки-чан? Сого оборачивается. Тошши моргает ему из темноты, будто из неё изначально и взялся, сплёлся из свернувшихся клубком теней и теперь не понимает, почему ему запрещают увидеть солнце. — Пойдём гулять? — предлагает Сого, сам от себя не ожидая. Тошши улыбается. Неслыханно подлый приём — улыбаться лицом Хиджикаты вот так тепло и так влюблённо. — С тобой хоть на край света, солнышко. У Тошши, конечно, примитивные представления о крае света — дурачина тащит Сого в какой-то зачуханный ночной клуб. Сого переосмысляет жизнь здесь и сейчас — у входа среди мутных группок ночных гуляк, музыка доносится приглушённым гулом, внутрь не тянет от слова совсем, по рукам мажет холодным порывом, вечернее остывшее, надо было прихватить хотя бы толстовку, чтобы не стоять сейчас и не ёжиться в одной футболке. — Один вопрос у меня к тебе, — Сого поворачивает голову и презрительно кривится. — Нахуя. — У меня не остаётся выбора, — стоящий рядом Тошши разводит руками, ещё больше сверкая оголённой грудью, откопал ещё эту припизднутую жилетку со времён своего первого пришествия, бандану и перчатки без пальцев, как будто Сого недостаточно двинулся с Хиджикаты в таком наряде в прошлый раз. — Раз я вынужден вести ночной образ жизни, то я познаю все его стороны. — В стриптиз-бар я с тобой не поеду, даже не надейся. — Да как-то и не входил в мои сегодняшние планы стриптиз, — отзывается Тошши задумчиво и — о господи — игриво подмигивает. — Ну, только если от тебя. Сого с фырканьем оторачивается от этих ужимок — он и так в футболке и в джинсах с дырявыми коленками, куда ещё вульгарнее. Ему непривычно без слоёв униформы или традиционного наряда, как будто вне этой капусты он уязвимее и чужой себе самому, а ещё странно вместо рукояти меча на рефлексе хвататься за воздух, но вряд ли бы его в этот курятник пустили с оружием, и это больше пунктик себе же — ты не вяжешься с обычной жизнью молодого парня и никогда не будешь. Сого подставляет руку, чтобы ему шлёпнули на кисть печать с эмблемой клуба для пропуска, хмыкает и проходит в накуренный тамбур, в тесноте невольно вжимается в Тошши и цепляет его как-то неосознанно под локоть, пока они протискиваются сквозь танцующую в неоне толпу. Возможно, клуб вполне себе обычный. Для кого-то даже классный, но для Сого сам концепт мимо, прикола в клубной ночной жизни он не видит и поглядывает со стороны как минимум с недоумением. Тошши останавливается под цветастыми вспышками вертящихся прожекторов, разворачивается и встаёт напротив — теперь Сого смотрит с недоумением конкретно на него. — Я не умею танцевать, — вовремя вспоминает Тошши и выглядит виновато. — И не пытайся даже, пощади мою психику, — Сого морщится, потому что за долбящей музыкой его ни черта не слышно. — Нахера мы тогда припёрлись сюда, ты идиот? — Без понятия! — перекрикивает шум Тошши, всплеснув с весёлой досадой руками, и улыбается-светится-притягивает, мальчик-ходячая дурость и мальчик-летний зной. — Но разве тебе не классно? Мы ведь делаем то, что оба ни разу ещё не делали. То, что он не мог позволить ни себе, ни тебе. Сого прокручивает в голове сказанное и усмехается явной бредовости. — Ты считаешь, что Хиджиката возомнил из себя ебучего тирана и не разрешает мне ходить в ночные клубы? Звучит как хуйня, тебе не кажется? — Мне кажется хуйнёй то, что для тебя дикость в принципе выбраться куда-то из своей норы, — Тошши наклоняется вперёд и хватает Сого за плечи. — Очнись, солнышко, ты молодой и красивый, а эти твои взрослые дяди-самураи отняли у тебя не только детство, но теперь ещё и юность! — Ты восхитительно тупой, по-твоему, я реально проябываю молодость, потому что не шляюсь по клубам? Может, мы ещё и накуримся, а то как-то скучно проходят мои годы? — У тебя стереотипы о молодёжи уровня бабки. — Ах вот значит как, ну так просвети же меня, проводник в кутёжную жизнь! — Сого уже не сдерживает почти истеричный хохоток, пытается перекричать музыку и себя самого внутреннего. — Что там за план мероприятий у невинного мальчонки, которому впервые разрешили погулять допоздна? Напиться, покурить? Отсосать кому-нибудь? — Ты кидаешься из крайности в крайность, ты такой смешной. — Не-а, знаешь, что на самом деле смешно? — Сого по швам расходится нездоровым смехом и тычет пальцем в грудь под раскрывшейся жилеткой. — Что все эти три пунктика я познавал с одним и тем же человеком. Спонсор моего грехопадения, мать его! Сого откидывает назад голову, чтобы отсмеяться в перекрёст огней, это почти как красно-синее, сигналящее и прорезающее ночные улицы, но это сирены по нему и погоня только за ним одним, глаза уже привыкли к темноте и вспышкам, пульс невольно успел подстроиться под нарастающие и оплетающие ритмы. — Оки-ча-а-ан, — Тошши обеспокоенно встряхивает его за плечи и тянет к себе, чтобы не болтал башкой взбесившимся болванчиком. — Его влияние на твою жизнь — это просто катастрофа. — Я знаю, прикинь? — Сого утыкается носом в чужую щёку, улыбается кривоватой-шальной и тянется ближе к уху. — Вся моя жизнь вертится вокруг этого ублюдка! И даже сейчас я жалуюсь на этот охуительный факт моей биографии и смотрю при этом, сука, в его лицо! Сого резко одёргивается и задирает голову к потолку, чтобы это самое лицо не видеть, и он тоже не танцует и не собирается, он застывает манекеном в центре живой толпы, затерявшийся и