Ночной Звонок

      Полпервого ночи.       Иваизуми принял холодный душ около девяти и залез в кровать без четверти десять. Когда он решил, что метания ни к чему не приведут, он вышел на кухню, чтобы чего-нибудь выпить. Пиво подойдет. Пиво заставляло его захмелеть. Две с половиной бутылки спустя он отступил от изделий из нержавеющей стали и столешниц из темного мрамора. Поздние вечерние новости в одиннадцать напичкали большим негативом, чем ему изначально нравилось. Коррумпированные чиновники. Пропавшие без вести. Облавы на торговцев наркотиками. Падение потребительского рынка. Замеченные китайские истребители у побережья…       Просмотр новостей служил быстрым решением всякий раз, когда он забывал почувствовать безысходность.       Он возвращается в свою кровать, матрас прогибается под тяжестью, тогда как он начинает ненавидеть часы, невинно висящие на стене. Они всегда враждебно наносят ответный удар – двенадцать ночи, два тридцать, половина пятого. Секунды текут медленно, и тиканье не прекращается. Они только усугубляют то жалкое чувство осознания неспособности уснуть, и трудно вспомнить, когда они были лишь обычной компанией в его жизни.       Время тает в темных углах комнаты, пока не наступает час ночи.       В городе в это время неспокойно. Тихо и холодно, даже если весна уже поет свою лебединую песню. Но опять же, закоулки в Роппонги не станут теплее при любой погоде. Место для завтрака, где хватит того, чтобы согреться, открыто весь день и всю ночь. Иваизуми вскакивает, вслепую надевает футболку с принтом, поверх накидывая черную студенческую куртку с мятными рукавами и мятной отделкой, чтобы отогнать холод, прежде чем спускается на тридцать этажей вниз от своего жилья до коммерческого этажа дома.       Несмотря на свое название, Огатама – притягательная сущность. Это дерево. Это манящий дух. Здесь подают завтрак ночью. Он усаживается в ресторане, всегда за одним и тем же столиком у окон. Их комплексный обед из блинов в западном стиле, жареной рыбы, маринованных овощей, бананового хлеба и этого восхитительного пирога со шпинатом никогда не перестанет вселять в него тот легкий прилив оптимизма. Вскоре он выспится. Солнце взойдет. Завтра наступит.       У официанта не занимает много времени, чтобы принести поднос с едой – блюдо, что обычно заказывает Иваизуми, уже на нем. В этом ресторане одни и те же люди уже много лет. Официантка на другом конце зала – Харуна, парень, ответственный за пироги со шпинатом, – Тоши, повар, что готовит заурядный мисо суп, – Маэда, а этот официант, работающий с полуночи до раннего утра, – Киндаичи.       – Не спится, Иваизуми-сан? – спрашивает последний, осторожно расставляя тарелки с завтраком перед Иваизуми. Он удивляется, как Киндаичи может быть таким энергичным в это время ночи. Тот наполняет один стакан водой, а другой – чаем со льдом. – Я тоже в последнее время не могу выспаться. Ночные смены – это ад.       Иваизуми немного тяжело сочувствовать: сомнительно, что кто-либо спит также плохо, как и он. Киндаичи пользуется своей способностью оставаться в стороне, словно предметом гордости. Он, скорее всего, не просыпается ночью каждые тридцать минут, ему не нужно биться головой о стену, чтобы вырубиться, ему не нужно колоться диаморфином, чтобы попасть в эту сфабрикованную галлюцинацию хорошего дневного отдыха.       Но, тем не менее, Иваизуми кивает. Он извергает слова ободрения, хотя лично знает, что они ни черта не стоят.       – Эй, по крайней мере, тебе платят больше, верно?       – Так и есть... О, кстати, – вдруг добавляет Киндаичи, – я знаю, сейчас почти час ночи, но хотите вчерашнюю газету?       Иваизуми вытягивает шею, чтобы взглянуть на него, а потом вниз на его руки. Он уже держит упомянутый объект, когда как другой клиент зовет его. Прямо сейчас кроме него внутри только один человек. Похоже, сегодня тихая ночь.       Иваизуми считает, что чтение газеты столь же угнетающе, как и просмотр новостей. Но ребенок покорен, настойчив и явно смотрит на него.       Киндаичи действительно стоит найти новый пример для подражания.       – Конечно, – говорит он, затем откусывает огромный кусок своей полуночной еды, прежде чем закурить сигарету, – оставь здесь.       В первые часы после полуночи большинство людей на континенте спят, и почему-то данный факт заставляет его чувствовать себя незначительным, обыденным и трагичным. Всего лишь пылинка, что пытается пережить ночь. Ход мыслей Иваизуми быстро сворачивается в противоположную сторону, как только в кармане звонит телефон. Он отвечает спокойно и непринужденно, его слабая реакция контрастирует с окружающими: их головы поворачиваются на рингтон частично узнаваемых синтезированных гитарных риффов из старого зарубежного телешоу.       – Привет! Это Куросаки из ночного клуба Вальхалла. Диджей отказался в последний момент, и я надеялся, что ты сможешь подменить его где-то в два. У нас есть готовый плейлист. Там, где обычно. Хочу, чтобы сегодня ночью танцевали все!       Сразу после этого звонок заканчивается. Заканчивается, когда ему нравится заканчиваться. Такие дела. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Иваизуми может сказать, что Ночной Звонок помогает облегчить эти редкие сны и отчаянное стремление заснуть. Желание спать попросту испаряется, и Иваизуми делает ужасно долгий вздох.Он спешит доесть и тушит сигарету в пепельнице. Красный свет между тлеющими углями и пеплом исчезает вместе с аппетитом. Он оставляет деньги на столе и выходит, но перед этим хватает газету, которую он так охотно принял. Было бы грубо ее оставить.       У Киндаичи не было возможности попрощаться, поскольку Иваизуми уже вышел за дверь.       Отель Palm Plaza недалеко, и, честно говоря, если бы Иваизуми уделил пятнадцать минут, он мог бы дойти пешком. Тем не менее он этого не делает и направляется прямиком к парковке на пятом этаже, запрыгивает в свой «Лексус», зная, что отель не будет последней остановкой за ночь. Он выезжает к месту назначения. Несмотря на местоположение отеля, Иваизуми не может не похвалить его умение подражать пляжному курорту в тропиках, усеянному привезенными с юго-востока поддельными пальмами, достаточно большими, чтобы недобросовестно очищать загрязненный воздух и достаточно высокими, чтобы скрывать секреты всего города.       Там, где обычно, как и сказал Ночной Звонок. Вход для персонала отеля спрятан внутри подземной парковки, раздевалка для сотрудников расположена в подвале. Как и следовало ожидать, Иваизуми – личность довольно известная, чтобы охранникам пришлось его допрашивать.       Замка нет. Иваизуми находит записку,лозы и листья теснятся на душистой бумаге.       Твоя цель – украденные бриллианты. Забери цель у Казуо Козлова. Устрани Козлова и всех свидетелей. Крайне необходима осмотрительность. Оставь цель в точке HK-107.       Записки без исключений всегда выдают прямые и четкие поручения, а вместе с ними и резиновую маску. В этот раз снова скалящий зубы волк, и так было последние пару месяцев. Зачем они продолжают оставлять маски? Он никогда ими не пользуется. Возможно, один или два раза раньше. В них тяжело дышать, тяжело видеть, тяжело что угодно делать. Иваизуми никогда не был фанатом, поэтому оставляет маску внутри и захлопывает шкафчик.       Снаружи воздух становится все холоднее. Он находит свою машину там, где оставил, на открытой парковке. Отсюда великолепный вид на город: земля выше и круче обычного, огни ярче, дороги шире. Иваизуми зажигает сигарету и откидывается на двери машины. Его часы показывают час тридцать, прежде чем он снимает их с запястья. Время еще есть. В этот час он обычно дергал себя за волосы, отчаянно пытаясь уснуть. Он закрывает глаза и позволяет никотину согревать свои чувства.       Иваизуми забирается в машину после того, как докуривает третью сигарету. В попытке убить время он включает внутреннее освещение автомобиля и хватает газету, что получил от Киндайчи, лежащую без внимания на пассажирском сиденье. Он не читатель, скорее предпочитает фильмы, если уж на то пошло. Но все равно разворачивает газету.       4 мая, 2016. Поиск пропавшего студента завершился на третьей неделе. В среду главное отделение полиции Токио возобновило поиски студента Токийского университета, пропавшего без вести в начале апреля. 20-летний Ойкава Тоору был предметом обширного розыска, поскольку полиция полагала, что он похищен орудующим в городе преступным синдикатом. Видеозапись показала, что студент шел в одиночку на север в направлении своей квартиры в Уэно за несколько часов до того, как здание было-       Снова один из тех пропавших детей, и перед глазами виднеется фотография посередине статьи. Иваизуми задается вопросом, какого цвета у него глаза. Они кажутся большими, круглыми и, безусловно, довольно яркими даже на сером холсте. Голубые? Он, должно быть, наполовину иностранец или типа того. Фотография передает немного тоскливого успокоения. Юноша лучезарно улыбается на первой странице, будто выиграл соревнования. Возможно, так и было. Возможно, черно-белые чернила несправедливы к нему.       Он останавливается и смотрит ниже, чтобы прочитать другие статьи, пока слова не становятся черствыми, а полная безнадежность журналистов, пишущих эту чушь, не всплывает к его ногам. Каким-то образом пропали два студента, далее на второй странице знаменитый актер, обвиняемый в сексуальном насилии, а рядом с ним слухи о северокорейских ракетах, в правом нижнем углу олимпийский чемпион, проваливший допинг-тест, назревающие бандитские разборки в столице большими буквами на последней странице. Все это за один день, в письменном виде, чтобы каждый мог попереживать. Наконец, он складывает газету пополам и бросает обратно на сиденье. К ней присоединяются старая бейсбольная бита с темно-красными прожилками с предыдущей работы и часть стирки с прошлой недели.       Иваизуми вставляет ключ и запускает двигатель.       