Глава 2. Пленник
9 июня 2020 г., 01:09
Может быть, настало время проснуться.
Ойкава свыкся с тем, что его мечты увядают, беспощадно держась за них, он в конце концов оказывается на берегу ложных надежд. Но это не сон. Больше нет. И он может с легкостью сказать, что сейчас очень раннее утро. Что солнце не пробирается сквозь черные шторы. Что малейший шелест простыней такой же громкий, как выстрел, пока баюкающее пение воздуха остается робким.
Он еще не привык спать на такой хорошей кровати. Его сердце стучит с тихой болью от ощущения, будто он не имеет права лежать на ней. Ойкава закрывает глаза и ждет, пока это не пройдет. Секунды тают, и после некоторых бессмысленных рассуждений его чувства вспыхивают, а взгляд наконец-то останавливается на двери.
Она была слегка приоткрыта, и мир оставался таким же тихим, как ночь, если бы не скрип петлей, когда Ойкава толкает дверь, если бы не звук включенной воды на кухне, если бы не поступь шагов. Паркетный пол прохладный, когда он касается его ногами. Света не так много, и с единственной зажженной лампой Ойкаве трудно не врезаться в ножки и углы. Как он и подозревал, солнце все еще за горизонтом, а высокие окна в гостиной предоставляют места в первом ряду перед приближающимся восходом солнца. Зрение сразу же окунается в затуманенный воздух комнаты, залитой грустью, выцветшим синим, размытым естественным электрическим свечением на непроницаемых краях мебели, на непроницаемых чертах человека, стоящего у кухонной раковины.
Возле нее он видит, как низко сгорбленный хозяин дома руками оттирает какую-то ткань. Одежду. Испачканную, возможно, кровью. Между его бровями пролегла небольшая морщина, по-видимому, выражающая неприязнь к хозяйственной работе. Босые ноги. Черная майка без рукавов. Покрытые чернилами подтянутые руки. Свободная мятно-зеленая куртка завязана на его талии. Он обманчив, как безмятежность раннего утра, и Ойкава не осознает, что идет навстречу острому ножу, пока не натыкается на зеленый в его глазах.
– Ты когда-нибудь спишь? – спрашивает Ойкава. Его голос – береговой ветер, пронизывающий тишину одним безупречным взмахом. На кухонном острове позади мужчины он замечает наполовину пустую бутылку алкоголя. В последний раз, когда он ее видел, она была полная.
– Я пытаюсь, – отвечает тот серьезным голосом, глаза сосредоточены на заляпанной рубашке.
Его ответ ощущается как преуменьшение. Ойкава хочет понять, виновата ли в этом его неестественная бодрость или ее отсутствие. Он желает узнать, на что похож его разум изнутри. На тайфун? На пыльный вихрь? Возможно, он полностью ошибается. Из всего, что ему известно, тот, может быть, наполнен тропическими солнечными дождями.
– Если не можешь уснуть, видимо, ты бодрствуешь в чьем-то сне.
Иваизуми закрывает кран и смотрит на своего гостя.
Причудливый испытующий взгляд длится секунду или две, прежде чем он говорит:
– Тогда, возможно, пришла пора этому человеку проснуться.
Иваизуми перепробовал все: от легальных наркотиков до нелегальных, снотворные, сигареты, терапию, алкоголь, больше нелегальных наркотиков, телевизор, больше таблеток, больше алкоголя. Чем крепче, тем лучше. Он намеренно обустроил комнаты так, чтобы они были прохладными и черными как ночь, ни один источник света не просочится, ни один звук. Шторы достаточно плотные, чтобы препятствовать даже полуденному солнечному свету. Несмотря на его усилия, ситуацию это не улучшило.
– Это из-за меня? – спрашивает Ойкава, заранее проглатывая возможный ответ “да”.
Иваизуми поднимает бровь. Он плохо спал годами, сегодня ничем не отличается.
– Что ты имеешь в виду?
– Диван, – он слышит его тихое бормотание. Они оба смотрят на ничего не подозревающий предмет мебели. – На нем неудобно спать.
– Неважно где, – говорит ему Иваизуми, желая избавиться от вины, усугубляющей и без того угрюмые черты лица Ойкавы, – я в любом случае не смогу долго спать.
Иваизуми бросает рубашку замачиваться в раковине, оставляя Ойкаву облокачиваться на кухонный остров. Он идет к дивану, к столику, на котором начинает образовываться еще одна гора беспорядка, и готовит укол, нагревая чистую ложку. Это смешно. Он пытается соблюдать чистоту и осторожность с чем-то настолько опасным, как наркота.
– Тебе стоит прекратить это употреблять.
Иваизуми окидывает взглядом комнату. Ойкава все еще локтями на кухонной стойке, одет в его черный свитер Kenzo с круглым вырезом. Он выбрал его, чтобы полностью скрыть все следы ужасного обращения на своей коже? На фоне его лица свитер кажется еще темнее.
Игнорируя предостережения, он завязывает жгут вокруг руки.
– Это помогает мне заснуть.
– Это вредит тебе.