пригвождённый, заброшенная по ошибке ошибка, эррор на эрроре и каждый вдох с помехой, и чуждое клубное прошивает его именно этим — не слиться с толпой и не словить общую волну, а оставаться в эпицентре неподвижным и мёртвым, впитывая чужое и чужих, смотреть неотрывно на припадочный хоровод огней и резонировать, диссонировать, не сочетаться ни единой клеткой своего бракованного существа. В задранную голову долбят заведённые биты, изогнутая шея ноет, в венах отстукивает-гудит-раскаляется, и когда с неонового потолка резко глазами вниз, оцарапывая зрачками цветной дым и размытую безликую толпу, когда встречный взгляд прострелом, от синевы только кромка по краям угольной мглы, и накатывает необъяснимым и парализующим, музыка срастается в неясный гул и давит на перепонки, морзянка в висках отсылает сигналы очнуться наконец-то и вытолкнуть себя на воздух, но обхватившая и прижавшая телом к телу рука вытряхивает все сторонние позывы, и хочется прогнуться дурным и тряпичным, без опоры и без мозгов, путаться в собственных ногах и смеяться невпопад, будто словил запоздалый приход, хотя до последнего отпирался и нудел, что эта дрянь на него не действует. Сого почти усмехается, ему ведь не вскружит голову такая ерунда, честно, он даже раскрывает рот, чтобы съязвить как-нибудь в своём стиле — но слова тонут на вдохе, когда на невысказанном его затыкают поцелуем, бредовое и мимо сознания, мигающий раздробленный мир весёлым сальто вылетает за края, и Сого закрывает глаза и цепляется вслепую, немеющими пальцами по сгибу локтя и вверх, хватается за плечи и держится как за единственную оставшуюся реальность, вселенная сводит все точки и замыкается на человеке-калейдоскопе, фрагменты крутятся и не сходятся, и Сого лезет в груду осколков и режется с упоением об каждую грань. Они целуются посреди исписанной огнями раскачанной толпы — и каждому из всей этой шальной слетевшей с петель карусели на них двоих бесконечно плевать. Ночной воздух спешит полоснуть под горло прямо с порога — Сого вдыхает глубоко, наверняка до ледяной корки на лёгких, привыкает к резкой тишине после въевшегося грохота и стирает с руки печать клуба, приваливается боком к фонарному столбу, задирает подогнутую ногу и бесцельно дёргает нитки из прорези на джинсах. Тошши бродит рядом, держится в свете фонаря и грызёт прихваченную из бара коктейльную трубочку, любезно даёт Сого время очухаться и нарезает круги, покачивается с руками в карманах и пинает мелкие камушки, насвистывая что-то под нос. Сого смотрит на него и понять не может, из-за чего вообще себя изводит и вокруг чего топчется, натыкаясь на углы. Ведь перед ним по-прежнему Хиджиката — просто как будто в другом настроении, более беззаботный и более дурной. Ни подмены, ни измены, никакой катастрофы. Но здесь Сого сам себе противоречит. Определись уж тогда, кто всё-таки для тебя Тошши — всего лишь одна из граней Тоширо, открывшаяся недавно и просто ещё неизученная, или всё же пробуждённая проклятием отдельная сущность. Но лучше не обманывай сам себя и признай, что хочешь простой и больной истины — чтобы Хиджиката всегда и везде в любой своей версии, в любом своём проявлении будь то отделившаяся вторая личность, двойник из параллельных вселенных или фальшивка из снов, от которых когда-то кусал подушку чтобы все они так или иначе были повёрнуты на тебе. — Скажи, а он точно не вырвется раньше времени? Тошши застывает на очередном круге, шаги обрываются по спирали, спираль вместо пальца крутится у виска и со скрипом ввинчивается под тщетные попытки понять уже себя наконец и обрести покой в какой-нибудь беспробудной коме. Днями ранее ты говоришь себе, что невинная и дурная версия Хиджикаты тебя умиляет, она трогательная и на удивление не раздражает, очарование хрупкое и мотыльковое, любоваться и беречь. А сегодня ночью ты смотришь на это с одним единственным желанием — вот бы испортить. — Ну пока что принцип не нарушается, — Тошши с прищуром прикусывает кончик коктейльной трубочки. — Пока не сплю я, не проснётся и он. Сого отвечает рваным кивком и облизывает губы. Не проснётся, не застанет. Не разочаруется в который раз. — Значит, моя задача — не дать тебе уснуть? Тошши успевает только недоумевающе поморгать. Сого не даёт ему даже задать вопрос — хватает за руку и рывком утягивает за собой в узкую щель между домов, толкает к стене и порывисто целует. Тело вибрирует после идиотских подкожных битов, тело реагирует на тело, прижимается и плавится, мозг с реверансом уходит в отключку, потому что явно здесь лишний, здравый смысл докурил в сторонке и поехал на полной скорости вылетать с моста. Сого едет тоже — под внутренний визг сирен и под барабанный бой в ушах — когда чужие руки со знакомой силой резко разворачивают, подхватывают под бёдра и припечатывают спиной к стене, сменяя позиции и местами полюса, в лопатки упирается кирпич, а в голову — осознание, что докатился, до блядского маразма и мудачества нового уровня, а Тошши держит крепко и поцелуями спускается ниже, и Сого обхватывает его коленями, держится на весу и вцепляется в плечи обязательно до отметин, потому что не может не клеймить собой. что бы в тебе ни зародилось — побочка проклятья или запущенный диагноз психиатрии — оно всё равно неминуемо приобретёт твои черты. и расколись ты хоть на тысячи частей — все они до единой будут