Торг с Небесами

      Еще долго после событий в храме Лань Чжань просыпался в четыре утра — за час до привычного. Именно это время отдохнувшая душа выбрала для возвращения в расслабленное сном тело, раз за разом показывая картину, которая, выражаясь языком поэтов, была мучительно прекрасной. Прекрасной в своем совершенстве, гармонии, красках, запахах. Нежности, чувствах, сбивающегося с ритма пульса. И мучительной от страха, что однажды он вновь окажется в водовороте глухой страшной тоски времени без Вэй Ина.       Лань Чжань приподнимался на локте и смотрел.       Он не одинок.       Ранний свет прокрадывался в цзинши, прозрачным лучом заползал на постель, смешливо цеплялся за тонкое запястье, острую ключицу, прыгал на лицо, задевая скулу, ресницы.       Лань Чжань вел рукой вслед за ним, не прикасаясь, — не разбудить, и вспоминал, как…       …Юный строптивый воспитанник клана Цзян перевернул в Гусу порядок за несколько месяцев с ног на голову, щедро пометил своей улыбкой все уголки Облачных Глубин, параллельно изжарив ею зажатого Лань Чжаня до состояния головешки.       …Распаленный Вэй Ин бормотал «хочу», «возьми все», «не отпускай», вызывая у Лань Чжаня дикое желание перелить себя в него до последней капли, до последнего вздоха, мысли. Срастись, сплестись, и — неразрывно в любых перерождениях.       …Поникший, вздрагивающий Вэй Ин прятал мокрое лицо в его ладони, шептал: «Шрамы, тебе было так больно, мне больно за тебя, как мог… я мог… прости…», а Лань Чжань, закрывая того своим распахнутым ханьфу, хаотично целовал виски и перебивал: «Не надо, я поздно поверил, все заслужил, не плачь, прошло, прошло…».       О Безночном городе, горе, Вэнях не вспоминал никогда. Для Вэй Ина они — пытка раскаленными иголками. Поэтому — табу.       Иногда думал о том, сколькому научился от него за… Да за все время. И то прошлое, и это настоящее.       Спать на боку и животе.       Бегать.       Хватать руками фрукты, слизывая с пальцев сок, и залезать ими, перепачканными, в сладкий смеющийся рот.       Ждать.       Верить.       Улыбаться.       Позировать для непристойных рисунков.       Жить сердцем.       Обманывать дядю.       Немного играть на флейте.       Есть острый перец…       Список продолжался дальше, но Лань Чжань на перце застревал — и без того мучительная утренняя тяжесть становилась невыносимой, он ближе, ближе придвигался к спине… хорошо, не только к спине Вэй Ина. Закидывал голову и, чтобы удержаться, не наброситься, представлял себя 14-15-летним, часами переписывающим книги в библиотеке и считающим это настоящей жизнью.       Перец. Перец. Когда Лань Чжань слышал слово или аромат, не говоря уже о виде, начинал каменеть прессом и пытаться незаметно для других сдвинуть ноги.       В тот день Вэй Ин уговорил его попробовать острое, а не понравится, то: «безвкусная трава никуда не исчезнет». В миске супа плавал красный стручок, и Лань Чжань, подстрекаемый усмешкой Вэй Ина, разжевал его. И взвыл. Если, конечно, утробное мычание «ыыыыы» можно было считать таковым. Вэй Ин выгреб у него изо рта остатки, притащил молоко, влил, но итог, увы, оказался печален: губы, щеки изнутри, небо, язык опухли и болели, держать рот плотно сомкнутым не получалось, а «возрожденный мучитель» стонал, гладя по щеке: «Твои губы сейчас так порочны, Лань Чжань. Бордовые, как давленая ягода. Они выпрашивают поцелуй. Но я не буду. Так не буду… Иначе…» Лань Чжань не придал значения многозначительному «иначе», пытаясь привыкнуть к острому зуду.       А зря…       Вэй Ин деловито рассмотрел его лицо, хитро сверкнул зубами, глазами: «Мой бедный Нефрит заболел», — и начал нарочито неспешно развязывать ему пояс, стискивать ханьфу, попутно постукивая по ребрам и широко притираясь промежностью. Лань Чжань перехватил его руки, развел в стороны, повел лицом к шее, но тот вывернулся:       — Нет-нет, сегодня никаких поцелуев…       И добавил:       — Обычных.       