Ойкава произносит это как раз перед тем, как Иваизуми вводит иглу, нацеленную прямо в кровоток. Он слышит неодобрительный вздох другого человека, а затем бросает уже пустой шприц на пол. Неуловимое сперва блаженство начинает накрывать изнутри. Потом он чувствует, как нервы разгоняются от топлива, а мозг транслирует громкую музыку, пока она постепенно не смягчается до баллады. Оно быстро распространяется. Жизнь кажется намного лучше, и Иваизуми откидывается назад, закрывая глаза от сладкого успокоения.
– Почему тебя это волнует? – спрашивает он, голос замедляется от сонливости по мере того, как наркотик растекается все глубже.
Иваизуми держит глаза закрытыми, но уже может представить лицо человека напротив.
– Нет правила, запрещающего заботу, – умно отвечает Ойкава. – Мне позволено беспокоиться о тебе.
С любопытством Иваизуми открывает сначала один глаз, пытаясь рассмотреть его выражение лица, затем другой. Тревога засела на губах Ойкавы, прорываясь сквозь его черты. Даже малейшее движение затруднительно, утоляющее онемение ползает под веками в попытке заполучить расширенный доступ к подсознанию. Но даже так Иваизуми сохраняет свой тоскливый взгляд ясным.
– Не нужно, – просто отвечает Иваизуми, а после делает глубокий вдох. – Беспокойся лучше о себе.
Ойкава в некотором роде не позволяет ему уснуть, поэтому его раннее высказывание не так уж и ошибочно. Ментальное блаженство говорит закрыть глаза и наслаждаться порывом, который, как он знает, не продлится слишком долго, но он хочет оставить их открытыми, чтобы наблюдать за каждым значительным изменением на лице Ойкавы. Затем он слышит приближающиеся шаги, и чувства Иваизуми вспыхивают вновь.
Внезапно юноша стоит уже перед ним, скрестив руки на груди. Сейчас он выглядит скорее разочарованным, чем обеспокоенным. Иваизуми спускается вниз, задирая ноги, одна рука под головой, другая на животе. Не так удобно, как если бы он лежал на своей кровати, но сойдет. Он ничего не может поделать с чувством, что его спальня больше не его. Не то чтобы она хорошо справлялась со своей работой убаюкивать его, потому что, честно говоря, его бессонница, похоже, день ото дня становилась все хуже, а мягкий матрас и подушки мало что дают.
– Разве ты не можешь снова пойти спать или типа того? – огрызается Иваизуми, пока другой не успел сказать что-то еще.
Ойкава качает головой.
– Я слишком много спал.
Иваизуми немного завидует, но считает, что Ойкава, вероятно, нуждается в этом больше, чем он сам. Ему необходимо еще как минимум тысяча часов хорошего сна, чтобы возместить те ужасные недели с подонками в Вальхалле.
Он вдыхает через нос.
– Рад за тебя.
Спит ли он, или поздние ночные часы преследуют его – время всегда принимает другую форму для Иваизуми. Турбулентную. Постоянно непостоянную. Это восход солнца, знаменующий новый день, тикающие часы, которые всегда насмехаются на ним, сообщая точное положение солнца, даже если оно прячется за грозовыми тучами. И в течение всех своих бессонных часов Иваизуми не может не думать, что Ойкава – это иллюзия, которая просто не оставляет его в покое, иллюзия, которую он сам не может оставить в покое, результат его отсутствующих снов, олицетворение его вины.
Но он реальный. Вполне реальный.
Иваизуми знает, что он настоящий, потому что после двухчасового вызванного опиатами сна без сновидений, он все еще здесь, и он рассерженно выбросил принадлежности с его кофейного столика.
Два часа.
Это не так уж плохо.
Иваизуми глубоко вздохнул и сел, потянувшись, будто только что проснулся от здорового восьмичасового сна. Солнце взошло. Небольшая резкая доза света. Он начинает дышать глубже, когда воздух становится легче, слаще. Выбирая игнорировать головную боль, он встает, чтобы налить стакан воды, но, проходя мимо длинного кухонного острова, вместо этого натыкается на незаконченную бутылку виски. Прежде чем сделать глоток из бутылки, он вдыхает запах, достигаемый в дубовых бочках. Односолодовый. Выдержанный в Осаке. Смакуя янтарную жидкостью, он позволяет теплу скользить по горлу, а затем выдыхает пары алкоголя.
– Эй, не против, если я выпью с тобой? – Ойкава застает Иваизуми врасплох, внезапно появляясь перед ним, опираясь на противоположную сторону стойки. Иваизуми моргает, его глаза сужаются.
– Сейчас шесть утра.
– Это не останавливает тебя.
– Ты не говоришь мне остановиться.
– Ты не сделал бы этого, даже если бы я сказал, – низким и мрачным голосом бормочет Ойкава. Он заинтересованно смотрит на темно-коричневую бутылку виски. Алкоголь вредно. Наркотики вредно. Куда все это подевалось? Он вновь повторяет невинную просьбу. – Можно мне немного?
Иваизуми секунду наблюдает за ним, затем толкает бутылку в его сторону. Он пожимает плечами.
– Вперед. Ты съел всю мою выпечку, не вижу причин, почему бы и нет.
– Извини… за это, – произносит Ойкава, опустив голову. Он снова потупил глаза, марля на брови придает им особую тень. Иваизуми замечает темно-красную корочку, образованную посередине его нижней губы, где прошлой ночью еще был порез. Ойкава неосознанно откусывает ее, нервничая. – Я-я не хотел, чтобы у них истек срок годности, а ты любом случае не выглядишь как тот, кто ест такие штуки.