сходить с ума по мне. Сого отсмеивается себе самому где-то по краю оголённого высоковольтного — это всё из-за этой ебанутой жилетки, клянусь — и задыхается своими же обрывками мыслей, запрокидывает голову и выискивает лихорадочно в чернильной воронке отблеск хотя бы одной звезды, пока на нём дёрганными движениями расстёгивают ремень, пока мир рассыпается в битую мозаику и по венам разливается белый шум, и с каждой минутой детали видимого бытия ускользают, осколочная реальность бьёт затылком об стену и вышибает из звенящей башки остатки осмысленности. Сого в громкости не сдерживается, захлёбывается своим же рвущимся и растерянно мычит, когда рот вдруг зажимают ладонью и жалят шёпотом в самое ухо: — Тише, Оки-чан, а то перебудишь весь Эдо. Сого вглядывается своими мутными в такое же марево напротив, проглатывает стон и прикусывает заткнувшую его руку, оплетает-впивается сильнее и снова ведёт взглядом вверх — ни одна звезда на небе так и не показывается. На утро Тоширо застаёт Сого у себя под боком — лежит и вместо сна пялится, лежит там же, где и уснул, ситуация в целом привычная, смущать не должна. Но Тоширо всё равно смотрит на Сого так, будто того занесло в его постель какой-то шуткой мироздания, приподнимается и садится на футоне и косится как-то настороженно. Сого вопросительно поднимает бровь. — Ты чего? И смотрит невинно, не отбрасывает ни тени сомнения — а вполне мог бы сбросить кожу, оплестись вокруг шеи или свернуться клубком на груди, раз уж вполз в чужую постель змеиной бесцеремонностью. — Да так, — Тоширо как-то рассеянно отмахивается и смотрит будто мимо. — Снилась просто ересь всякая. Он случайно оглядывает свою руку и замечает след от укуса, о происхождении которого не помнит — что-то беспокойно ворочается, туманами клубится в его голове, но он не озвучивает вслух, как и осторожно притихший Сого, тоже мимолётно глянувший на отметины. Угол падения приходится на момент пересечения двух взглядов — беззвучным выстрелом, царапнувшей пулей по краю зрачка — и равен взаимному поддельному спокойствию, с которым оба молчаливо отворачиваются в разные стороны. Затылок снова цепляет призрачные сквозняки — а лучше бы словил сквозное. — И как ты только себя выносишь, Оки-чан? Сого поворачивает голову с усталым безразличием — Тошши, сменивший заснувшего Тоширо, отвечает ему подобием самодовольной ухмылки. И от кого только такого нахватался. — На кой хуй я тогда тебе сдался, если я настолько невыносимый? — Ты хочешь задать этот вопрос не мне, а ему, я прав? У Сого зубы сводит от желания откусить кое-кому башку. Долбанный двойник оказался на удивление проницательным, и снова накатывает порыв вытравить из этого тела паразитирующую болтливую дрянь. — Ты мне нравишься — вот и весь ответ, — у Тошши в глазах такая искренность плещется, такое солнце слепит, на свет которого ему запрещено выползать. — Ты мне нравишься, и я хочу смотреть с тобой аниме. — Боже, я думал, ты уже и не предложишь, — Сого лениво выкатывается из футона. — Понять всё не мог, что ж ты за отаку такой, что зовёшь меня в ночные клубы, а не задротить. Тошши с хыканьем поднимается с постели и идёт к шкафу, где у Хиджикаты вместо двух-трёх дисков теперь уже лежит целая стопка — одна надежда, что Тоширо, привыкший жить в хаосе, на мистический прирост аниме в его вещах не обратит внимания. Сого из своей комнаты притаскивает чипсы — неделю назад они с Тоширо случайно выиграли сразу тридцать пачек, ввязавшись в спортивную эстафету в честь открытия нового супермаркета — плюхается обратно на футон и ждёт зрелищ, позволяя Тошши выбрать аниме для их спонтанной ночной развлекательной программы. Тошши включает что-то про огромных боевых роботов, и Сого давит смешок — у Тоширо к меха-аниме особая неприязнь, что-то вроде аллергии, и сейчас вселенная без его ведома выделывает над ним очередным шутку. У Тошши глаза загораются восторгом на первых секундах опенинга. Сого бросает скучающие взгляды на экран и раскрывает пачку. — А ему нравится вообще аниме? — зачем-то спрашивает Тошши. — Сложно понять, — Сого закидывает в рот две чипсины и стряхивает с одеяла просыпавшиеся крошки. — Он критикует всё подряд и придирается к поведению персонажей, он бесится с нелогичных развязок — наверное, живя в такой абсурдной повседневности, он хочет видеть логичность и осмысленность хотя бы в выдуманных вселенных. Но при всём своём бурчании он всё равно проникается сюжетом и может даже прослезиться. Не знаю, сложный он, я бы сказал, что Хиджиката больше по дорамам, но он и там всё обсирает, короче это про все его интересы можно сказать — любит, но осуждает. Тошши косится на Сого задумчиво и со смесью сочувствия. — Не думал написать про Тоширо научное эссе? — Что, многовато треплюсь о нём? Но ты ж сам попросил, — Сого намёк улавливает и затыкается, потому что да, говорить о Хиджикате он может часами, будь то выдуманные сплетни, насмешки уровня пятилетки или же неприкрытое восхищение — помешанность слишком очевидна и не поддаётся излечению, да Оките оно и не нужно. Комната мигает отброшенными с экрана всполохами, что-то взрывается в каких-то безумных эпичных перестрелках, в которых Сого успел потерять смысл, пока провалился в раздумья и залип на тёмную стену. — Ты не смотришь, — бурчит Тошши с упрёком. — Я мечник, учитывая мой образ жизни, постановочные сцены