На востоке Синдзюку находится безобразный район, именуемый Кабукичо. Точно так же, как место для завтрака на первом этаже в Moriyome Hills, он живой двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Такой Токио иностранцы пару раз могли увидеть в журналах и брошюрах: улицы переливаются насыщенным розовым и фиолетовым, сотни тысяч нетерпеливых местных, пьяных от алкоголя и опьяненных похотью, выряженных, но невоспитанных. Иваизуми избегает разгуливать среди них. В Piss Alley никого не волнует, держишь ли ты окровавленную бейсбольную биту. Улица особенно замкнутая, маленькая и темная, тускло освещенная красными бумажными фонарями и старыми незамужними дамами, подающими шашлык из куриного кишечника и жареную саламандру. Кроме того, именно эта тесная нетрезвая улочка служит славным кратчайшим путем.       Ноги останавливаются у трехэтажного здания, которое чрезмерно светится неоном, что окрашивает туман вокруг в красный и демонический, делая его похожим на вход в ад, а не на ночной клуб. Как и остальная часть Кабукичо, два других здания стоят вплотную, узкие улочки отделяют их друг от друга. Иваизуми проскальзывает в переулок,достаточно небольшой, чтобы только ребенок мог спокойно пройти. Позади ночного клуба Вальхалла есть запасной выход, а прямо над ним – камера. Естественно, дверь заперта. Иваизуми приступает: протискивается в слепую зону и устанавливает электронную мину на наружной стене рядом с мусорным контейнером. Это должно вырубить нахрен те дурацкие камеры.       Два часа.       Казуо Козлов сейчас наверняка удобно устроился внутри.       Он выбивает дверь ногой, одним ударом разрушая хлипкий засов пожарного выхода. Приветственная делегация состоит из стен цвета фламинго и двух лысых парней – один с татуировкой тигра на лице сбоку, а другой в безвкусной фиолетовой рубашке, запрятанной в белый костюм. Иваизуми слышит, как они кричат сразу и в гневе, и в замешательстве.       – Эй! – лает Фиолетовая Рубашка на незнакомца, рыскающего в их клубе, звуча испуганно, несмотря на его разъяренное выражение лица. – Как ты здесь оказался, мудила?       – Уебывай отсюда, если не хочешь пострадать, – предупреждает более агрессивный, Тигровая Морда, как Иваизуми решает его называть.       Он гадает, дрались ли они когда-нибудь прежде. Кажется, они понятия не имеют, каковы их способности, не представляют, что один человек может сделать, чтобы причинить боль другому. Их лица выглядят, словно они не ожидали столкновения так поздно ночью. Но Иваизуми продолжает идти прямо на них, и он находит немного забавным то, что Тигровая Морда думает, будто он уйдет, стоит просто накричать на него, как какой-то пес.       Шаг за шагом он преодолевает разрыв между ними.       Иваизуми знает, что бита предназначена для размахов в горизонтальной плоскости, и теперь, когда он ближе, он полагает, что этот парень как раз подходящего роста для хоум-рана. Без промедления Иваизуми замахивается битой, разве что мяч не бейсбольный, а вместо него – голова Тигровой Морды.       – Воу, а ты довольно крепкий, – бормочет Иваизуми, почти впечатленный. Тигровая Морда все еще стоит, молчаливый и бесшумный, несмотря на зияющую трещину в черепе и теперь уже пустую глазницу. На второй взмах он падает на пол, розовая плоть расцветает там, где должен быть его мозг. Кровь хлынула в каждую трещину его лица, прежде чем Иваизуми успевает заметить, как Фиолетовая Рубашка пускается в панический бег.       Иваизуми не позволит.       Он осознает, что затаил дыхание, слушая басовую музыку, проникающую в коридор, сохраняя сосредоточенность, энергию в конечностях и силу. Фиолетовая Рубашка медленный, и Иваизуми легко догоняет его, прежде чем тот сможет подняться по лестнице, чтобы рассказать своим дружкам о незваном госте. Он выбивает почву из-под ног человека, и как только тот падает, Иваизуми замахивается кулаком прямо ему в лицо. Два, три, четыре. Глаз, нос, рот. Фиолетовые пуговицы на воротнике полностью отрываются, когда Иваизуми отпускает.       – Есть идеи, где может быть Казуо Козлов? – Иваизуми спрашивает, как будто разговаривает с ребенком и не хочет его спугнуть.       Большинство парней, из которых ему приходилось выбивать дерьмо, не так легко колебались, как этот. Чем сильнее их лица избиты до полусмерти, тем меньше они боятся. С кровью, сверкающей на губах и злобными синяками, скрытыми за розовыми неоновыми огнями, мужчина сглатывает, а затем вместе с лужами слюны и крови заставляет рот двигаться.       – Т-третий этаж… VIP к-комната-!       В этот решающий момент Иваизуми почувствовал, как высшие силы предоставили ему право покарать кого-то до смерти. Он поднимает свою бейсбольную биту, делает длинный вдох, а потом одним быстрым движением разбивает человеку голову.       

☆☆☆

      Как только кислота обретает насыщенность и достигает своего пика, лишь тогда Ойкава в состоянии различать потоки цветов, что смешиваются на краях вещей, на краях их лиц.       Это цирк, и свет здесь яркий. Он проникающий и изменчивый, пристающий к предметам, его мозг выборочно фокусируется на иных слоях текстур и узоров: диагональные срезы на плитке, обитые тканью стены, ослепляющие неоновые огни, отражающиеся на стеклянных панелях. Ойкава с большим интересом наблюдает за этими цветами до тех пор, пока он способен забыть, что его используют, как трофей, которым можно делиться и выставлять на показ, монстры, осуществляющие насильственный и нерациональный физический обмен, где у него не было иного выбора, кроме как покориться.       Прижатая к коже сигарета – напоминание, клеймо, обжигает прямо вдоль ключицы, плавит поверхность, присоединяется к другим ожогам, словно формируя некий символ. Не смотри на него. Он сильный, жестокий и еще ему все равно, как он вгоняет себя в него, пока не будет удовлетворен. Это уже третий. Ни о чем не думай. То, что они ему ввели, чем бы это ни было, притупляет боль. Но это было полтора часа назад, и, к сожалению, эффект увядает, чем больше они его используют.       Кислота помогает в какой-то степени.       – Лучше будь осторожнее, Козлов! Такими темпами твоему парнишке больше понравится мой член, чем твой! – говорит мужчина, следом грохочет отвратительный смех. Толстые пальцы, что глубоко впились в бедра, исчезают вместе со жгучим проникновением, мерзкими хлюпающими звуками. Все ненадолго закончилось. Его бросают словно тряпку на пол, прежде чем мужчина натягивает свои штаны обратно. Он испускает снисходительный вздох, когда смотрит вниз на Ойкаву, попросту гордый своими достижениями. – Стрит-флеш два раза подряд. Ты можешь себе представить?       – Заткнись, твою мать, сраный наебщик, – кричит мужчина, названный Казуо Козловым, стиснув зубы. Ойкава не может увидеть его лицо со своего места. Ему и не нужно, он запомнил его меньше чем за три недели. Оно напоминает ему вялое яблоко, злое и ехидное, с коротко стриженной бородкой. – В этот раз ты ни за что не выиграешь, чертов сукин сын.       Его новый постоянный посетитель, Кухара Чун, как его называли остальные, возвращается к низкому диванчику возле стола в центре. Он тасует колоду карт, пока трое других ждут, окунаясь в свои пороки. Козлов только этой ночью приехал из Гонконга, приведя в клуб некоторых своих друзей. Важные люди, по-видимому. Ойкава запоминает их лица, прежде чем забудет.       Каждый из них швыряется деньгами по десять тысяч, но Козлов швыряет одну или две пачки презервативов – знак признательности Ойкаве за обслуживание.       Ойкава чувствует, будто должен поблагодарить гостей Козлова. Они принесли экспериментальные наркотики и испытали на нем. И поэтому, в отличие от большинства дней, ему не связали руки, не завязали глаза или не заткнули рот, боль значительно уменьшилась вдвое. Следующие несколько минут он проводит в ожидании – в ожидании окончания нынешнего раунда в покере, в ожидании пронизывающей инфекции, в ожидании победителя, в то время как его собственное лицо лежит онемевшим на холодном кафельном полу, повышенная наркотиками чувствительность увеличивает глубоко зарытые ощущения боли и саморазрушения.       – Ха! Каре! – ликует Козлов, бросая карты, и с триумфом бьет по столу. Слышится общий стон проклятий и усмешек, в то время как Козлов тянет на себя гору смятых денег. Он насмехается над Ойкавой. – А теперь мой приз.       Прикосновение, тошнотворно знакомое Ойкаве, посылает ядерную желчь в желудок, звука молнии и лязга пряжки ремня достаточно, чтобы вызвать у него рвоту. Глаза не могут сфокусироваться на лице мужчины, тем более, когда его переворачивают на четвереньки тяжелой ногой, ставят на колени и трогают руками на фоне розового льда. У него все еще четыре целые конечности, но кажется, что нет ни одной. Ойкава ничего не может сделать, кроме как плакать от зверского проникновения сзади, грубая ткань костюма Козлова царапает открытую спину. Закрой глаза. Руки дрожат, удерживая себя. Не плачь. Действие кислоты проходит с каждым мучительным толчком. Ни о чем не думай.       – Сильно скучал по мне, а? – он кряхтит, смеется, рвано дыша. Это все сон. Ойкава задыхается, чувствуя, как горло жжет настоящая кислота. Ты скоро проснешься. Сосредоточенность Ойкавы прерывается, когда Козлов хватает его за волосы и откидывает голову назад. Рот и язык, скользящие по его коже, ощущаются как черви, питающиеся плотью. Слизкие. Хищные. Волосы тянут за корни. Это болезненно. Все болезненно. – Давай, Ойкава-сан, скажи, что скучал по мне.       – …Больно… – вместо этого выдавливает из себя Ойкава, задыхаясь от всхлипов, – мне больно…       Он прервался, когда рука в волосах ударила его лицом вниз об острую узорчатую плитку, водоворот боли звенит внутри его головы. Снова, снова и снова, пока что-то мокрое не стекает со лба.       – Я не это сказал, ебаный педик!       Боль усиливается, и Козлов быстрее погружается в растущую ярость.       – Тебе же нравится? Да ладно, не отрицай этого!       Ойкава держит язык за зубами. Глаза зажмурены.       – Эй, не испогань ангельское личико, – говорит Кухара практически без сочувствия. Он садится на корточки перед ним, крепко хватая за подбородок. Ойкава задыхается, когда грязные пальцы Кухары врываются в его рот. – Я больше не буду его трахать, если он не будет таким хорошеньким.       Ойкава пугается замечания.       Эти люди упиваются разрушением красивых вещей.       – Дай ему еще одну дозу. Эта хрень слишком быстро выветривается, – он слышит, как кто-то другой произносит это с мрачным и почти разочарованным смешком.       – А чего ты ожидал от дешевого дерьма из Китая?       Ойкава не чувствует иглу шприца в своей руке, его разум чересчур поглощен нахлынувшей отовсюду болью, но инородная субстанция течет по венам. Он находит себя тихо желающим, чтобы все его открытые раны заразились смертельной инфекцией, или чтобы он пострадал от случайной передозировки. Скорее всего, он так и сдохнет, чем выберется из этого ада.       Смерть звучит как отличная идея прямо сейчас.       – Это нечестно, чел! Он будет истекать кровью и дерьмом там, внизу, как только вы, гандоны, кончите!       – Босс!       Дверь распахивается, и непристойная вечеринка прекращается. В дверном проеме стоит мужчина, руки на коленях, запыхался, будто пробежал марафон.       – Еб твою мать, ты уе-! Мы заняты! – Козлов приостанавливает свое насилие, и Ойкава испытывает необходимость взглянуть на человека, ответственного за возмущения. Козлов в спешке натягивает штаны обратно. – Какого хрена тебе надо, кретин?       – М-мы нашли труп Джиро внизу!       Козлов замирает.       – Что? Что, блять, произошло?!       – Ебаный психопат убивает всех наших…!       Каким-то образом беспорядочные вспышки розового неона делали всплески крови и плоти совершенно изящными.       Человек, который паниковал, дышал и жил всего несколько секунд назад, медленно падает, сначала на колени, а потом неуклюже лицом на пол. Впрочем, от его головы мало что осталось.       – Ах, извини. Рука соскользнула, – бормочет Иваизуми, слегка разминая плечо. Рука немного побаливает от удара. – Тот парень внизу был Джиро? У него довольно крепкий череп. Мне понадобилось целых два удара.       Иваизуми шагает вперед, удостоверившись в том, чтобы не наступить на мужчину, устроившего беспорядок из внутренностей своего черепа. Стеганые лавандовые панели дополняют ярко-розовую плитку, а широкое одностороннее зеркало, покрывающее одну стену комнаты, дает прекрасный вид на оживленный танцпол ночного клуба этажом ниже. Это идеальное место, считает Иваизуми. Приватное, стесненное, но позволяющее достаточному количеству огней вечеринки проходить сквозь пропускающее свет стекло.       – Впечатляет, – безучастно произносит он, осматривая комнату.       С каждым шагом вперед мужчины, которые только что играли в покер и трахались под кристаллами метамфетамина, делали шаг назад. Это почти как художественная, комедийная сцена. За исключением того, что никто не смеется. Иваизуми позволяет им судорожно похватать пушки из карманов и сумок.       Он позволяет.       – Да кто ты, нахрен, такой?! – выкрикивает один из них, направляя пистолет в сторону Иваизуми. Другой навел на него громоздкий дробовик. Комната маленькая, и Иваизуми довольно близко, чтобы разглядеть мелкие детали. Дрожащие руки. Он останавливается, зловеще улыбаясь. – Гребаный ублюдок, стой, где стоишь! Бросай оружие!       – Ты про это старье? – спрашивает Иваизуми, поднимая кулак, держащий биту. Он осматривает ее. Трещины в дереве едва различимы, просто выглядят так, словно она сделана из красного алюминия. – Я думаю, что еще один удар сломает ее, – он расслабляет плечи как способ показать им повиновение. Однако его глаза говорят об обратном. – Хочешь попробовать?       Они не успевают нажать на курок, поскольку Иваизуми бросает биту так сильно, как только может, вращая таким образом, чтобы ударить человека сразу и по лицу, и по руке. Пистолет падает на пол, как и его владелец. Иваизуми подходит ближе к следующему мафиози, каждый шаг угрожающий. Один из мужчин спускает курок своего дробовика. Щелк. Щелк. Пули не выходят. Щелк. Щелк. Мозги не взрываются.       – Аккуратнее с такими большими игрушками, – ухмыляясь, предупреждает Иваизуми, продолжая подходить. Когда он достаточно приблизился, то обхватывает рукой ствол оружия. – Предохранитель включен, тупой ты кусок дерьма.       Иваизуми перенаправляет ствол к потолку, со всей силы вздымая левую руку, его свободная рука продвигается вперед, хватает приклад и выворачивает его, мужчина сгибается по воле Иваизуми. Сразу после разоружения, Иваизуми сильно бьет его дулом по голове.       В углу притаились еще двое парней. Оба безоружны и до смерти напуганы.       Иваизуми слышит собственное дыхание, может почувствовать боль в костях и мышцах от этой биомеханической экспедиции. Лицо нагрето от крови и пота, и только одно принадлежит ему. Глаза опускаются. Ошибка. Три парня. В поле зрения попадает совершенно обнаженный юноша с розовой кожей, но в черно-синих отметинах. Полосы неона изгибаются на поверхности его тела. Ошеломленные, неподвижные и безжизненные глаза смотрят на него. Иваизуми затаил дыхание…       О, так значит, у него карие глаза.       В отличие от двух других, в его взгляде не было ни капли страха. Нет страха орудующего битой убийцы. Нет страха смерти. Пустой взгляд, сияние от той фотографии из вчерашней газеты исчезло и потухло. Убей меня. Вот что говорят его карие глаза. Нет никакого драматизма, никаких волн эмоций, только чистое желание покончить со своей жалкой, ничтожной жизнью.       Иваизуми на мгновение опускает пистолет.       Снимает свою мятно-черную куртку.       – Простудишься, – говорит он. Один раз отряхивает пиджак, избавляясь от пыли, хотя это не то, о чем он должен беспокоиться. Затем накрывает юношу теплой контрастирующей вуалью, которой может хватить, чтобы освободить Ойкаву от гипноза. Иваизуми встает сначала на одно колено. – На ней повсюду мозги Джиро-сана. Надеюсь, тебя это не смущает.       – Ты, сука, покойник…!       Мясницкий нож, что Иваизуми прятал за спиной, поражает человека прямо в лицо посередине угрозы, толстое, широкое лезвие разрубает его. Красная диагональная линия. Его глаза широко раскрываются, прежде чем закатываются назад в голову, а потом возвращаются в то же положение, глядя во все стороны, кроме него. Полуживые руки вытягиваются, роняя складной нож, затем пытаются схватить Иваизуми за руку. Иваизуми крепко удерживает нож на месте. Кровь начинает медленно хлестать изо рта, и стоит Иваизуми вытащить нож, из лица вырывается фонтан красного цвета. Тело падает, дергаясь, вся его голова расцветает в красивый алый цветок вперемешку с зубами и мясом, розово-красным и блестящим.       Честно говоря, Иваизуми слегка шокирован. Он не ожидал, что парень так быстро очнется от сотрясения. Щелкнув языком, он стряхивает кровь с ножа. Раздраженно вздыхает.       Именно поэтому и существует такая штука, как двойной выстрел.       Кровь бурлит от этой внезапной атаки. Сердце также бешено бьется, механизмы в его мозгу призывают оставшиеся резервы неистового буйства. В мгновение ока Иваизуми хватает дробовик, пневматический, двуствольный и стреляет в парня, которого только что разок полоснул по лицу, сильнее разрывая голову на измельченные куски мяса. Потом еще в живот, взрывая его в раздавленное пюре из человеческих органов, на полу размазаны кишки, будто кровожадные пурпурные инопланетные черви. Оглушительная музыка ночного клуба резонирует по комнате, заглушая выстрелы.       Они почти как часть песни.       Пол постепенно застилает прекрасный оттенок красного, когда как Иваизуми смотрит на оставшихся свидетелей. Он задается вопросом, кто из них в черном списке у Ночного Звонка. Они оба выглядят достаточно странно, чтобы являться шавками-полукровками. Он испытывает соблазн просто выпотрошить их прямо здесь, вспороть животы, или, может, вырвать позвоночник. Но искушение убить их сменяется, когда он слышит, как человек, которого он вырубил, без сознания ползает на полу. Взгляд Иваизуми блуждает и замечает руку, что тянется за короткоствольным пистолетом 38 калибра.       – Не слишком увлекайся, – крики ужасные и гортанные, прерываемые захлебываниями и рыданиями, когда Иваизуми сражает того кровавым мясницким ножом, нанеся ровный порез поперек запястья. – Заткнись уже, ладно?       Он пытается уползти, но потом Иваизуми перерезает его яремную вену, и крик мгновенно прекращается, кровь бьет струей и разбрызгивается повсюду, словно гребаный реактивный двигатель. Мышцы коченеют, рот наполняется кровью, и все тело корчится в судорогах.       – Ты Казуо Козлов?       Мужчина подпрыгивает и взвизгивает от вопроса. Его дрожащий палец указывает на другую живую, дышащую тварь в противоположном углу.       – Это не я! Он Козлов!       – Ч-что за… Ебаный ты сукин сын! Я не Козлов! Он Козлов!       Иваизуми выпускает громкий тянущийся вздох как небольшой жест нетерпения.       – И кто же прав?       Смешно, потому что это не имеет значения, они все равно вдвоем умрут, но они продолжают указывать друг на друга, как дети, обвиняющие друг друга в том, что он разбил драгоценную мамину вазу с цветами. Иваизуми закатывает глаза и возвращается к Ойкаве.       Теперь в его глазах что-то еще: надежда, восторг, сама перспектива освобождения. Он не до конца уверен, но все к тому идет. Иваизуми садится на корточки рядом с Ойкавой, мягко кладет ему руку на спину и помогает сесть.       Прямо рядом с ним сигарета, не зажженная и не раздавленная, тут и там брызги крови. Иваизуми тянется за ней и вынимает зажигалку из заднего кармана. Вдыхая никотин и пробуя железо чьей-то крови во рту, он одергивает запятнанную студенческую мятную куртку, чтобы она прикрывала плечи и спадала на спину юноши. Он бурчит тихое извинение и вытирает кровь с его щеки. Извини, что их грязная кровь на твоем лице. Извини, что моя куртка покрыта их плотью.       