Утреннее свечение добавляет его глазам цвета шелухи японской дзельквы* необходимое количество росы. Приятно наблюдать за Ойкавой в естественном освещении, наконец-то рассмотреть медово-каштановые цвета без кричащих неонов и ярко-фиолетовых вспышек ужаса.
– Они слишком сладкие, – признается Иваизуми, запоздало взглянув в его сторону.
Ойкава, напевая занятную мелодию, смотрит через отверстие в бутылке, просто бросая взгляд на то, что собирается выпить. Затем он устремляет свои большие карие глаза на Иваизуми.
– Почему они тогда у тебя?
– Кое-кто дал их мне.
Он, наверное, думает, что у него есть девушка, жена, или любовница. Резкая остановка движений выдает его. Ойкаву довольно легко прочитать, узнает Иваизуми. Длинными пальцами он берется за горлышко бутылки, его хватка колеблется в нерешительности.
– Могу я задать тебе вопрос?
– Нет.
– Как тебя зовут?
Иваизуми пристально смотрит на него, глаза сужаются, между бровями появляется небольшая морщинка. Это довольно неожиданно, но интересно, почему у него ушло столько времени на то, чтобы спросить. Он скрещивает руки.
– Почему ты хочешь знать?
– Почему? – Ойкава повторяет вопрос так, будто это что-то абсурдное. Его глаза огромны, и Иваизуми может сказать, что Ойкава пытается удержать еще сотню вопросов. Он сглатывает, не уверенный как сформулировать свой ответ. – Ну, ты… ты спас меня. Я просто… я не знаю почему, но ты это сделал. И ты даже позволил мне остаться здесь. Я не могу просто продолжать звать тебя "эй" каждое утро.
Иваизуми только пожимает плечами.
– Я не против.
– Это не… – Ойкава останавливается и выдыхает через нос. – Это нечестно. Я ведь сказал тебе свое имя?
– Ты даже не уверен на все сто процентов, что Ойкава твое имя.
Ойкава.
Имя приятно перекатывается на языке. Довольно редкая фамилия, как и любая другая в Токио, столь необычная, звучащая, скорее, как название рёкана*, чем как имя человека. Но это его имя. Это то, что говорят в новостях. Это то, чем интернет кормит их безразличный ко всему рынок. Ойкава понятия не имеет, а Иваизуми не уверен, что если расскажет, то это благотворно скажется на его психическом состоянии.
Другой парень открывает рот, чтобы возразить, но почти сразу же закрывает. Ойкава испускает разочарованное рычание и поджимает губы. Он сдался? Хотя он не производит впечатление такого человека.
– Скоро я вытяну это из тебя, – говорит Ойкава, звуча больше предупреждающе, чем обещающе, и подносит бутылку с алкоголем ко рту.
Его лицо комично кривится от омерзения, будто он только что попробовал самую гадкую вещь, когда-либо существовавшую, но, к большому удивлению Иваизуми, ему удается проглотить отпитое огромными глотками.Оно обжигает горло – такой ожог, из-за которого ему хочется блевать.Вот на что это похоже. Но даже так, Ойкава крепко сжимает глаза и делает еще один большой, смелый глоток.
Иваизуми вырывает бутылку из рук Ойкавы.
– Ладно, ладно, хватит.
Ойкава закрывает рот обеими руками, будто пытается удержаться и не выплюнуть жидкость.Сразу после этого он начинает кашлять и трясти головой в полном отвращении.
– На вкус ужасно, – давится Ойкава и вытирает рот. Его глаза слезятся от кашля. Выражение его лица – разнообразная смесь брезгливости и разочарования, брови образуют прямую линию, как если бы внезапно что-то нехорошее всплыло в его памяти. – Я думал, будет… я не знаю, вкусно. Люди в клубе потратили бы столько денег на это.
Иваизуми окидывает юношу изумленным взглядом. В клубе? Он пытается найти способ избавиться от ужасных воспоминаний или, наоборот, вспомнить их?
– Оно волшебным образом не решит твои проблемы, болван, – Иваизуми закручивает крышку обратно. – Это все еще наркотик, к тому же не самый надежный.
– Зачем тогда ты пьешь? – с неподдельным интересом, склонив голову набок, спрашивает Ойкава. Его пристальный взгляд перемещается на мускулистые руки Иваизуми, в место недавнего укола. – Ты... ты наркоман?
Иваизуми сердито смотрит в ответ на его искренность.
– Нет, я же не еблан, – рявкает Иваизуми и сильнее хмурит брови. Почему он вообще заморачивается с ответом на каждый вопрос? Он издает вялое раздраженное ворчание и потирает виски. – У наркоманов развивается толерантность. Чем чаще употребляешь, тем выше твоя толерантность. К концу месяца уже не сможешь испытать кайф. Ты будешь принимать все больше и больше, пытаясь достичь тех ощущений, что испытал в первый раз.
– И не успеешь оглянуться, как уже умираешь от передозировки, – добавляет Ойкава с легким намеком на понимание.
– В точку.
– Тогда зачем ты это делаешь?
Похоже его попытки выглядеть раздраженным не работают на Ойкаве.