битв так или иначе покажутся мне скучными. — Но они сражаются не на мечах, а перестреливаются из бластеров! — И что? А я стреляю из базуки. — Не пытайся быть круче аниме. — Но если так и есть? Тошши недовольно цокает. Сого перед ним даже неловко, но не его вина, что его жизнь переплёвывает все чокнутые сценарии, автору которого адекватные люди покрутили бы у виска. Тошши дуться некогда — он целиком погружён в действо в телевизоре, даже чипсы почти не ест. Тошши смотрит аниме слишком правильно, слишком восторженно, чуть ли не повизгивая. Тоширо бы давно уже набурчал комментариев до головной боли и насмешил бы до колик в боку, и Сого бы оплёл его всеми конечностями, прыскал бы в плечо и щипал бы за каждый рушащий атмосферу каламбур. Сого досматривает вторую серию и досадно вздыхает — с Тошши настолько не то, что хочется с тоскливым хныканьем уткнуться лицом в матрас и задохнуться. — Что будешь дальше делать? — спрашивает он, пока на экране зарёванный герой пытается растормошить своего раненого бездыханного товарища. — Я про твои вылазки. Зачем это всё? — Предлагаешь заменить мне Тоширо навсегда? — Ага, разбежался, как будто я не знаю, что у тебя кишка тонка, — Сого фыркает и игнорирует мелькнувший обозлённый прищур. — Я о том, что у твоих пробуждений должен быть смысл. Ну и как у существования в целом. — Много ли смысла в твоём существовании? — Грубо, — Сого дует губы, наигранно оскорбившись. — Ладно, согласен, тема тупая, и в моём существовании мы найдём больше вреда, чем пользы, так что не будем даже начинать анализ. Но с тобой же иначе? Ты появляешься просто так или ради чего-то? — Не ради чего, а кого. Сого настороженно оборачивается. Тошши вглядывается в него слишком пристально, слишком глубоко и опасно для осевшей над ними темноты, нашёл иллюзорный космос в пределах радужки или просто уже не знает, как ещё намекнуть, как заставить видеть именно его и хоть немного воспринимать абсурдный факт его существования всерьёз. — Ты не смотришь, — поддевает его теперь Сого в ответку. — Ага, — кивает Тошши, слегка придвинувшись. Сого его замысел разгадывает быстро — не такая уж и головоломка — перекатывается на другой бок, сбегает так очевидно и под крики визгливой героини с экрана, откидывает одеяло и выбирается из постели — засыпать при Тошши ему не хочется. — Бросаешь меня? — окликают его обиженно. — Мои недосыпы скоро начнут вызывать подозрение, — Сого направляется к дверям, уже у самого порога останавливается и оглядывается через плечо. — Верни мне его к утру. Сого не знает, зачем напоминает. Не знает, почему Тошши молчит так, будто и правда сомневался. И в комнате как-то душно — то ли всегда было, то ли убавили кислород только сейчас. Сого выскальзывает в тёмный коридор и возвращается к себе, надеясь отключиться сразу же, как неутихающая голова коснётся подушки. Сого не понимает, какого чёрта они опять забыли в клубе. У него в последнее время мозг будто постоянно в спящем режиме, что-то странное случается, вспоминается позже как обрывки сна, не воспринимается толком и забрасывается подальше, чтобы не обдумывать. Клубы ему по-прежнему не нравятся ни атмосферой, ни музыкой, он всё так же держится в стороне, только в этот раз не в гуще толпы, а у барной стойки сидит на высоком стуле, потому что хотя бы высокие стулья прикольные, а ещё прикольные коктейли, они цветные и сладкие до ужаса, что аж горло першит от каждого глубокого глотка. Если повспоминать, то Сого никогда не пил вне стен штаба, как и никогда не пил в одиночку, и поэтому он сам себе — в клубе среди ночи и со стаканом в руке — кажется чем-то нелепым и сюрреалистичным. Но он ведь не один сейчас, правильно? Тошши будто считывает его мысли — и о сомнительности происходящего, и о чувстве брошенности — и выплывает из толпы, где то ли постигал танцевальный навык, то ли кого-то кадрил — Сого не следил, но за второе разбил бы лицо — садится на стул рядом, кладёт руку на колено и будто невзначай оглаживает до бедра. — А знаешь, что самое классное во всём этом? — улыбается он загадочно и наклоняется ближе, чтобы музыка не заглушала слова. — Неон. И это момент, когда Сого будто током прошибает, простреливает не в висок, а рядом, но задевает разорвавшейся пулей, потому что — не он. Это же так очевидно, господи блять боже, над чем тут вообще ломать голову? Что он там себе выдумал? Хиджикату без заморочек, Хиджикату-простачка и Хиджикату без тягот прошлого? А нужен ли ему такой? Тошши — не тот, по кому кроет годами, это не он, в которого складывалась темнота душной комнаты, не он, в чью спину смотришь и боишься, что однажды не догонишь, не он, в чьё плечо утыкаешься лбом и изнутри крошишься, когда в ответ в волосы зарываются пальцы, и это надёжнее оберега и крепче любых цепей. И не он тот, кого себе хочется — хочется того жёсткого, со всеми своими порезами от него и со всем вместе пережитым, того, с кем не страшно по краю, с кем оступиться и лететь с обрыва в обнимку. Того, кто не задаёт вопросов, когда ночью нахально влезаешь под одеяло, того, кто молча обнимает и притягивает к себе с какой-то воющей обречённостью, того, кто упрямо делает вид, что не привязывается и не дорожит, а потом теряет рассудок от одной лишь мысли, что ты вот-вот умрёшь на его руках. Сого хочет иногда стереть грёбаную пилу из их общей памяти — и за неё же и