Втянутый воздух раздул в горле пламя, Лань Чжань поперхнулся, но, даже кашляя, видел, будто сверху, себя — раскинутого, с разведенными в стороны ногами. И Вэй Ина с разметавшимися по его животу волосами, уткнувшегося туда, куда Лань Чжань до 16 лет, — момента появления невыносимого ученика из Юньмэня в Облачных Глубинах, — рукой-то притронуться не решался.       Его обняли со спины, плавно подтолкнули в сторону кровати, ханьфу с рубашкой остались на полу, штаны упали.       Картина ожила.       Шумный, шальной Вэй Ин мелко-мелко поцеловал от плеч до пупка неотрывным замысловатым зигзагом, — тонкой кистью нарисовал ему одному понятный узор, — ткнулся лбом, потерся носом, покружил вокруг члена, провел языком.       И остановился.       Лань Чжань еще в довоенной жизни тайком прочитал в одной книжке, что мужчина всегда должен вести себя в постели достойно, но до сих пор так и не понял, что имелось ввиду. Достойно — как? Лежать в красивой медитативной позе, пока зубы Вэй Ина терзают сосок? Не выгибать поясницу, когда вся энергия перемещается в одну точку, и это не ци? Не комкать в горсть простыню, задыхаясь от возбуждения? Не дергаться для больше, сильнее, глубже? И не только в дни «обмена», что случалось нечасто, договоренностей не было никогда-никаких, просто… выходило само собой. Вся их с Вэй Ином жизнь явно была бы отмечена автором трактата как «недостойная». Но Лань Чжаня его мнение не волновало, впрочем, как и большинства остальных. Ровно как и то, что они грудой обвалили правила Ордена Гусу Лань, заменив их тремя личными — самыми верным, самыми честными, где слово «запрещено» категорически запрещалось. Три новых правила, заменяющие все:       — Разрешено всегда и без условий любить того, кого не можешь не любить, и делать это так, как велит сердце.       — Разрешено всегда и везде хотеть того, кого любишь так, как просит сердце.       — Разрешено давать и отдавать тому, кого любишь и не можешь не любить, все то, что подсказывает сердце.       Лань Чжань съел бы не только перец — битые черепки…       Терпеть было уже невозможно.       Вернее, он думал — невозможно. До того, как…       Вэй Ин разметал его ноги еще шире, подсунул под поясницу ком одеяла и глухо произнес:       — Не отталкивай.       Развел ягодицы руками, засосал между ними быстро, резко, прикусил кожу. И поцеловал сочно, с влажным хлюпающим звуком, от которого Лань Чжаня выгнуло дугой, а кожа вскипела перцовым огнем.       Он закричал. Если можно считать криком приглушенное «аааа» сквозь стиснутые зубы.       Кто что говорил о «терпеть невозможно»?       Вэй Ин доводил до исступления, до сбоя защитных механизмов и замыкания контрольных рычагов. В своих самых горячих снах Лань Чжань не мог представить его там, таким. Бешеным. Неистовым повелителем. Покоряющим. Он проникал внутрь языком размашисто, жадно, бился и вылизывал, кусал и дул: изысканная пытка наслаждением, где финал — освобождение или безумие. Подтягивал Лань Чжаня, подхватывая за бедра, все выше, ваше, сгибал колени, задирая так, что они почти касались клейма на груди. И не отрывался, не отрывался… Из прокушенной губы быстро побежала вниз струя крови, смешалась с остатками перца, потекла по шее. Вэй Ин опустил его ноги, приблизился к лицу, блестя мокрыми, вывернутыми лепестками розы после дождя губами:       — Лань Чжань, Лань Чжань… Видел разного, но такого обнаженного и потерявшегося — никогда. Прекрасного. Теперь я знаю, как…       И перебил сам себя, подмигнул:       — Правда?       Вытер пальцами дорожку крови с подбородка, провел ими по всей длине члена Лань Чжаня, обжог и моментально накрыл ртом, мешая теплую слюну с кровью и перцем.       В тот день Лань Чжань впервые стал торговаться с Небесами…