– Одни наркотики заставляют чувствовать себя королем мира, от других испытываешь удовлетворение, чувствуя себя слугой короля, – объясняет Иваизуми, останавливаясь, чтобы обратить внимание на часы позади пронзительного взгляда Ойкавы. Шесть пятнадцать. Он считает, у него слишком много часов. – А некоторые наркотики помогают с моей неспособностью заснуть.
– Думаю, от них становится только хуже, – произносит Ойкава, его слова грубы и отрывисты. Его резкость заставляет это звучать так, будто он говорит из личного опыта. Так ведь? Иваизуми внимательно наблюдает за ним. – Разве не лучше пойти к врачу?
Ойкава, вероятно, прав.
Он прекрасно осознает, что использует диаморфин как некую разновидность самолечения. Иваизуми знает это. Он знает, что это плохо для него. Он знает, что это верный способ навредить себе. Но это, блять, единственное, что работает. Сейчас Иваизуми не назвал бы себя зависимым, но врачи не имели ни малейшего представления, что еще ему дать, пока один чересчур сомнительный не предложил это. Он просто хочет нормально поспать. Вот и все. Он хочет спать дольше, чем один час. Он хочет что-то, работающее лучше, чем снотворное, лучше, чем таблетки Drewell.
Потому что он ненавидит Drewell.
Он завидует коту, мирно спящему на упаковке.
– Что насчет тебя? – переводит тему Иваизуми.
Ойкава лишь опускает взгляд на свои ушибленные руки, в то время как Иваизуми осматривает его с ног до головы, в первую очередь его сломанные ногти, а затем колено. Он заметил, как тот хромает из-за него.
– Ч-что насчет меня?
– Я сказал, что тебе бы увидеться с доктором.
Явная паника проскальзывает в его глазах. Ойкава сжал губы, потупив взгляд и потирая ладони, будто ему холодно, его черты сменились плотным слоем тревоги.
– Я не хочу ни с кем видеться.
Неприязнь к человеческому взаимодействию.
Это понятно.
– Кроме того, – добавляет Ойкава, затем наклоняется вперед, умещая подбородок на согнутых руках, – тебе не стоит беспокоиться о ком-то, вроде меня, – тихо пробормотал он. Короткий хриплый смешок срывается вместе с самоуничижительным голосом.
Иваизуми не отводит взгляд.
– Мне позволено беспокоиться о тебе, разве не так?
Ойкава замирает, уставившись на него широко раскрытыми глазами, словно собираясь что-то сказать. Он передумывает, затем отводит взгляд, понимая, что ему трудно противостоять даже крохотной крупице доброты, когда как его брови изгибаются в замешательстве. Он качает головой.
– Ты правда не должен.
☆☆☆
Оранжевые сумерки выжигают блеклость дня, в то время как механизированные процессы приводят город в движение, освещая неонами и роботами, замаскированными под людей, яркими огнями, которые отражаются на поцелованных дождем тротуарах. Когда Иваизуми заезжает на небольшую стоянку на углу между отелем InterContinental и протестантской церковью, на его одежду и кожу льется тускло-красный свет, испускаемый большой алой вывеской, просто говорящей «Камелия». Какое-то время он слушает гул сирен и пылкий городской шум, а потом выходит из машины. Ресторан заполнен, когда Иваизуми заходит внутрь. За одним столиком парочка с бокалами вина в руках, болтают и смеются над своими несуществующими финансовыми проблемами. В углу читает книгу старик, делая глоток чая генмайча*. Двое мужчин возраста двадцать с небольшим наслаждаются вишнево-миндальным тортом. В другом углу хихикают трое студенток колледжа, между ними – ломтики клубничного песочного печенья. Люди так же разнообразны и изобильны, как пирожные и панна котты, украшающие их столики. – Иваизуми! Затем появляется высокая фигура Ханамаки Такахиро в опрятном пиджаке, черном и симметричном, его похожая на безе кожа, казалось, идеально сочеталась с короткостриженой прической пастельных волос. Цвет напоминает ему увядающие камелии, обгоревшие розовые и болезненно выцветшие. – Спасибо, что заглянул, – тот сильно хлопает его по плечу, сразу после этого устремляясь к двойным дверям кухни. Повернувшись спиной к Иваизуми, он дополняет. – Мне нужно тебе кое-что дать, так что подождешь в моем офисе, ладно? Офис Ханамаки, отделанный палисандром, не имеет окон и забит запахом ромового табака. Узкое пространство занимают большие предметы антикварной мебели: старое зеркало над комодом из орехового дерева, обшарпанные светильники и винтажные бра, полки марочного вина, обрамленные меловыми досками вместо клейких заметок. Комната полна несовместимых предметов, но Ханамаки каким-то образом заставил это работать. Иваизуми садится в кожаное двухместное кресло, громкие скрипы предупреждают о старости. На кофейном столике возле его ног журналы двухлетней давности и стопка газет. Он хватает одну, обращая внимание на дату, как накануне. На этот раз лица Ойкавы Тоору нет на первой полосе и это вина Иваизуми. Синдзюку, Токио. Неизвестный застрелил тринадцать человек в русском ночном клубе в Кабукичо в четверг утром. Полицейское расследование заключило, что жертвы