держится так отчаянно, как за одно из самых извращённых и отбитых признаний, до которого только можно додуматься, но неоспоримого и искреннего, и главный вывод остался на обоих отпечатком выжженным — я дойду до крайности, лишь бы узнать твои настоящие чувства, а ты эту крайность пересечёшь, лишь бы донести меня к свету невредимым. Тянется ли это из прошлых жизней или же пришлось на одну лишь эту, и были ли они изначально друг другу наказанием или всё же спасением, но комбинация точно неизменна и нерушима, и ты никого и никогда не будешь вот так же и настолько — и никто и никогда не будет тебя вот так же в ответ. Осознание будто срывается с потолка и бултыхается в подрагивающий в руке стакан, а Тошши сидит рядом и ничего не подозревает, покачивается в такт музыке и на чужом сгибе локтя выводит пальцем змеек. — Пойдём танцевать? — Я же тебе говорил, что не хочу, — огрызается Сого и натыкается на растерянный взгляд, но только теперь он уже не откликается на это каким-то дурацким умилением, его тошнит почти, его всё это бесит-бесит-бесит. Тошши хмурится, что-то там перебирая в своей-не своей голове, и в итоге уходит — конечно, это же Тошши, а не Тоширо, ему до припадков Сого дела нет, и разгребать его бардак он не будет. Сого понимает, что с ним сейчас не Тоширо, но картинка слишком травмирующая — Хиджиката, который уходит, Хиджиката, которому плевать. Сого и сам не помнит, где этот клубок берёт начало. В своё благородство он уже не верит — так и скажи, что развлекался, игрался, экспериментировал, как угодно называй, но не притворяйся, что хотел как лучше — у тебя всё равно никогда не получается. Ему впервые за время этой чехарды с раздвоением становится страшно, что волшебный переключатель однажды сломается, и Тоширо перестанет возвращаться, и всегда будет только Тошши, дурацкий и чужой Тошши, которому плевать на Сого, и если уж разбираться, то на Сого, наверное, плевать вообще всем, но почему-то он решил, что не плевать хотя бы Хиджикате, ведь именно это ему и показал драмкружок с пилой, но от Сого ведь так легко устать, в нём разочаровываешься раз за разом и не добиваешь просто из жалости, и это бредовые выводы, бредовое нарастает под музыку, что ускоряется и вбивается в подкорку отбойным молотком, бредовое мешается с неоном и бьётся о стенки стакана, бредовый коктейль из оранжевой жижи и самоненависти, который Сого глушит по глоткам, обжигает горло и жмурится, пряча пожар под веками, не замечает, как заказывает второй, не замечает, как на втором перед глазами уже пляшет муть, голова чугунная, голову бы под ледяную воду, голову бы под меч, чтобы уже не мучила, не ныла, не думала-не думала-не думала без конца изводящую невыносимую хуйню. И хуйню ты творишь последние дни — или жизнь, если быть точнее — ну и когда ты уже наиграешься? Когда Сого слезает с барного стула, пространство сдаёт в бок, и приходится вцепиться рукой в стойку, пока мир выделывает задорный кувырок, будто огромная рука перевернула и встряхнула стеклянный шар, внутри которого все они огромной кучей копошились и болтались вместе с блёстками и мусором. Возможно, бармен постарался и намешал ему чего-то куда покрепче, чем то, что указывалось в списке ингредиентов коктейля. Или же просто Сого много выёбывается и не признаёт, что его развозит моментально, и с алкоголем ему если и пересекаться, то только под строгим надзором. Или же это Тошши подговорил бармена споить для него пацана, чтобы точно был для всего готовым — с чего Сого вообще взял, что может ему доверять? Кто это такой и с кем ты проводишь эти странные ночи, солнышко? Сого отцепляется от стойки, мысленно себя материт и оборачивается — Тошши разглядывает его с нескрываемым любопытством, сбоящий и немного слетевший с контроля Сого явно выглядит для него занимательной диковинкой. — Пойдём уже отсюда, м? — предлагает он, склоняясь над лицом и поддерживая под спину — кривая пародия на надёжность Тоширо, аж смешно смотреть. Сого вдруг понимает, в чём важная деталь пьянок в штабе — он напивается под присмотром своих и в безопасности, и не нужно возвращаться домой, когда он дома и так, лишь добраться бы до постели — на своих покачивающихся или верхом на кое-чьей спине, и несут либо молча, либо с неизменным бурчанием — родным до скулежа. Есть разница, с кем делить бессознательность, беспамятность и уязвимость. И есть разница, когда ты падаешь, и тебя ловят и отводят от края — а когда ловят, чтобы продержать ради забавы над пропастью и с улыбкой разжать руку. Вот ведь какой поворот — глупым мальчиком всё это время был только ты. Они заваливаются в какой-то мотель на отшибе — Сого дорогу сюда вообще не помнит, они вроде поймали такси, Тошши любезно впихнул его в машину и позволил дремать на своём плече, а сейчас слегка дрожащей рукой проворачивает ключ в замке их номера. Сого не понимает, из-за чего эта трясучка, от нетерпения или хрен его знает вообще, он не улавливает и не въезжает, прижимается виском к дверному косяку и взглядом пытается утихомирить расплывающиеся чёрточки на обшарпанной двери. Тошши наконец-то расправляется с замком, хватает Сого за руку и заталкивает в номер, защёлкивает дверь и включает тусклую лампочку. Сого только упирается спиной в стену, чтобы перед глазами прекратило плыть от резких разворотов, как его снова цепляют под локоть и тащат в