Внезапная доброта заставила Ойкаву вздрогнуть. Он, наверное, не привык к такому, думает Иваизуми.       – Он Казуо Козлов? – спрашивает его Иваизуми секунду спустя, его голос кардинально отличается. Он аккуратно располагает Ойкаву у стены так, чтобы тот мог опираться на нее.       Ойкава, вероятно, еще в процессе пробуждения от кислотного трипа, но он смотрит, куда именно указывает сигарета Иваизуми. И он знает, что кошмар пока не закончился, когда видит своего похитителя на краю комнаты с искаженным от абсолютного ужаса лицом. Это Казуо Козлов. Другой человек – Кухара Чун. Ойкава хочет сказать ему, но голос не слушается, до сих пор чем-то порабощенный, глубоко волнующие чувства набирают обороты в неоновых цветах.       Ойкава просто кивает.       Иваизуми стреляет человеку, который не Козлов, в лицо.       – Е-ебаный в рот…! Господи, блять…!       В центре лица Кухары зияющая дыра, кровь стекает, будто шоколадный пудинг. Взрывной гул дробовика все еще звенит в ухе Иваизуми, так что он засовывает палец внутрь и вертит им в попытке избавиться от звона. Он хочет сделать еще один выстрел. Двойной выстрел. Но получаются только щелчки. Ничего не выходит. Иваизуми открывает затвор, хмурясь от досады, когда замечает, что обойма пуста. Он бросает дробовик на кафельный пол.       Это занимает слишком много времени.       Он, наконец-то, видит Казуо Козлова: жалкого горбатого полукровку, изувеченного козлиной бородкой и годами мошенничества и распущенности. В разгар своего страха Козлов опускается на колени, умоляя, его голова позорно касается пола.       – П-прошу! Не убивай меня! Я сделаю все что угодно… что угодно! Это из-за денег? Я заплачу больше, чем они заплатят тебе! В два раза больше… нет, в три! – он слегка приподнимает голову, демонстрируя отвратительную улыбку. – Н-ну же… Ч-что скажешь, чемпион?       – Отрежь свой член.       – Что?       Иваизуми затягивается своей теперь уже крошечной сигаретой. На мгновение дым затуманивает его зрение, прежде чем он пинает мясницкий нож в сторону изуродованного человека.       – Ты сказал, что сделаешь все что угодно, так? Отрежь свой член, – он чувствует, как мужчина жалко уставился на него, его психическое и эмоциональное состояние вот-вот рухнет. Повисло затяжное молчание. Козлов не знает, что сказать, дрожит, слишком боится сделать то, что от него потребовал Иваизуми. Он застыл на месте. Иваизуми громко выдыхает воздух вместе с облаком табачного дыма. – Ах, черт, мне действительно приходится делать все самому.       Заброшенная бейсбольная бита на полу не сломалась в последний раз, когда Иваизуми ее использовал. Она ощущается такой хрупкой, и он был настолько уверен, что она сломается, когда бросил ее ранее. Тем не менее, он вновь ее подбирает. Иваизуми толкает мужчину в позу догэдза*. Его движения медленные, шаги легкие и усталые, пока он не встает перед лежащей на земле фигурой. В эту самую секунду страха Козлов даже не замечает, что Иваизуми поднимает биту над головой.       – Н-нет! Пожалуйста…!       Козлов кричит, руками ухватившись за промежность. Бита окончательно ломается пополам, когда он бьет Козлова прямо между ног. Хотя, по правде говоря, перед своей кончиной она в самом деле попадает по яйцам и херу. Козлов трясется в конвульсиях и вопит от ничего иного, как от боли и ужаса, выкрикивая нечто спутанное, в глазах отражается смерть, а губы болезненно красные. Мужчина плачет, рот полный рвоты, и Иваизуми надеется, что тот пока что не захлебнется.       – Где бриллианты?       Его лицо мокрое от слез и пота, рвота стекает из уголка рта.       – Г-где… Что? Что за хуйня? Зачем тебе это...! Блять-!       Ругательства превращаются в хныканья.       – Бриллианты, – только и говорит он. Иваизуми в самом деле ничего о них не знает, кроме этого. – Они ведь у тебя?       – У-у меня… у меня нет бриллиантов!       – Я получил сведения, что они у тебя, – Иваизуми бросает сигарету и наступает на то, что от нее осталось. – Довольно надежный источник.       – Я не знаю, где они! Клянусь! Бля… Я не понимаю, о чем ты! П-пожалуйста! – он умоляет. Поза эмбриона. Руки на паху. Рвота пузырится во рту…       Иваизуми теряет терпение. Он поворачивается к другому человеку, который еще жив, помимо Козлова.       – Эй, ты, кто сделал это с тобой? – его голос мстительный, низкий рык посылает мурашки по позвоночнику другого человека. – Этот человек?       Глаза большие, Ойкава открывает рот, но ничего не выходит.       – Я-я…       Иваизуми чешет затылок и вздыхает, затягивая бинты на костяшках. Это очевидно. Он приседает возле умирающего.       – Ладно. Побуду щедрым. Дарю тебе десять шансов рассказать мне, где бриллианты. Окей? Спрашиваю еще раз, где они?       Козлов бешено трясет головой. Одно и то же. Я не знаю. Я не понимаю, о чем ты. Иваизуми силой вытягивает одну его руку и хватает палец, сперва мизинец. Он сгибает его в противоположном направлении. Спрашивает снова. На этот раз Козлов не отвечает связно. Я не знаю, я не знаю. Он ломает следующий палец. Треск костей словно музыка для его ушей. Где они? Я не знаю. Еще один палец. Одно и то же, снова и снова. Он не сразу замечает, что пальцы кончились, все они болезненно сломаны и согнуты под сумасшедшими углами.       – У меня нет на это времени, ясно? Я хочу пойти домой и лечь спать. Просто скажи мне, и я даже вызову сраную скорую для тебя.       – Клянусь! Я ничего не знаю! П-прошу...!       Его глаза еще секунду остаются открытыми, полными слез и отчаяния, даже после того, как Иваизуми разрубает его лицо единственным подходящим и доступным оружием. Иваизуми проталкивает мясницкий нож сверху от лба, затем к носу, до тех пор, пока тот не выскальзывает с плотью из его головы. Глаза выдавлены от напора.       Приятнейшая мысль. Возможно, этот человек обманывал женщин годами, вводил их в заблуждение надеждами на отличную работу и большой заработок, чтобы в конечном итоге они лишь погрязли в огромных долгах, где единственный способ отплатить – это работать в убогих массажных салонах и ночных клубах, которые предлагают больше чем просто ухо, чтобы выслушивать и руку, чтобы наливать напитки. И теперь он мертв, лицо едва узнаваемо. Мертв. Член и яйца раздавлены в пюре. Мертв. Лужа крови под головой. Лицо расколото на две части, как свеженарезанный арбуз.       Иваизуми считает, что накапливающаяся темно-красная лужа подходит к розовой плитке.       Но среди всего, что произошло, вероятно, никто не испытывает такого облегчения, как юноша, сидевший позади него и упирающийся головой о стену, на вид не заинтересованный, но неуловимо пораженный этим отвратительным шоу ужасов. Человек, которого Ойкава, скорее всего, хотел убить днями, неделями, сейчас безжизненный.       Мертвый.       Ойкава снова смотрит на Иваизуми, его глаза выделяются среди красных брызг крови и неоново-розового. Его лицо искажено каким-то наркотическим замешательством, страхом и, может быть, радостью? Одному Богу известно, что ему пришлось пережить. Он думает, его убьют следующим? Почему у него такие выжидающие глаза?       Работа до сих пор была ужасной, и, честно говоря, Иваизуми просто хочет уйти. С ворчанием Иваизуми встает прямо и выглядывает на танцпол: пьяные ночные совы внизу по-прежнему не замечают происходящего вокруг. Но, несмотря на мигающие огни и пронзительную музыку, Иваизуми улавливает подозрительно выглядящих парней, заходящих с главного входа: их белые костюмы с подкладкой и короткие стрижки не способны смешаться с молодой гедонистической толпой.       – Черт… – буркает Иваизуми себе под нос. – Нам нужно уходить.       Глаза Ойкавы говорят ему громче миллиона слов в минуту.       Без всяких сомнений Иваизуми поднимает с пола неиспользованный пистолет и хватает Ойкаву за запястье, грубым рывком поднимая. Он стягивает занавески, висящие на дверном проеме, и набрасывает их на Ойкаву, прежде чем рвануть отсюда.       Разум Ойкавы спотыкается, стопы, ноги и колени сбиваются. Критичность всего доставляет необъятное количество кислорода и энергии для тела, но этого недостаточно. Ограничитель двигателя. Бесшумный и замедляющий. Музыка исчезла. Кто-то вошел через заднюю дверь. Иваизуми стреляет ему в голову, кровь забрызгивает стены и потолок. Здесь еще один. Пуля в голову. Очередной неудачливый парень блокирует им выход. Та же участь, что и у всех остальных.       К этому времени темные захудалые переулки уже вымирают и пустеют, оставшиеся ночные завсегдатаи слишком пьяны, чтобы обращать внимание, бумажные фонари сгорели. Кто-то потерял сознание от выпитого и спит на тротуаре. Иваизуми просто бежит, не останавливаясь, тащит Ойкаву за запястье.       – П-подожди… Я не могу…!       Ойкава с силой падает на асфальт. Он приземляется на больное колено, царапая поверхность и сдирая кожу. Его всхлипы указывают на то, что его космическое сознание пришло в норму, а наркотики и адреналин частично утихли, кожа и волосы блестят от крови и испарины. Без розовых цветных приливов Иваизуми, наконец-то, может заметить его настоящие цвета.       – Я не могу… – шепчет Ойкава, задыхаясь от рыданий. Руки трясутся. Колени трясутся.       Но он хочет двигаться.       Он хочет бежать.       Иваизуми щелкает языком.       – Не можешь что? – он кричит, дергая запястье Ойкавы, чтобы тот мог подняться на ноги. Его голос снова сильно отличается. Губительный и неистовый. – Хочешь вернуться обратно в ту дыру?       Ойкава отчаянно качает головой, будто ребенок, с лицом, мокрым от слез. Его дыхание прерывистое, горячее и взволнованное. Его босые ноги болезненно лобзает шероховатый тротуар, но это ничего. Раньше он никогда не убегал так далеко от клуба, и, осознавая это, он способен сосредоточить всю свою энергию в ногах, несмотря на хромоту, и изматывающий темп своего освободителя, даже если его вес будет полностью полагаться на железную хватку другого. Он не знает, куда они направляются. Ни о чем не думай. Может, это и не важно.       Ни за что не останавливайся.       