были членами Японской-кай, российско-японского преступного синдиката, действующего в квартале красных фонарей. Казуо Козлов и Кухара Чун, возглавляющие группировку, были в числе тринадцати убитых... – Смотрите-ка, кто знаменит. Иваизуми поднимает глаза на глубокий голос. Ханамаки приближается непринужденной, отрешенной походкой. Он держит розовую коробку с золотой отделкой. – Вот, – произносит он, вручая Иваизуми коробку, – этого нет в нашем меню, но, черт, это должно быть лучшее, что у нас есть. Иваизуми бросает взгляд на содержимое. Слойки с кремом. Свежеиспеченные. Это на самом деле немного расслабляет, хоть и не является целью его визита. Его друг, судя по всему, заметил его недовольство. – О, но я полагаю, ты здесь не ради моих убийственных кремовых слоек, хах? – Ночной Звонок никогда не засчитает работу, – прямо говорит Иваизуми, со вздохом откидываясь на диван, между тем опуская коробку на столик. – Получается, я убил кучу русских бесплатно. Винтажное кресло с мягкой обивкой не сочеталось с диваном, но Ханамаки плюхнулся туда, выглядя так, словно сидел на цветочном лугу. Складное бра возле винной стойки являлось единственным источником света. Полосы теплого желтого света испещряют лицо Ханамаки, когда его губы вытягиваются в ухмылку. – Расслабься, Хаджиме-кун. Я уже говорил тебе, Мацукава позаботится об этом. Он достанет твои деньги, – произносит Ханамаки, махнув рукой, перед тем, как вытянуть сигарету из пачки. Он предлагает одну Иваизуми, и тот с неохотой принимает. – Ночной Звонок – это совершенно иное явление, и ты это знаешь. Мы понятия не имеем, как они добывают информацию, но руководство достаточно им доверяет. Иваизуми щелкает языком, а затем кривит рот в сторону. Он смотрит вниз и не зажигает сигарету, что передал Ханамаки. Он ненавидит конкретно эту марку. – Они дали мне неверную цель, – говорит он почти разочарованно. – Этого раньше никогда не случалось. – Все когда-то бывает в первый раз, – Ханамаки выпускает дым до тех пор, пока насыщенный дубовый запах не окутывает пространство между ними, – но сейчас просто возьми слойки. Я старался над ними. В этот раз они с начинкой джелато. – Дай мне две коробки. Ханамаки моргает, не уверенный, правильно ли он расслышал. – Прошу прощения? – Дай мне две коробки, – повторяет Иваизуми. В глаза бросается знакомая зеленая бутылка на одной из полок Ханамаки из западного красного кедра. – Плюс ту бутылку вермута. – Ого, вау, забирай все пирожные с витрины, раз уж на то пошло. – Знаешь, что? Я так и сделаю. Вы, ребята, должны мне четыре миллиона йен в конце концов. – Агх... – Ханамаки, запрокинув голову, тяжело вздыхает с негодованием. – Я же сказал, наш дорогой Мацукава работает над этим, понятно? Не наша вина, что Ночной Звонок скатывается в херню. Сигарета между его губами стала короткой, поэтому он тушит ее в пепельнице, а потом снова пристально смотрит на Иваизуми. – Зачем две коробки? Я почти уверен, что ты принимаешь мои подарки только из вежливости. Насколько я помню, ты не сильно любишь сладкое. Иваизуми расслабляется, его мысли смягчаются в безмятежности. – Я знаю кое-кого, кто любит.☆☆☆
Иваизуми открывает дверь своей квартиры в высотном здании. Тишина длится всего десять секунд, в течение которых его глаза устремляются вправо, где он видит свой кофейный столик снова чистым и безупречным, ковер под ним нетронут и стал светлее, словно он наконец-то испытал компрессор своего неиспользуемого пылесоса. – О, эй, с возвращением. Он все еще здесь, и голос его пленника напряжен от натянутой бодрости, подчеркивая, а не маскируя его неуверенность. Иваизуми не отвечает, проходя мимо Ойкавы и торшера с необычной подсветкой, и ловит надутые губы, прежде чем заходит на кухню из черного мрамора и стали, два бумажных пакета болтаются в его руках. Эта зона также была прибрана: пустые бутылки и коробки на вынос недельной давности больше не украшали его столешницы. – Хм, я знаю, ты сказал мне не выходить, но ты говорил, что я могу выбросить мусор в мусоропровод и… – слова Ойкавы расплываются в ночном воздухе до тех пор, пока он больше не может правильно их расслышать. Почему он все еще здесь? Почему не пытается сбежать? Почему даже в темной комнате Ойкава все еще выглядит, словно блистающий, неподавленный свет? Иваизуми рассматривает его, пока тот говорит. Его губы плавно двигаются вопреки теням дома, бесчисленные импульсы энергии городских огней скапливаются в миловидных впадинках его лица. – Ива-чан. Иваизуми широко раскрывает глаза на имя, оказывающее такое же воздействие, что взрыв, его задумчивость прерывается одним простым словом. – Как ты- – Ох, э... – Ойкава замолкает с нервным смешком, его взгляд блуждает внизу, – ну, я наткнулся на старые блокноты в твоем комоде, пока искал… – Не называй меня так. Выражение его лица твердое, невозмутимое, взгляд суровый и серьезный. Иваизуми на мгновение смотрит вниз, чтобы