комнату, ведут силой, неуклюжего и запинающегося, и толкают на кровать. Сого падает спиной на жёсткий матрас, кровать под ним тут же отзывается отвратительным скрипом — боже, они действительно притащились в какой-то загаженный траходром, докатился — в самой комнате темно, только из коридора тянется оставленный свет, который загораживает Тошши, забираясь на скрипучее убожество, наспех раздеваясь по пояс и нависая сверху угрожающей тенью. — Ты с ума меня сводишь, ты в курсе? — в глазах шьётся что-то тёмное и дикое, нечто похожее бывает у Тоширо, и у него оно завораживает, но никогда не пугает. — Такой красивый, как мальчик мечты из яойной манги, но гораздо лучше. Сого морщится от услышанного и от укуса в шею, цепляет в расшатанном полумраке взгляд, затянутый чужой пеленой, и прокусывает изнутри щёку наверняка до крови, и тошнит от выпитого, от скользнувшей под футболку руки, от разрывающей неправильности, которая накрыла почему-то только сейчас, и в голову бьёт сигнальное и истеричное не он не он не он не он. Сого резко отталкивает Тошши, откатывается в сторону и садится на край, вцепившись в смятое вафельное покрывало. — Прекрати, — шипит он, одёргивая непослушными руками футболку. — Завязывай уже с этим, серьёзно. Тошши сбит с толку снова и снова, у него по виду в голове шарик от пинг-понга скачет от стенки к стенке, он вроде и пытается вовлечься в этот задорный квест по разгадыванию Сого, но занятие это его явно утомляет. — Но ведь именно ты это начал. — Значит, я и должен это закончить. Тошши мрачнеет — ответ его явно не устраивает. — Оки-ча-ан, — растянутые гласные подслащают голос, но не скрывают разочарование. — Я не он. Я твои скачки придури терпеть не буду. Сого переглядывается поражённо с пустотой, не выдерживает и прыскает — уже нервное, уже не удивляется. — Охуел, да кто ты такой вообще? Не многовато ли ты о себе возомнил, вякая из чужого тела? — Я тебе уже говорил — у меня есть право на это тело. И на твоё тоже. — А нахуй не сходишь? Я тебе чё, бонусом прилагаюсь? — Ну тебе же всё равно плевать, с кем из нас спать, разве не так? Сого опять чувствует это — холодное по спине и липкое, мерзкое и въевшееся, не смыть ничем, только сдирать напрочь кожу. Его точно стошнит, он будет выхаркивать свои же лёгкие и сипло смеяться, пока о рёбра не порежется последний выдох. — Нет, — Сого натягивает ворот футболки под горло, любой оголённый участок кожи сейчас горит и ноет, как открытая мишень. — Вообще ни разу не плевать. И не думай даже, что можешь хоть как-то себя с ним сравнивать. Тебе до него как до параллельной вселенной и обратно. — О, да что ты? — Тошши хлопает себя по колену — весь какой-то дёрганный и наэлектризованный, будто его зарядами прошивает по всему телу. — То есть всё-таки для тебя есть разница? Ты позволишь мне существовать в зависимости от того, насколько я тебя развлеку? И я уже просрал, судя по всему? Сого усмехается и пожимает плечом — угадал, подловил, умница. И он не знает, зачем дразнит Тошши — с Тоширо ещё понятно, с Тоширо ещё есть смысл. Он знает, как Тоширо может — ответить дерзко и остро, отбить фразу фразой, перехватить запястье и припечатать глазами в глаза так, что колени предательски дрогнут, но при этом он никогда не перейдёт черту, хотя он может, боже, конечно же он может. У Тошши нет причин срываться, Тошши вообще простенький, а это ведь и была изначальная фишка — но вот он заявляет, что терпеть Сого он не будет, и тут бы насторожиться, тут бы задуматься впервые, на что он вообще способен, и он ревнует, так очевидно и так по-глупому, и он точно злится, не на шутку и наверняка впервые в жизни. Это мог бы быть очень хороший мальчик — если бы с ним не случился ты. — Ну конечно, тебе же нужен он, — Тошши склоняет голову к плечу и перехватывает себя поперёк, будто переламывается, и улыбается как-то нездорово и одним уголком. — Он, который лучше, который не чмошник, как я, который жёстче, не так ли? Тошши вдруг кидается на Сого — тот не ожидает и не уворачивается, все отточенные инстинкты сносит одним секундным порывом — роняет снова спиной на кровать, нависает, грубо разведя коленом ноги, и пережимает рукой горло. — Достаточно жёстко для тебя, м? Чего молчишь, Оки-чан? Ты же у нас такой громкий, не стесняйся, ну же. Сого таращит глаза и растерянно сглатывает — кадык упирается в прижатую ладонь, вдох проталкивается, но раскалывается на полпути. — Это… — хрипит он, пытаясь разжать стальную хватку чужих пальцев. — Не так работает… Идиота ты кусок. — А как тогда?! — вскрик отдаёт звоном в тонкие стены, и обхватившая горло рука сильнее вжимает Сого затылком в матрас. — Ты хочешь пускающего на тебя слюни дурачка или презрительно на тебя кривящегося отморозка? Или ты хочешь нас обоих сразу? М, Оки-чан, признавайся, снилось что-нибудь подобное? Сого хочет ответить, но давится очередным хрипом, когда Тошши добавляет вторую руку, вот-вот дёрнет вбок и свернёт ему шею. Есть чего бояться, ведь без разницы, Тошши или Тоширо — физическая сила у них одна, и это та самая сила, которая никогда не применялась против него, как бы Сого ни бесил, как бы Сого ни нарывался, и вот сейчас она вырвется и отыграется, потому что перед Сого не он — не его Тоширо, который обычно сдерживается, который укрощает сам себя, который просто, в конце концов, его любит. Вот и вся истина, очевидная