☆☆☆

      Три часа ночи.       Первый укус грозящего рассвета жалит кожу Иваизуми, тени парковки смешиваются с отражением неоновых огней в лужах. Довольно резкий контраст с тем, откуда они пришли. Громкая электронная музыка сменяется четким ласковым звуком деревьев, качающихся на ветру. На Иваизуми нет куртки, поэтому ему холоднее обычного. В любом случае другому парню она нужнее, чем ему.       – Залезай, – произносит Иваизуми, даже открывая перед ним дверь машины.       Он наблюдает, как Ойкава неподвижно и без слов уставился на темный салон автомобиля, брови сдвинулись в недоверии. Когда он дышит, выходит пар. Он сильнее натягивает мятную куртку. Его взгляд устремляется на Иваизуми, пытаясь найти хоть какой-нибудь намек на успокоение, спрашивая, все ли в порядке, и не ловушка ли это.       Иваизуми глубоко вздыхает.       – Расслабься. Я не причиню тебе вреда, – говорит он почти раздраженным голосом. Это не работает. Он чешет затылок. Что еще тот хочет, чтобы он сказал? На сей раз он приглушает, смягчает тон. – Обещаю.       Громкое глотание, затем небольшой кивок. Он говорит "хорошо" дрожащим голосом и, судя по всему, с сомнением в сердце. Иваизуми закрывает дверь и обходит машину, запрыгивая на водительское сидение.       Он выключает кондиционер и выезжает.       – Ты знаешь что-нибудь об украденных Козловым бриллиантах?       Ойкава вскидывает голову. Иваизуми смотрит в зеркало заднего вида, их глаза встречаются в отражении друг друга. Он видит, как Ойкава опускает взгляд и трясет головой.       – Нет.       – Слышал, чтобы тот конченный урод что-нибудь говорил о них?       – Нет, – снова отвечает он. Его голос робкий и прерывистый. – Он ничего не говорил о бриллиантах.       Щелчок языка. Иваизуми извлекает записку Ночного Звонка из своего заднего кармана, чтобы перепроверить. Он двигается к заданным координатам. Может быть, там он получит ответы.       – Куда ты меня везешь?       Иваизуми не отвечает. Темно-зеленые глаза мерцают, возвращаясь к отражению Ойкавы, и ему становится все труднее и труднее наблюдать за трагическим зрелищем. Некоторые люди заслуживают того, чтобы с ними обращались как с дерьмом, но он сомневается, что этот ребенок один из них. Иваизуми возвращается к своей предыдущей мысли. Ребенок. Он насмехается над собой, ибо уверен, что Ойкава не настолько моложе его.       HK-107. Вот, что написано в записке. У него нет с собой цели, но, возможно, он попытается объясниться. Вы, ребята, ошиблись. Вы, ребята, дали неверную цель. Да, это должно сработать. Сама поездка не слишком долгая, хотя Ойкава порой засыпает, только чтобы проснуться во время крутых поворотов и грубого вождения Иваизуми. Он останавливается на еще одной пустой парковке. Мертвая улица. Мрачная. Пустая. Через дорогу отель. Над едва различимым входом виднеется «Отель Ки», но он такой тусклый и тихий, что кажется, будто внутри никого.       Иваизуми клянется, что почувствовал эту внезапную массу тревожности позади себя.       – Это не то, что ты подумал, – он оправдывается в первую очередь. Любовный отель – не самое лучшее место, куда можно привести кого-то вроде Ойкавы, но у него в самом деле особо нет выбора. Они оба покрыты кровью, остатками человеческих органов и даже со всем этим Иваизуми не смог достать цель. – Нам нужно место, чтобы привести себя в порядок. Это достаточно неброское.       Он бросает Ойкаве кучу одежды.       – Вот. Надень это.       Иваизуми выходит, чтобы закурить сигарету. Он откидывается на дверь машины, пока не появляется Ойкава. На нем старая темно-серая толстовка и спортивные штаны Иваизуми. К большому удивлению последнего, все довольно неплохо подошло. Они бы выглядели нормально, если бы не их окровавленные лица. Но Иваизуми говорит,что незачем волноваться. Нет сотрудников у стойки регистрации. Нет камер. Нет охранников.       В этом вся прелесть любовных отелей.       В конце вестибюля вместо консьержа их встречает торговый автомат. В горизонтальный слот нужно вставить деньги, но Иваизуми не делает этого и просто нажимает на кнопку. Издается механический звук, вертятся шестеренки, работает электроника. Наконец, эхом отдается громкий металлический лязг. Иваизуми достает ключи. Число «107» выбито на них.       – Здесь никого нет, – произносит Иваизуми, осматривая пустую комнату.       Черт. Этого следовало ожидать. Ночной Звонок до нелепости скрытные, это какое-то, блять, сумасшествие. Они просто так не появятся. Он набирает номер на своем телефоне. Идут гудки. Никто не отвечает. Он удерживает телефон возле уха, затем смотрит на Ойкаву, что тихонько сидит на краю одной из двух кроватей.       – Ты точно ничего не знаешь? Козлов никакие бриллианты не прячет?       Глаза Ойкавы нервно трепещут. Смотрят на него, потом вниз. Они и вправду карие.       – Если бы я знал, я бы уже тебе рассказал, – откровенно говорит он. «Поверь мне», – кричат его глаза. Иваизуми смотрит в сторону. Кажется, тому все еще трудно разговаривать. Наверное, наркотики до сих пор плавают в его венах. – Н-но, возможно, я мог бы… я мог бы рассказать тебе что-нибудь еще.       Ладно, сойдет. Это уже что-то. Иваизуми сбрасывает звонок и садится напротив него. Лампа накаливания между ними делает его глаза еще более блестящими. В данный момент они похожи на мед.       – Что ты можешь рассказать мне о нем? Он в последнее время похищал что-нибудь? Чем он занимается в округе?       Его сухие губы сжимаются, слабый жест открывает небольшой разрез в середине нижней губы.       – Он является частью какой-то... группировки под названием Японская-кай. Он заправляет ночными клубами в этом районе, – начинает Ойкава даже при том, что слышно, как напряжен его голос. Он перебирает ушибленные пальцы. Иваизуми удивляется, почему он до сих пор дрожит. Он его боится? Впрочем, а кто нет?       – Он не крадет бриллианты, – продолжает тот, боль проявляется на его веках под капюшоном, – он крадет людей.       Внезапно сочувствие отпечатывается на чертах Иваизуми, и он почесывает нос.       – Как тебя зовут?       Наступает долгое молчание, и Иваизуми может поймать наполненный неуверенностью взгляд другого. Ойкава Тоору. Это его имя. Вот, что говорится в газетах. Почему он выглядит так, будто не знает?       – Ойкава, как мне кажется. Это может быть моя фамилия, – говорит он дрожащими от нерешительности губами. Ойкава плотно сдвигает брови вместе, словно пытается что-то вспомнить. Он чешет зудящие от ссадин костяшки. – Я-я не знаю. Они просто начали так меня называть.       Иваизуми награждает юношу очередной минутой тишины, а потом встает. Взгляд Ойкавы следует за его движением.       – Жди здесь. Я возьму кое-что в машине.       Когда Иваизуми выходит на улицу, в небе раздается приглушенный раскат грома, на парковке душно от слабого тумана. Похоже, дождь начнется до того, как взойдет солнце. Некоторое время он сидит в машине, крепко сжимая руль. Он нервничает и ему нужно что-то, за что можно держаться. Ночной Звонок все еще не связался с ним. Они никогда не ошибаются. Это их чертов девиз, их принцип работы. Они должны ему сейчас перезвонить.       Он убил кого-то, кто не имел никакого отношения к этим бриллиантам? Но с другой стороны, тот человек или не тот, ублюдок в любом случае заслужил смерть. Он никогда раньше не убивал вне контракта. Иваизуми качает головой. Нет. Это не вне контракта. Он все сделал правильно. Они дали ему неверную информацию. Они ответственны за всю эту херотень.       