увидеть, как Ойкава заламывает руки, затем замечает его почти сердито сжатые губы. – А как тогда я должен тебя называть? – едва ли не в отчаянии спрашивает Ойкава, его голос становится громче с каждым словом, грубый и хриплый от редкого использования. – Ты мне ничего не говоришь, даже своего имени! – Потому что это не твое гребаное дело, – выплевывает Иваизуми, удивленный своим терпением. Он изо всех сил пытается звучать устрашающе, не заставляя другого чувствовать себя некомфортно. Это вообще возможно? Его раздражение берет верх над смущением, заставляя провести руками по своим волосам. Карие глаза следят за ним, грудь вздымается от глубокого вздоха. – Ты довольно сентиментальный парень, раз хранишь рисунки с третьего класса. Откуда взялось это “Ива-чан”? По-видимому, от друга детства? – Новое правило,– огрызается Иваизуми, его взгляда достаточно, чтобы прожечь дыру. Указательный палец угрожающе направлен на лицо напротив. – Не ройся в моих вещах. Ойкава издевается: – Не придумывай новые правила на ходу! – Я могу придумать столько правил, сколько захочу! Это мой дом! На мгновение воцаряется тишина. Ойкава тяжело дышит через нос, его брови сдвинулись в некотором подобии небольшой злости. Это нелепо. Юноше стоило хорошенько подумать, прежде чем вопиющим образом бросаться в логово одинокого волка, насмехаясь над тем, кто несколькими ночами ранее убил тринадцать человек. – И все-таки, могу я тебя так называть? Брови Иваизуми взлетают к потолку. Он шокировано и растерянно смотрит на Ойкаву, в основном шокировано. Его карие глаза полны надежды и ожидания. "Я не причиню тебе вреда. Обещаю". Он видит свои предыдущие слова, мигающие словно неоновые вывески в глазах напротив. Ойкава верит ему на все сто процентов. Для человека, у которого должны были возникнуть проблемы с доверием, Ойкава слишком сильно ему доверяет. Раздраженный вздох прорезает тихое пространство. Пиздец, просто невероятно. Тот ведь не думает, что он на самом деле согласится… – Делай, что хочешь. Иваизуми замечает триумфальную улыбку, которая подчеркивает складку на его щеках. У Ойкавы есть ямочки. Он принимает к сведению эту бесполезную информацию, а затем всучивает коробки со слойками в чужие руки. – Вот, – ворчит он и достает дорогую бутылку вермута, по-тихому украденную у Ханамаки. Ойкава обращает внимание на знакомую розовую коробку, потом смотрит на него. – Не спрашивай. Ойкава игнорирует предупреждение и поднимает крышку. При виде кремовых слоек его лицо заметно освещается. – Не любишь сладкое? Иваизуми фыркает. – А ты? Он кивает, медленно и неуверенно. – Люблю, вроде бы, – бормочет он, затем поднимает взгляд, чтобы увидеть лицо Иваизуми. Его снова окружает чувство тревоги. Ойкава недоверчиво смотрит на предметы, незнакомство с простыми актами щедрости заставляет его голос дрожать. – Могу ли я… Могу ли я в самом деле их взять? – Угощайся. Без пятнадцати девять Иваизуми уходит, скрываясь в своем домашнем кабинете. Ойкава наблюдает за его отступлением, отмечая разрез на пиджаке сзади. К тому же он начинает думать, что может слишком пристраститься к причудливой выпечке из-за него. На маленьком отрывке мятной бумаги от руки выведено bignè alla crema. Под датой изготовления, как полагает Ойкава, номер партии, что заставляет пирожные выглядеть, как какой-то прототип. Он садится на один из барных стульев с другой стороны острова и вынимает неровные круглые слойки из коробки. Воздушные и нежные, когда Ойкава откусывает. Идеально пухлые и мягкие. Начинка – это своего рода ванильный крем, она странно тягучая, густая и сочная. Он уже поужинал рисовыми шариками за сто йен и миской говяжьего тушеного мяса, которую Иваизуми выбрал наугад в разделе замороженных ужинов в FamilyMart, но пирожные довольно легкие, и он смог разделаться с целой коробкой, не чувствуя, что живот вот-вот лопнет. Стиль окружающей обстановки меняется, когда загорается механическая лампа. В углы комнат просачивается ослепительное белое свечение из кабинета, и Ойкава немного наклоняется вперед, чтобы взглянуть. Это иллюзия, потому что на первый взгляд домашний кабинет Ива-чана выглядит, как отдельная комната, но это – небольшая площадь, окруженная стеной с одной стороны спальни и стеклянными панелями в полный рост, предоставляющими физическую границу. Может быть, его это вполне устраивало. Изолированный от шума, но все еще в визуальном контакте со всем домом. Ойкава незаметно минует панели из полупрозрачного стекла. Большой дисплей Mac’а освещает внимательные глаза Иваизуми, скользящие по незваному гостю, а затем он снова переводит взгляд, прокручивая горы текста и цифр. Ойкава не совсем понимает, почему у него открыты еще два других ноутбука, каждую секунду сменяющиеся различными цветами. – Хм, я забыл сказать спасибо, – выпаливает Ойкава, не до конца уверенный, как начать. Он держит вторую коробку с кремовыми слойками, потому что полностью