и понятная, как воздух — которого сейчас так катастрофически не хватает. — Ты поделил нас на чёрное и белое и выбирал, кто лучше разбавит твою скуку, тебе плевать на всех и всё, кроме своего раздутого эго, — Тошши срывается, уносится прям не на шутку, впивается взглядом и хваткой в смеси обиды и ярости. — Ты привык, что Тоширо ни черта никогда тебе не сделает — что просто долбоебизм с его стороны, как я считаю — и теперь смотришь на меня в ужасе и понять не можешь, как это так ты умудрился просчитать мои действия, и именно я из нас двоих оказался непредсказуемым, именно меня ты боишься и меня ты готов слушаться, — руки пережимают очередной глоток в поиске кислорода, и у Сого в глазах рябит от роя чёрных мошек, пока тело сводит подкожный белый шум. — Ты не понимаешь, что я сильнее? Что именно я в итоге буду решать, когда удобнее Тоширо появляться на свет, если я вообще разрешу ему высовываться? Не вздумай недооценивать меня — я тоже чего-то стою, и пусть я не лучше него — но я тоже хочу остаться!!! Сого задыхается и больше не пытается отбиться — от усталости, от неравенства сил, от накатившего ступора и внезапного апатичного нежелания бороться за свою жизнь — темнота плывёт, двоятся и тают очертания склонившегося над ним тела, дрожит помехами контур ключиц и секунды дробятся в черноте глаз, разогнавшийся перед обрывом пульс мечется в поисках перекрытого недосягаемого кислорода. И мир уже ускользает и почти гаснет окончательно, как вдруг хватка на горле слабеет, и Сого видит мутно, уже на грани отключки, как Тошши заезжает сам себе кулаком по лицу — весёлое зрелище, но Сого не до смеха и даже не до вдоха. Комната скручивается в воронку, распадается на поплывшие пиксели и подскакивает незримой волной по макушку, но от падения в чёрные воды спасают в последний момент. — Эй, Сого, ты слышишь меня? Дыши, смотри на меня и дыши. Сого вдыхает судорожно во всё горло, заходится кашлем и приподнимается на локтях, хватается за склонившееся над ним спасительное осязаемое, чтобы не упасть снова. — Тихо, чш-ш,ш, всё хорошо, ты только дыши, — настойчивое над ухом, пока видимость возвращается дёрганными штрихами. — Я здесь, слышишь? Я здесь. Сого впивается до онемевших пальцев и смотрит в глаза, как и просят — Тоширо держит его так крепко, будто секундами ранее выдернул из шторма, не дав захлебнуться в жалящей соли и пене, смотрит неотрывно, зрачки в зрачки и медленный вдох на три расшатанных, дожидается, пока Сого откашляется и успокоится, кладёт его осторожно на кровать и отстраняется. Сого роняет голову набок, проезжаясь щекой по жёсткому покрывалу и жмурясь от занывшей шеи, разлепляет глаза и выцепляет очертания из темноты, постепенно перестающей расползаться вспыхивающими пятнами. Тоширо садится рядом, вспарывает полумрак щёлкнувшей зажигалкой и привычно закуривает, выдыхает сплетённый с гнетущим молчанием дым, смотрит искоса и царапает тишину хрипотцой: — Поговорим? Сого кутается в дым — преследующий и спасающий, за годы въевшийся подкожно, не его выдох становится вдохом и оседает на оплетённых хедерой рёбрах. Сого разглядывает чужой потолок — длинная трещина тянется от стены к стене и вырисовывается в свете проскользнувших за окнами фар — свой же изучил вдоль и поперёк, дождаться не мог, когда он уже обвалится ему на голову, глаза жгло от бессонницы, и Сого надевал маску, сбегал и прятался, и в темноте метались всполохами образы, а сон так и не приходил. — Я знал, — Сого вздрагивает от резанувшего низкого голоса. — Начал догадываться, что моя вторая личность опять хулиганит и выползает погулять, — Тоширо улыбается — будто щёлочью обожгло приподнятые уголки губ. — Спасибо, что присматривал за ним, так трогательно с твоей стороны. Сого сглатывает будто горсть гвоздей — в голосе Хиджикаты больше горечи, чем сарказма. — Твоя вторая личность пыталась меня придушить — какое-то твоё скрытое желание? Типа, он попытался сделать то, что на самом деле хочется сделать тебе? — Мы с тобой, конечно, те ещё уёбки отбитые порой, но мы точно не пытаемся друг друга убить, ты же в курсе? Сого усмехается, тяжело поднимается и садится напротив Тоширо — тот опускает взгляд и тушит окурок в стащенную с прикроватной тумбочки треснувшую пепельницу. — Ты… — Сого устало морщится на мигающую через просвечивающие шторы диодную вывеску. — А как ты вообще выявил, что твоя шиза вернулась? — Ну хотя бы по тому факту, что со мной на улице стали здороваться какие-то левые отаку, — Хиджиката, только что докурив, сразу достаёт вторую. — Серьёзно, я пойму, если ко мне полезут обниматься бомжи, но отаку? Слишком очевидный тревожный звоночек. Сого задумчиво потирает предплечье — ноет неприятно после грубых коридорных хватаний и тасканий до кровати. — Так и что же, ты реально понял, но ничего не предпринял? Не похоже на тебя. — Скажем так, я не сразу понял, нужно ли мне вообще вмешиваться. Вроде как я решил не отсвечивать и, не знаю… Позволял ему выходить наружу? — Это вежливость или маразм? — Я просто подумал в какой-то момент, что тебе будет с ним лучше. Окита не совсем уверен, что не ослышался. Пытается припомнить, не прикладывали ли его сегодня об стену головой — или Хиджикату, что вероятнее. А ещё хочется с суровым вздохом попросить сигарету — говорят, успокаивает, но по Хиджикате не скажешь. — Даже не знаю сейчас, кто из