Он в замешательстве стукается лбом о руль, а когда поворачивает голову, замечает газету с лицом Ойкавы и посвященный ему заголовок. Пропавший студент колледжа. Единственная интересная деталь, что появилась в его работе. Иваизуми берет газету и снова смотрит на фотографию. Те же волосы. Те же глаза. Блять. Это точно он. Хоть Ойкава этого и не знает. Он, наверное, потерял память во время своего заточения – мозг подавляет воспоминания или какое-то другое дерьмо вроде этого. Прямо как в кино.       Телефон сообщает, что у него осталось меньше двадцати процентов батареи. К тому же ему, вероятно, следует проверить, как там Ойкава. Иваизуми открывает бардачок и хватает полупустую бутылку перекиси водорода и антисептические салфетки. Он вспоминает, что в багажнике были бинты и марля, поэтому выходит и идет к задней части своей машины.       Когда Иваизуми возвращается в их номер, Ойкава все еще сидит там же, где он его и оставил, словно боится шевельнуться. Он плачет. Это определенно свежие слезы. Его глаза сверкают от облегчения, когда он замечает в дверях Иваизуми. Он думал, что тот оставил его? Иваизуми вроде как хочет извиниться, но передумывает. Вместо этого он хватает Ойкаву за рукав и тащит в ванную.       Грохочет гром, и Ойкава подпрыгивает от внезапного звука.       Пошел дождь.       – Не двигайся, – сердито ворчит Иваизуми, сжимая челюсти. Он сейчас промывает глубокую рану на краю брови Ойкавы. – Похоже, придется зашивать.       Он закрепляет ее марлей и пластырем в качестве временной повязки.       Его руки дрожат и полностью покрыты крохотными порезами и синяками, так что Иваизуми с тем же успехом мог бы попросту забинтовать ему всю руку.       Ойкава поворачивает голову в сторону. Прямо над заплесневелой ванной есть большое окно. Дешевый номер отеля, в котором они находятся, не так высоко, поэтому дождь даже в его глазах светится неоном, запечатлевая мерцающие городские красные, синие и розовые огни. Окружающие цвета пронизывают взгляд, и Ойкава чувствует, как расслабляются его плечи. Он оглядывается на Иваизуми. Его лицо теперь намного чище. Больше нет крови или любых других неуместных вещей. Он выглядит как человек своего дела: острые черты, что могут выражать благосклонность или ультранасилие, неумолимые ореховые глаза, приносящие жестокие известия, костяшки твердые и покрасневшие – все это несоразмерно тому, как его руки нежно порхают над смертельно бледными руками Ойкавы. Касания кажутся уверенными, осторожными и безопасными.       Это совершенно новое чувство.       – Спасибо, –выпаливает он, вопреки всему формируя небольшую улыбку. Он должен был сказать это раньше, но понятия не имеет, почему говорит сейчас. Иваизуми смотрит на него, сначала в глаза, затем на улыбку. Ойкава замечает легкое вздрагивание в его пронзительных глазах. Тем не менее, после этого он больше ничего не говорит.       Тогда Иваизуми просит его закатать штаны, чтобы он мог рассмотреть синяки на коленках, но телефон звонит раньше, чем он успевает.       – Наконец-то, блять, – слышит он шепот Иваизуми. – Мы отправляемся через пару минут. Прими ванную. Приведи себя в порядок, – говорит он Ойкаве, прежде чем выйти из ванной и захлопнуть за собой дверь.       – Десять пропущенных звонков? Серьезно? Иваизуми, сейчас четыре утра!       – Ночной Звонок дал мне неверную цель, – скрепя зубами произносит Иваизуми, когда понимает, что это не Ночной Звонок на другой линии. Он сразу переходит к делу. – Прошло больше часа с тех пор, как я избавился от Казуо Козлова. Этот мудак не имеет ничего общего с бриллиантами.       – Что? Ночной Звонок никогда не ошибается, – человек на другой линии говорит так, будто в любой момент может снова заснуть. – Если они сказали, что бриллианты у него, значит они у него. Ты уверен, что он ничего не скрывает?       – Раздавил его член и сломал все пальцы. Никаких упоминаний о бриллиантах.       Он слышит, как другой издает неприятный звук.       – Как всегда жестоко, Иваизуми.       Иваизуми садится на кровать, потирая виски. Он не просто так лишился сна, чтобы ровным счетом ничего не получить.       – У меня есть один из его парней, ну, какой-то... ребенок из ночного клуба. Он говорит то же самое. Меня отправили не по адресу, Ханамаки. Они не звонят. Они не принимают работу. Ты из Аобаджосай-кай. Сделай что-нибудь.       – Ладно, ладно. Расслабься. Мы ничего не можем поделать с Ночным Звонком, но я поговорю с Мацукавой утром и посмотрю, что можно сделать... – Ханамаки делает паузу, чтобы зевнуть. – А пока возвращайся домой, Иваизуми. Я буду держать тебя в курсе.       

☆☆☆

      Снаружи сильный дождь льет, как в какой-то поэзии, капли маленькие и капризные, но Ойкава не может понять каким образом тот по-прежнему ощущается ливнем. Каждая капля падает на поверхность кожи, словно град из пуль, прохладных и теплых одновременно. Это освежает его порезы и ушибы. Он не может вспомнить, когда в последний раз сталкивался с такой грозой, не то чтобы он многое помнил из своего прошлого.       – Эй! Садись уже!       Голос Иваизуми заставляет прийти в себя. Гудок нетерпеливо сигналит, и Ойкава торопится в машину.       Еще одна короткая поездка.       Ойкава снова спрашивает, куда они направляются, на что Иваизуми отвечает молчанием и звуками стеклоочистителей, неустанно вытирающих льющийся поток воды. Размытые огни. Неослабевающий стук. Ночь близится к концу, но небо не хочет, чтобы люди это заметили.       Зеркало заднего вида. Ойкава уснул. Дождь затихает, и Иваизуми едет медленнее.       – Просыпайся.       Голос Иваизуми вновь пробуждает его. Сонливость быстро исчезает, и Ойкава сидит в тревоге. Внутреннее освещение автомобиля гаснет, как только выключается двигатель. Иваизуми встает с места, оставляя Ойкаву внутри наблюдать за тем, где они.       Это очередная автостоянка, крытая, тускло-зеленое освещение не очень успокаивает его нервное сердце. Дверь открывается перед ним. Ойкава медленно вылезает.       – Следуй за мной, – говорит Иваизуми, прежде чем направляется к лифту. Ойкава так и поступает.       Поездка на лифте слишком долгая и слишком тихая, и Ойкава не может не задаваться вопросом, на каком они сейчас этаже. Он смотрит на кнопки, замечая, что Иваизуми нажал на «30». Это очень высоко подниматься. Такое ощущение, будто этому всему нет конца, давление в ушах мешает слышать. Ойкава терпеливо ждет позади Иваизуми, наблюдая, как поднимаются и опускаются его плечи, как мокрая майка прилипла к его спине. Мужчина перед ним высокий, но не такой высокий, как он сам. Посмотрев вниз, Ойкава замечает золотые часы на его запястье. Их не было раньше.       Дзинь.       Он выходит, а Ойкава послушно следует за ним.       Дом Иваизуми утонченный, монохромный, почти геометрический. Белые стены, черная мебель, пол из темной древесины. Панорамные окна охватывают большую часть пространства, за ними городские огни выглядят, будто расписные фрески. Высокие потолки. Коричневый, серый, черный. Пустые бутылки из-под пива у двери, там же, где Иваизуми оставляет свои мокрые кроссовки. Еще больше бутылок сока, или воды, или чего-то еще в углах прихожей. Коробки от пиццы сложены на ковре, словно башни. Одноразовая посуда из супермаркета. Использованные шприцы. Неопознанный белый порошок на кофейном столике.       Их одежда промокла от дождя, поэтому Иваизуми берет инициативу в свои руки и стягивает футболку, бросая ее на пол и не заботясь о том, где она в итоге окажется. Его полностью покрытая чернилами спина обнажена, подтянутая и оливковая, изящно демонстрирует черные, красные и зеленые цвета, крадущиеся от спины к плечам, рассекающиеся на груди.       Ойкава отворачивается.       – Я правда могу остаться здесь на ночь?       Иваизуми застывает. Его вздох прорезает наступившую после вопроса тишину. Почему он спрашивает? Разве недостаточно очевидно?       – Располагайся, – взамен произносит он, а затем ведет его в ванную.       