опустошил первую. – Они, эм… они действительно вкусные. Занятой человек внимательно смотрит на него, прежде чем откинуться на спинку мягкого офисного кресла. – Не я их сделал, – произносит он, пожав плечами. – Ты говоришь не с тем человеком. Ойкава выдыхает грустный, тихий смешок. – Не в первый раз. Он воспринимает молчание Иваизуми, как приглашение войти внутрь. Слишком опасливо. Слишком медлительно. Его сердце колотится, и он даже не знает, почему. Иваизуми поднимает взгляд, индустриальная настольная лампа подсвечивает его черты резкими штрихами света и тени. – Не хочешь немного? – с надеждой предлагает Ойкава. Он признает, что есть их одному в темноте немного слишком отчаянно для него, и он жаждет общения. – Я могу… я могу сделать кофе или... еще что-нибудь. Нет ответа. Когда Ойкава уже считает, что тот откажется, мужчина выключает монитор и встает со своего места. – У меня есть молотые кофейные зерна в шкафчике. Ойкава сожалеет о своих словах сразу же после этого. Положив руки на бедра, он пристально смотрит на кофемашину. Здесь слишком много кнопок и настроек, с которыми ему нужно разобраться, и он не уверен, с чего начать. То, что названия кнопок на английском, не помогает. Ойкава быстро оглядывается, чтобы мельком увидеть человека, ожидающего эспрессо. Все в порядке. Он может с этим справиться. – Нажми на красную кнопку слева. Ойкава прищуривается, но так или иначе следует указаниям. Вскоре устройство жужжит и начинает выходить пар. Чашка медленно заполняется. Когда она почти полная, Ойкава осторожно обхватывает ее руками. Он ощущает теплоту от кофе, обвивая чашку избитыми пальцами. Фиолетовый и синий пачкают и портят его бледную кожу. Это все еще больно, когда он двигает суставами пальцев, больно, когда он трясет запястьем или шевелит рукой, и его разум затуманивается, когда он вспоминает... – Черт! Ойкава шипит от боли, пока ночная тишина нарушается звуком разбивающегося фарфора, кофе и тысячи маленьких белых ножей, падающих на пол. Прежде чем его мозг успевает зафиксировать ужасный ожог на руках, Иваизуми уже вскочил со своего места, дергая его за запястья, чтобы осмотреть травму. Ойкава инстинктивно вытягивает свои прямые красные и дрожащие пальцы. – Мне… мне жаль… я-я не… мне так жаль… Он повторяет все больше и больше извинений. Он не знает, что еще сказать, туманная пустота кружит его мозг в оцепенении, лишь чувствует, что дальше должно произойти нечто плохое. «Это не твоя вина», – говорит он. «Успокойся. Это не твоя вина. Все в порядке». Ойкава вздрагивает от этих слов. Его мозг привык ждать какого-то наказания всякий раз, когда он что-то ломает, например, что его потащат и запрут в удушающей комнате, дадут пощечину или рукой схватят за корни волос. Но этот человек разговаривает так, словно это чашка эспрессо виновата в том, что упала, суетясь над его поврежденной кожей, а не над разбитой чашкой и пролитым на паркет кофе. Иваизуми шепчет ругательство, за которым следует щелчок языком и вечный хмурый взгляд. На его бровях появляются сердитые морщинки, когда он торопливо тянет руки Ойкавы к раковине, позволяя воде течь на легкий ожог. Холодно. Вода действительно холодная. Ойкава, ошеломленный и смущенный, снова извиняется. – Просто… просто будь осторожнее в следующий раз, – огрызается Иваизуми, явно сдерживая гневное рычание и оскорбления. Напряженность его голоса сильно контрастирует с заботливыми прикосновениями, пока он большими пальцами аккуратно поглаживает тыльную сторону покрасневших рук Ойкавы. Ойкава обращает внимание на их обесцвеченные руки. В частности, на костяшки Ива-чана, постоянно красные и опухшие, поэтому его руки ощущаются как изношенная кожа: теплые, мозолистые и грубые – суровое утешение, которым Ойкава не может насытиться. Невозможно вспомнить, когда в последний раз кто-то трогал его так или обращался с ним как с человеком. Всякий раз, когда он пытается восстановить в памяти что-то хорошее, он встречает пустое пространство, белую стену для фотографий, которые были сняты. Может, это естественная анестезия – защитный механизм мозга, стирающий воспоминания, сбрасывающий непомерную сердечную печаль. Ойкава любит думать, что это так, но, с другой стороны, есть еще проблески ясности между кошмарами и фантазиями, и внезапно он может воссоздать каждую деталь и каждое чувство в своей памяти. Почему его мозг не стер и остальные воспоминания тоже? Это избавило бы его от необходимости терпеть постоянные разрывы с реальностью. Он вечно старается изо всех сил, чтобы найти способ вернуться обратно. – Ива-чан, – прямо говорит Ойкава, и это звучит скорее, как утверждение, чем как просьба обратить внимание. В то время как его оно успокаивает, другого передергивает от имени. Тем не менее, Ива-чан продолжает помогать справляться с ожогами первой степени. Ойкава чувствует, как холодная вода стекает по коже, пропитывая рукава его свитера. Он не