*******

      Стал торговаться…       Время не лечит, неважно, год прошел или тринадцать — нелепая ложь утверждать обратное. Боль от потери становится такой же реальностью, как смена дня и ночи, — не спрятаться, не остановить. Она рассекает сердце, покачивает призывной петлей веревки, изводит ежедневным самобичеванием «не помог, не спас, не удержал, не нашел слов, не смог, не смог…». Отравляют фантомными запахами, когда снежную зиму Гусу пробивает лотосовый морок. Превращает слезы в лед, и те копятся, копятся внутри мерзлой острой глыбой весь год, до прихода на Луаньцзан, там глыба подтаивает, но нет, не слезами — сочится кровью из разбитых о камни костяшек, обрушивается красным ливнем, собирается алыми лужами. Боль от потери вкладывает яростное отчаяние в ладонь, что стирает в ночи до ссадин собственный член, вырывая удушливое, тяжелое… не облегчение — короткое забытье, где улетают фонари, а юный Вэй Ин клянется миру, от которого умрет.       С этим надо учиться жить. Если не готов пойти следом.       Готов. Но кто продолжит играть «Расспрос», ждать, ждать, говорить с ним, показывать новых кроликов, растить А-Юаня, помогать брату.       Ждать.       Путь в место ухода родного человека не перемахнуть на мече, не преодолеть в снах, не пройти пешком, его не сократят ни жертвы, ни жертвенность, ни плач.       Лань Чжань смотрел, как солнечный луч смелеет, ложась лентой на закрытые глаза Вэй Ина, отгоняет предутренний сумрак и дарит силу нового — хорошего — дня. Счастье завернуло душу мягким коконом, стало гладить их песней. Прикрыл глаза и, — который раз за сутки, — обратился к тем, кто наверху. Они вместе, рядом, и так будет… Лань Чжань готов затолкать кулак себе в голову, потому что не может произнести слово «всегда». Сказать так, значит поверить — карма отработана, и с ними больше не случится… …Самое страшное. Тот воздух — вязкий туман, то солнце — сизая дымка, та любая музыка — флейта. Где в дерганном сне развевается в угольном дыму красная лента, она же, взметнувшись, демонически хохочет — улетает.       Лань Чжань прижал к себе Вэй Ина и начал говорить с Небесами.       Торговаться.       Просить.       Умолять.       Неважно.       «Если кому-то суждено уйти — первым я». Но, вспомнив, как не чувствовал боль от раскаленного клейма, просил прощения: «Нет. Не так. Не раньше. Вместе. Не хочу, чтобы он еще страдал».       От тепла в груди становилось трудно дышать — от холодного страха между ребер становилось трудно дышать. Любовь и ужас схлестывались между собой лязгом, первая протыкала второго насквозь, но он скалился кривой ухмылкой: «Ты можешь стать его мечом, щитом, утешением, лекарем, любовником, но не будь самонадеян. Разве сможешь отвести от него смерть?»       Это было невыносимо.       Плохо.       Опасно.       Выпускать наружу ужас равно вывесить на них ловушку для нечисти, уязвимость духа — пир для тех, чья пища — боязнь будущего.       Лань Чжань знал это.       Как знал и самый магический талисман защиты.       Благодарить Небеса за здесь и сейчас. За этот месяц, день, минуту, когда Вэй Ин спит, ходит, смеется, болтает, учит, объясняет, трогает, целует, провоцирует, формирует ядро, учит адептов, кормит кроликов, бурчит на осла, фыркает от холода источника. Жив, вернулся, одним движением поменяв название книге «годы без него» на «счастье с ним».       Настоящее, живое, яркое.       Несокрушимое. Достойное всей существующей веры в его постоянство.       И даже если смерть, то как часть судьбы.       Поэтому…       Поэтому он с оттяжкой мысленно проворачивает меч в теле того, кто плюется: «самонадеян», ставя ногу на гортань упавшего уродца, добивает фразой: «Ошибаешься». Отсекает голову, размазывая страх в ошметки, рассеивает. И больше никогда не вспоминает о нем.       