Те же цвета. Пол из светлого дерева. Плоские шкафчики. Ойкава опирается на столешницу из белого кварцита, положив ладони на прохладную поверхность.       Иваизуми останавливается, чтобы осмотреть его с ног до головы, замечая, что волосы Ойкавы заметно выпрямились, затем щелкает языком.       – Ты насквозь промок. Снимай это. Я не стирал несколько дней.       Он чувствует, как Ойкава уставился на него. Тем не менее, он робко подчиняется и снимает толстовку.       Ойкава Тоору – это сад. Спутанные заросли пурпурного шалфея на груди, пятна боярышника на изгибах рук, сжимающие шею и запястья лозы глицинии, растущая на ключицах жимолость. Разбросанные скопления непокорных весенних роз, что цветут южнее, пока не исчезают под тазовыми костями.       Он запущенный, заросший сорняками, покинутый сад страданий.       Темно-зеленые глаза спускаются ниже, отмечая швы, рассекающие кожу в форме многоножек: один над локтем, другой вертикальный вдоль живота, небольшие вздутые рубцы на предплечьях и боках. Они выглядят неряшливыми и, скорее всего, сделаны любителем. Химические ожоги. Сигаретные ожоги. Он замечает, как измененный цвет тела существенно контрастирует с его лицом. Это выводит его из себя. Они старались не проебать его восполняющие черты. Иваизуми понимает почему.       Он душераздирающе красив.       Порез на его брови снова открылся, наверное, из-за дождя или небрежно приклеенной ранее марли, с трудом сдерживающей свежую кровь.       – Дай посмотрю, – говорит Иваизуми, тогда как другой ниже наклоняет голову.       Он снимает марлю и замечает сильно рассеченную плоть. Это будет дополнением к его коллекции швов. Иваизуми говорит ему об этом, и Ойкава просто кивает, как будто он уже привык к таким вещам.       Зеленый в глазах смягчается, когда Иваизуми наклоняется ближе. Он достаточно близко, чтобы почувствовать, как другой задерживает дыхание, достаточно близко, чтобы увидеть, как его длинные ресницы дрожат в нерешительности, но потом Иваизуми понуро скользит в сторону и протягивает руку, открывая шкафчик над головой Ойкавы. Иваизуми достает свой шовный набор.       Безусловно, Иваизуми не такой ласковый, когда стерилизует свое оборудование. Его грубые руки вытащили таз из шкафа за ногами Ойкавы. Он выливает туда целую бутылку перекиси и бросает инструменты: ножницы, пинцет, иглы – все.       – Больно? – спрашивает Иваизуми, соединяя края пореза вместе. Хорошо, что сама рана не рваная. Не нужно отрезать кусочки плоти. Немного крови вытекает, когда он сжимает края сильнее, пытаясь понять, как зашить их вместе.       Ойкава смотрит вверх, затем снова опускает взгляд на свои руки.       – На самом деле… нет.       – Видимо, твои нервные окончания мертвы, – полушутя произносит Иваизуми монотонным голосом. Возможно, это сделало Ойкаву еще более встревоженным, потому как его брови приподнимаются. Это могли быть прежние наркотики, что помогали заглушить боль, или он действительно оказался с разорванными нервами. Иваизуми промывает рану антисептиком, бережно не позволяя ему стекать вниз и достигнуть карих глаз Ойкавы.       – Все… все настолько плохо? – с беспокойством спрашивает Ойкава.       Иваизуми предполагает, что черствая подача совсем не помогает его циничному юмору.       – Не бери в голову.       Иваизуми держит зажим с изогнутую иглой на конце, тонкий черный нейлон вставлен в ушко. При первом проколе Ойкава вздрагивает, зажмурив глаза. Он спрашивает его, больно ли. Еще немного, говорит он. Тащит нить, прокалывает плоть в другой точке. Больно? Нет. Он завязывает первый узел в том месте.       – Ты делал это раньше?       Иваизуми на секунду переводит взгляд с раны на рот Ойкавы. Он не может сказать, от природы ли его губы такие румяные или припухли от очередного пореза. Скорее всего, последнее.       – Я делал это себе, –отвечает он, затем продолжает сшивать плоть вместе, – но не другим людям.       Понадобилось лишь только три шва, чтобы полностью закрыть разрез.       На первое время сойдет.       Ойкава задерживает пальцы на новой марле на брови. Щиплет, но спустя долгое время боль стихнет. Это ничто по сравнению с тем, что он пережил за последнюю неделю.       Иваизуми не беспокоится уборкой, оставляя медицинские приборы плавать в перекиси водорода, упоминая, что завтра все уберет. Он выходит из ванной, ничего не говоря. Ойкава инстинктивно следует за ним. На них нет маек, но нижняя часть штанов до сих пор оставляет капли на полу.       – Возьми что-нибудь из шкафа, – заявляет Иваизуми, открывая дверь в спальню.       Без каких-либо источников света, а тем более со слабым дождем снаружи, в ней кромешная тьма. Ойкава осторожно шагает в просторную комнату. Такие же высокие окна как в гостиной, от потолка до пола, завешенные темными шторами. Стеклянная перегородка слева. Небольшой видимый офис за ней. Шкафы из темного дерева. Ойкава открывает один из четырех. Майки без рукавов. Рубашки Henley. Джинсовые куртки. Дорогая спортивная одежда.       После того как он переодевается в простую футболку и треники, Ойкава находит Иваизуми снаружи, лежащего на спине на одной из сторон углового дивана. Своей громоздкой рукой закрывает глаза, голый по пояс, тонкое одеяло прикрывает нижнюю часть тела. Одна подушка под головой. Свет выключен, за исключением одной лампы на другом конце комнаты.       – Я могу поспать на диване вместо тебя, – настаивает Ойкава. – Ты… Ты, должно быть, устал.       Тень нависает над ним, и тогда Иваизуми убирает руку со своего лица. В темноте его пронзительный взгляд по-прежнему дает Ойкаве легкий озноб, мурашки бегут по коже.       – Пожалуй, не так сильно, как ты, – Иваизуми поворачивается на бок, желая закончить разговор, и избегает смотреть на Ойкаву. – Это не я прямо сейчас выгляжу как смерть.       – Н-но…       – Занимай кровать, пока я не передумал.       Ойкава моргает, плечи поникли. По правде говоря, Ойкава не против коврика на полу или вообще просто пола. Последние несколько недель он спал на холодном цементе, поэтому действительно не будет возражать, что бы ему не выделили. Посмотрев на фигуру Иваизуми в последний раз, его мысли переворачиваются. Это что-то за пределами того, что он знал, что испытывал. Страх поселяется в его животе. Кто именно этот человек? Что ему нужно? Что ему нужно от меня…       Он возвращается в спальню, на сей раз бесшумно, и закрывает дверь.       Ойкава настойчиво проводит ладонями вдоль шелковистого матраса, затем прижимается щекой к самым мягким подушкам, на которые он когда-либо мог позволить себе лечь. Натянув до шеи густое облако ватного одеяла, он, потирая ноги, перекатывается на другую сторону. В комнате холодно, но простыни настолько теплые, что это заставляет его заплакать. Он не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал такое успокоение. Подушки приятно пахнут. Одеяло шоколадного цвета тоже приятно пахнет. Все они пахнут шалфеем и розмарином. Наверное, он так пахнет. Ойкава крепче обнимает одеяло.       Тревога нарастает в его голове, а конечности покалывает. Это сон? Это галлюцинация? Если это так, то Ойкава не уверен, что хочет проснуться. Потому что они все мертвы. Мозги вышиблены. Он лежит на самой удобной кровати на свете, полагаясь на доброту незнакомца. Что это? Как все произошло? Слишком хорошо, чтобы быть правдой, думает он. Ойкава не хочет возлагать надежды, не хочет, чтобы эта яркая звезда доверия взорвалась в пустой вселенной. И все же чувство, назревающее внутри, стремительное и согревающее. Впервые Ойкава может дать своему телу отдохнуть, мышцы расслабляются. Тепло вокруг тела убаюкивает, пока он, наконец-то, не поддается изнеможению и не засыпает.       