нас с тобой больше еблан, честно. Хиджиката пожимает плечом — какие уж есть, родной. Сого вечно забывает эту деталь — у Тоширо бардак в голове не уступает его дебрям, он о себе тоже не лучшего мнения, метафорично обвесился кричащей жёлтой лентой с надписью “не подходи”, да только Сого под эту ленту лезет и лезет, жмётся и заматывается на пару, чтобы вместе сплестись в ядовитый клубок и никого к себе не подпускать. И такой вот у Хиджикаты гениальный приём — иногда оставлять во благо. Однажды Сого придётся смотреть на удаляющуюся спину, стеклянным взглядом вслед и проглоченным окликом, оцарапывающей горло мольбой развернуться и остаться, и ломаться из-за Тоширо у него получится завораживающе красиво — вот бы не вошло в привычку. — Если вкратце, то поначалу во мне сыграло благородство, — Хиджиката с затяжки срывается в смешок. — Но потом я подумал, что не собираюсь я, блять, ни с кем тебя делить, охуели что ли там? Сого прикусывает губу, чтобы сдержать разъезжающуюся улыбку. Хочется качнуться вперёд, уронить голову на плечо и прирасти, впиться до отчаянных царапин и вогнаться под кожу. — Мы, получается, такие мерзкие собственники оба? — Вообще запущенные случаи. — Мы охренеть как друг на друге зациклены, ты вдумайся и осознай, прям нездоровая хуйня творится здесь. — Нормальная хуйня, мне нравится. — А что скажешь про мои сны с гаремом из твоих клонов? — Сочувствую. А мне вот страшно представлять тебя не в одном экземпляре. — Если ты умрёшь раньше меня, я убью себя, просто заметочка тебе на будущее. Сого заявляет это обыденно, без намёка на шутку, не моргнув даже. Вот такое тебе откровение в лицо, получи и распишись — и Хиджиката принимает, помечает где-то там себе в голове жить вечно, раз уж несёт ответственность сразу за двоих. — Правильно ли я понимаю, что ты мог вернуться в любой момент, но страдал хуетой и держался в сторонке? — продолжает допытываться Сого. — Неправильно. Когда он занимал моё место, я на это никак не мог повлиять. Сегодня первый раз, когда я ему противостоял. Ну, знаешь ли, была причина. Сого опускает голову, неловко трёт горящую отметинами шею и чувствует себя каким-то по-дурацки беззащитным в этих чужих и унылых стенах. — Он хороший мальчик на самом деле, — говорит он без усмешки и подсохшими губами через силу улыбается. — Просто хорошие мальчики со мной долго не протянут. Тоширо подносит руку и касается отметин, оглаживает пальцами невесомо и считывает кончиками, виновато и излечивающе, не глядя в глаза, только на выкрашенную тенями кожу, на которой россыпью расцветут синяки. — Прости, — бросают они одновременно и как-то неловко для перетянутой до судорог тишины. Сого с недоумением прищуривается. — Ты-то за что извиняешься? — Ну всё-таки мои руки это сделали, — мрачно признаёт Тоширо, пальцами соскальзывая с шеи за ухо. — Но твои же руки это и остановили, — Сого ведёт плечом от промчавшейся череды мурашек, невольно льнёт к успокаивающему касанию и лезет гладиться провинившимся котом. — Получается, ты действительно торчал в запасе, когда вместо тебя был он? И не знаешь, что происходило без тебя? — Пусть останется твоим секретом, я разрешаю, — Тоширо сантиметры между ними топит в дыму, туман стелется по берегу зрачка, омытого послештормовой синевой. — Ну или будет твоей новой причиной бессонных ворочаний. Если станет совсем хреново, придёшь ночевать ко мне. Отработанная уже схема как бы. Сого молчит, пережав себя скрещенными руками и теребя край футболки. У благородства Хиджикаты эффект совсем не спасительный — по ощущениям пулей дробит рёбра, но перед выстрелом порывисто притянули и поцеловали в лоб. — Обещаю, что разберусь с ним, — Тоширо отворачивается и стряхивает пепел — Сого как в трансе засматривается на движения пальцев и на слетевшую в труху искорку. — Я найду способ от него избавиться. Придётся ли мне с ним договориться или же избить самого себя и измолотить в мясо собственное лицо — плевать. Я не позволю этому ублюдку приблизиться к тебе и притронуться. И сам я от тебя больше никуда не денусь. Сого прям заслушивается — записать бы и не снимать с повтора, хоть слова и не воспринимаются, как что-то обращённое именно к нему. В этом они с Тоширо восхитительно похожи — собственная значимость и осознание нужности кому-то кажутся извращённой шуткой. Шуткой кажется и последняя череда дней и ночей — реальностью болит только воспалённое чувство вины. — Я знаю, что после случившегося ты тоже будешь ворочаться по ночам, — Сого кладёт руку Хиджикате на плечо, опираясь и тайно боясь снова упустить. — Поэтому скажу тебе самую важную вещь, и чтобы из всех мыслей только она засела в твоей голове, — тянется ближе и замирает у самых губ. — Мне нужен не он. Целует в уголок, припечатывается щемяще, что самому под рёбра отдаёт покалыванием, отстраняется от лица и кладёт на плечо голову, только теперь по-настоящему успокаиваясь. Удивительная тишина для подобных мест с картонными стенами, но ни с одной стороны не доносится ни звука, иллюзия вымершей реальности спасает как никогда. Сого наблюдает сонно, как мерцающим огоньком дотлевает над пепельницей сигарета, и почти сжимается в комок, когда вторая рука его обнимает и притягивает к себе, прижимая и укладывая поудобнее. Затянутый в петлю мир укрывает беззвучием, и остаются только двое, и лишнего и чужого — ничего и никого.