Лань Чжань упрямый.       Если решил — то будет.       Вэй Ин иногда скупо рассказывал о себе — Старейшине Илина, Лань Чжань о себе, но больше слушал. Да и не говорить же, как…       …В один из вечеров одиннадцатого года, стоя на границе Гусу перед морем, собирался упасть на меч и сбросить свое тело с обрыва — не всплыть — вниз, вниз. Неважно, куда. Неважно, кем. Закончить сухие ежедневные действия, увеличивающие минуты существования в остекленелом одиночестве.       В тот день Лань Чжань сказал вслух: «Не вернется».       От звука голоса надежда свернулась в крохотную точку и унеслась с раскрытой ладони порывом ветра.       Он был готов…       Но не Сичэнь. Брат снова подхватил, идя следом, — чувствовал, чувствовал. А позже держал его, скорбящего в сотрясающих рыданиях, крепкими объятиями, гладил искусанные запястья, отводил волосы, когда Лань Чжаня спазматически выворачивало рвотой, приносил воду, умывал, искал сорванную, скомканную ленту, баюкал на коленях, как маленького, обхватив бьющуюся из стороны в сторону голову. Только он, один он видел Лань Чжаня сломленным.       Трое суток говорил, говорил, говорил… «Ванцзи, не оставляй, брат, я знаю, все знаю… Не уходи».       Он остался. Улетевшая надежда приютилась внутри зыбким призраком. Холодность, отстраненность — замена ее.       Следующие годы Лань Чжань существовал жесткими запретами: не думать, не вспоминать, не ощущать. Но стоило во сне мелькнуть красному, и они рушились лавиной, где ночной грохот сердца — камнепад, а слезы — мутные потоки горных рек.       Сейчас убил страх и приказал себе не смотреть в бездну, даже если она захочет подмигнуть сама. Не боится. Страха нет. Но это не отменяло торг.       Вэй Ин, сидя на его животе, говорил: «Хочу, чтобы любая твоя боль, самая маленькая, была разделена на двоих». Говорил: «Как бы, что бы, где бы не случилось, а такие вещи иногда происходят, я, Лань Чжань, всегда буду рядом, вместе, против всех за тебя. И не разрешаю, нет, не вздумай корить себя за несуществующие грехи». Прибавил, улыбаясь мягко: «Пожалуйста. Ты лучшее, что было, есть, будет в моей нелепой жизни. Не понял тогда. Ты ни в чем не виноват. Я сам, понимаешь? Мой выбор, Лань Чжань. И он в прошлом, но мы, мы в настоящем. И будущем».       Слова Вэй Ина — сброс собственных оков. И низкие поклоны Небесам: «Вместе. Вместе. Позвольте вместе. Жить, умереть».       — Лань Чжань, — тягучий голос вывел из задумчивости. — Почему ты не спишь, а глаза закрыты? Почему не смотришь на меня, будто хочешь съесть, а сжимаешь веки?       Узкая ступня поднялась вверх от щиколотки, погладила голень и скользнула между бедер. Коленом Вэй Ин взбил одеяло, рукой отбросил с лица Лань Чжаня пряди. Откинувшись гибко назад, засмеялся.       — Ты выглядишь так, словно стоишь на поле боя с мечом перед тем, кого задушил руками. Не желаете покинуть битву, мой господин, и расслабиться?       Нога Вэй Ина добралась до его паха, залезла глубже… Лань Чжань рывком скинул одеяло на пол, сел, притянув ко рту узкую ступню, — от желания одновременно укусить и лизнуть каждый палец заболели даже глазные яблоки.       — Щекотно, — Вэй Ин дернул ногой, завел руку себе за спину, поглаживая между ягодиц, протянул:       — Лань Чжань, ночь прошла, а я до сих пор готов. Так хочу…       Слова, голос, движения, блики смелого солнца во всклокоченных волосах, нега… Утренний секс подобен плаванию по спокойному умиротворяющему морю. Вэй Ин забормотал неразборчиво, Лань Чжань, теснее обнимая его за поясницу, наклонился, услышал тихое: «Не забирайте. Боги, силы, время, не забирайте его у меня. Не забирайте меня у него. Дайте жить и умереть вместе. Что поставить на торг?».