☆☆☆

      В десять сорок Ойкава открывает глаза.       Он не догадывается, что солнце уже взошло, пока взглядом не ловит часы, установленные на противоположной стене. В комнате по-прежнему очень темно, и лишь несколько ниточек света способны пробиться сквозь щель между шторами.       Конечности и суставы ощущаются, будто не принадлежат ему, каждое движение – скорее мольба, чем приказ. Сидеть – это настоящее испытание, боль усиливается, чем больше он пытается. Ойкава вновь смотрит на часы. Затем на дверь, когда слышит шум снаружи. Руки надавливают на больное правое колено. Несмотря на прекрасную кровать, которую он с радостью принял как должное, мозг все еще не позволяет забыть о том, что случилось прошлой ночью и ночами до этого.       Дверная ручка ледяная, когда Ойкава поворачивает ее.       Ойкаве требуется некоторое время, чтобы узнать перед глазами того же человека, что, между прочим, вчера безжалостно расправился с парочкой гангстеров, рыскающего в новом костюме: темно-серый, с зубчатыми лацканами, из чистой шерсти, возможно, сделанный на заказ. Белая плетеная рубашка. Шевронный полуночно-синий галстук. Он пока не заметил стоящего в комнате Ойкаву. Его угольные волосы уложены муссом, открывающим высокий костлявый лоб. В вечно хмурых глазах Ойкава видит мимолетную вспышку орехового, когда все-таки встречается с ним взглядом.       Мужчина в костюме подходит к нему. Ойкава сомневается, что это для того, чтобы сказать “доброе утро”.       – Тебе запрещено выходить. Кто-то стучится – игнорируй, – предупреждает Иваизуми, его лицо в опасной близости. Черные лакированные туфли дерби на платформе позволяют ему быть почти одного роста с ним. – Не отвечай ни на какие звонки или сообщения и не проверяй автоответчик. Ты не можешь пользоваться телефоном, интернетом и телевизором. Понятно?       Ойкава моргает, широко раскрыв глаза. Его слова тихо выскальзывают, когда Иваизуми безнадежно пытается достать какие-то, судя по всему, важные документы под пустыми бутылками и столовыми приборами, которые он мог использовать для приготовления наркотиков.       – Ч-что я тогда должен целый день делать?       Иваизуми останавливается и всматривается в него, поднимая бровь.       – Ждать, пока я не вернусь.       Ойкава опускает взгляд, надув губы.       – Что случится, если я нарушу твои правила?       Черт. Пожалуй, ему не стоило спрашивать.       Ойкава оступается, как только Иваизуми впивается в него своим острым взглядом, его брови опущены.       – Ты чертовски хорошо знаешь, на что я способен.       Его взгляд – это нож глубоко в его кишках, пулевое ранение, железная цепь. Ойкава сжимает губы и сильнее всматривается в него, внимательно прислушиваясь, есть ли здесь сарказм. Его нет. Он определенно не шутит. Секунды проходят, и Ойкава огрызается с жалкими, сморщенными и зашитыми бровями.       – Но ты обещал, что не навредишь мне.       Позднее утреннее солнце отбрасывает золотую полосу вдоль лица Иваизуми, тогда как его черты смягчаются. Ты прав. Вот, что говорит его лицо. Ойкава может определить.       Он выпускает побежденный вздох.       – Не доверяй словам того, кому нравится причинять боль другим людям.       На этом он отворачивается и направляется к двери. Ойкава кусает щеки изнутри, внезапное чувство разочарования расцветает в груди.       Но прежде чем Иваизуми совсем уходит, он бросает взгляд на Ойкаву.       – Ешь все, что есть в холодильнике.       Отголосок закрывающейся двери заставил Ойкаву подпрыгнуть. Он удостоверился, что прошло несколько секунд, прежде чем выпалить:       – Ладно. Тогда я съем всю твою еду.       Теперь, когда он остался бездельничать в одиночестве, Ойкава в самом деле не знает, чего ожидать. Кухня всего в нескольких шагах от гостиной, и он вначале идет туда. Она обладает той же утонченностью, что и все остальные комнаты. Стеклянные панели. Протяженные кухонные острова. Зеркальная плитка. Нержавеющая сталь. Черные шкафы. Сталь. Черный. Сталь. Черный.       Чувство, словно Ойкава открывает большие французские двери, а не холодильник.       Пиво и энергетики занимают большего всего места. Бутилированная вода. Гниющие фрукты. Пластиковые контейнеры с высохшими овощами и двухдневными остатками риса. Дальше коробка яиц, но только с одним яйцом внутри. В контейнерах внизу ничего нет, помимо небольшой упаковки сырого тофу.       – Смотреть особо не на что, – вздохнув, разочарованно бормочет Ойкава. Мышцы до сих пор болят, и он, скрестив ноги и опустив плечи, старается сесть перед открытым холодильником.       Этот человек, похоже, вполне нормальный. Он уже было решил, что ему придется смириться с обнаруженными здесь кишечником, печенью и человеческими костями. Но на самом деле это просто мужчина, который слишком ленив, чтобы сходить в продуктовый и живет за счет лапши быстрого приготовления и Пиццы Хат. Ойкава удивляется, как тот смог поддерживать форму с такой едой. Убийство людей, должно быть, служит хорошей тренировкой.       Он не мог в точности вспомнить, что произошло прошлой ночью. Это расплывчатое, но ритмичное ощущение: полыхающие цвета, гудящие стены, крики, вращающаяся масса движений. Он помнит напряжение в суставах, жжение на коже. Он помнит все лица до того, как они были жестоко изуродованы. Но что действительно выделялось, так это яркая мятная куртка незнакомца и блеск в его бешеных зеленых глазах.       Ойкава трясет головой, отмахиваясь от мыслей. Важно то, что он больше не в том убогом месте, спал на самой удобной кровати в мире и что этот таинственный мужчина достаточно любезен, чтобы позволить ему остаться в своем доме.       Его пальцы инстинктивно поднимаются, касаясь швов на брови. Сейчас намного больнее, в отличие от вчерашнего. Это должно означать, что рана заживает. Это должно означать, что его организм очистился от наркотиков. Сердце Ойкавы трепещет, стоит ему вспомнить, какими успокаивающими ощущались руки его спасителя. Как мог человек, способный раздробить человеческий череп одним взмахом биты, быть таким нежным? Ойкава задается вопросом, тот же ли это человек, что промыл его раны. Занимай кровать. Носи что угодно. Ешь все, что есть в холодильнике.       За исключением того, что в холодильнике нет ничего полезного.       Как раз когда Ойкава думает, что просто умрет от голода, пока ждет своего рыцаря с сомнительной моралью, он замечает розовую коробку, спрятанную под винным шкафом холодильника. С любопытством он вынимает ее. Она большая и розовая. Украшена золотом. Пастельная и милая. “Кондитерская и ресторан “Камелия” красиво выбито сверху.       – Срок годности истекает сегодня...       Немного взволнованно вращая пальцами коробку, Ойкава открывает ее. Его глаза расширяются. Она заполнена различной выпечкой: шоколадные пирожные, мини-круассаны, слойки с кремом, булочки с корицей. Один их вид заставляет живот урчать, пока терзания внутри становится невозможно терпеть.       Он бесцеремонно съедает их все.       Четыре часа дня. Он все еще один.       Это начинается, когда Ойкава ложится на диван. На нем не очень удобно спать, поэтому он просто садится. Он хочет положить свои побитые ноги на стол, но тот настолько загроможден, что кажется, будто под низом и нет стола. Поэтому он подбирает пустые бутылки пива, некоторые еще наполовину полные и чуть теплые, и ставит их в одну сторону.       На самом деле это мало что дало и до сих пор как бельмо на глазу.       В итоге Ойкава тратит полчаса на поиски мешков для мусора, проклиная обилие шкафчиков, которые, когда он их открывает, в основном оказываются пустыми. Он собирает весь мусор с бедного стола: контейнеры, пластиковые ложки, использованные шприцы, коробки от пиццы, бутылки с водой и многое другое. Там он находит маленький пакетик с белым порошком. Ойкава морщит нос от отвращения. Мусор. Такие вещи никому не нужны. Ойкава бросает все в один черный мешок. К тому времени, как он заканчивает, пластиковый мешок полный, а стол без единого пятнышка.       В разгар уборки всего этого Ойкава замечает еще одну розовую коробку возле раковины, рядом с корзиной залежалых фруктов. На ней такое же название, что и на предыдущей. Кроме того, эта выглядит поновее. Когда он ее открывает, внутри находятся булочки. Ойкава рассматривает их, нюхает и понимает, что они действительно свежие. Похоже, вчера только были куплены.       Он поглощает их все, а когда голод утолен, к нему приходит сонливость. Ойкава надеется, что владелец этого места не будет возражать, что он съел все его пирожные и выпечку. Тот сказал, что Ойкава может есть что угодно. Он возвращается в кровать для послеобеденного сна, чувствуя себя неимоверно насытившимся.       

☆☆☆

      Это полная неожиданность для Иваизуми, когда он возвращается домой.       Его шаги тихие, и он не уверен, почему ведет себя так осторожно в своем собственном доме. Первое, что он проверяет – это спальня. Темная и ужасно холодная, хотя майское солнце только садится. Ойкава умиротворенно спит, утонув в центре кровати, с ног до головы полностью укрывшись слоями одеяла. Иваизуми вздыхает. Он мог бы отрегулировать термостат, если слишком холодно.       Довольно удивительно, что Ойкава даже не попытался уйти, и теперь он видит свою гостиную убранной и свободной от хлама, соизмеримого смехотворно огромному мешку для мусора у входа. Ойкава мог выйти и выбросить его в мусоропровод. По крайней мере это ему не запрещено. Иваизуми делает мысленную пометку переписать несколько правил.       Он измученно фыркает в своем не таком уж и пустом жилище. Затем садится на уже не загроможденный диван: одеяло и подушка, что он использовал прошлой ночью, аккуратно сложены с одной стороны. Зрение фокусируется на двери спальни, которую он оставил приоткрытой. Честно, Иваизуми понятия не имеет, почему он его забрал к себе. На это могло быть множество причин. Это могла быть жалость, милосердие, внезапная вспышка сострадания, как когда он видит раненого бродячего щенка на улице. Это могло быть все что угодно.       Иваизуми догадывается, что виной тому могло быть то, как сияли его глаза на обычной газетной бумаге, и последующий странный взгляд, что заставил застыть на месте, когда Иваизуми наконец-то увидел его вблизи, напуганного и презрительного одновременно, словно молодой олень в лесу, потерянный и раненый, но полный решимости выбраться. Может быть, это та маленькая улыбка, которую он впервые подарил ему. Может быть, он просто одинок. Может быть, ничего из вышеперечисленного.       Выныривая из собственных мыслей, Иваизуми снимает куртку и, пока расстегивает ее, осматривается.       Ойкава не включал телевизор, как он и сказал ему. Пульт по-прежнему на своем месте, автоответчик не тронут, ноутбук выключен. Когда он вытягивает шею назад, то видит кухню в таком же порядке, за отсутствием разве что проблеска яркого цвета – проблеска розового. Иваизуми поднимает бровь. Это он съел? У него было много выпечки из Камелии. Ойкава смог съесть все это менее чем за несколько часов?       Он просто ради интереса проверяет холодильник.       Вся его выпечка исчезла.       Иваизуми хмурится, проводя рукой по волосам, и плюхается на барный стул.       – По крайней мере, он ест.