уверен, почему поднимает эту тему сейчас. – Ч-что это означает? Ивата? Ивакуни? – Иваизуми. Ойкава моргает в ответ, не подозревая об улыбке, что скользнула по его лицу, которая также быстро и исчезает, но Иваизуми, должно быть, заметил. Его руки отодвинули в сторону, затем просушили бумажным полотенцем, и все, что Ойкава может делать, это смотреть на то, насколько розовыми они стали. Отнюдь не самая болезненная вещь, которую он когда-либо испытывал, но стоит признать, что немного жжется. Ойкава втягивает воздух, закрывая глаза и не давая слабой боли воскресить в памяти ужасающие образы. Каким-то образом каждая новая пережитая боль превращается в безжалостную машину времени, и он оглядывается на свои дрожащие руки, только подтверждающие это. Ойкава не знал, что натворил, чтобы заслужить то, что они с ним сделали. Он не знал, потому что не мог вспомнить время до того, как был похищен. Но в памяти всплывают их животные глаза и унижающие руки, их варварское обращение, словно он совершил смертный грех. – Ойкава? Ладонь на его плече колеблется. Ойкава вскидывает голову. Он замечает вспышку подавляемого беспокойства в глазах Иваизуми, его нахмуренные брови намекают на то, что волнение для него является чем-то необычным. Из-за этой близости Ойкава обнаруживает очень тусклые веснушки, усеивающие переносицу Иваизуми и доходящие до глаз, пока не исчезнут. В тот момент понимание не упускает возможности проскользнуть сквозь его жесткие черты, и Ойкава не может не тянуться к нему, как мотылек к пламени. Как он не мог? Присутствие Иваизуми горит ярко, прогоняя отчужденные тени прошедших дней. Он – огонь маяка. Он – пища для души и изголодавшегося сердца. С ним Ойкава не должен выносить злодеяний и осквернений. Такое ощущение, будто он пленник, но не желающий разорвать сковывающие его цепи. Он продолжает думать, что это сон. Все это. Потому что вдруг настоящая жизнь куда страннее его снов. И вот Ойкава делает дрожащий вздох, удерживая мысли в горле, чтобы не дать себе полностью сломаться. – Ты в порядке? – спрашивает Иваизуми, его ладони крепчают. Ощущение жжения под кожей все еще сохраняется, но дрожь между пальцами прекращается. Ойкава пошатывается под его взглядом и, слегка улыбаясь, кивает. – Теперь я в порядке.☆☆☆
Дни тянутся один за одним, и Ойкава осознает, что не совсем доволен их повседневной рутиной взаимного молчания и случайной болтовней. Хорошая новость: он наконец-то овладел мастерством варки кофе, не разбивая дорогой фарфор, как чертов идиот. Он всегда делает две чашки. Одну, очевидно, без кофеина, а другую со слишком большим количеством молока. Иваизуми редко бывает дома, рано уходит, а после поздно возвращается или наполовину пьяным, или смертельно уставшим, но даже так он все равно с трудом засыпает. У него есть какая-то дневная работа, куда он надевает костюм и носит тяжелый на вид кожаный портфель. Но он также подрабатывает наемным убийцей или что-то в этом роде. Может быть, он член якудза. Это объяснило бы татуировки. Проходит довольно много времени с тех пор, как он пришел домой на рассвете, пропитанный кровью, как в первый раз, когда он увидел его, и Ойкава не уверен, что это хорошо, поскольку заметил, что Иваизуми все труднее и труднее уснуть. По крайней мере, он не уничтожает свою одежду, отбеливая ее к черту. Семь сорок, когда Иваизуми берет телефон, чтобы заказать бенто на вынос в ближайшем ресторане быстрого питания. Для человека, который живет в богатом районе в роскошной квартире, он на удивление доволен дешевой пиццей и коробками бенто за 800 йен, наполненными лежалым рисом, остывшей рыбой и сырыми маринованными овощами. Иваизуми сидит на диване и снова перед ним два открытых ноутбука, тот же экран с мигающими графиками и цифрами. Ойкава пробирается, чтобы осторожно его рассмотреть. Темные круги. Налитые кровью глаза. Рассеянное внимание. Он в самом деле слишком мало спал. Ойкава опускает ноги под кофейный столик и кладет подбородок на руку, заглядывая в глаза напротив. – Чем ты вообще занимаешься? – спрашивает он внезапно. Иваизуми поворачивается, чтобы уставиться на него как всегда с невозмутимым выражением лица. Похоже, он один из тех парней, которого если спросить, ответит, что он дипломированный специалист по выявлению неполадок. – Я помогаю людям с проблемами. Ойкава еще сильнее изучает лишенного сна человека, брови сошлись вместе в любопытстве. – О, как решальщик проблем. – Устранитель проблем, – поправляет он. Ойкава фыркает, не до конца уверенный, была ли это шутка. – Я серьезно, – гудит Ойкава, наклоняя голову набок. – Я имею ввиду, помимо этого. Ива-чан постоянно уходит утром в нарядном костюме и все такое. Иваизуми хмурится. Хмурый взгляд морщит верхнюю часть его переносицы. Это происходит всякий раз, когда ему задают личные вопросы, и, честно говоря, Ойкава не уверен, почему он ведет себя так раздражительно, но все равно отвечает на них. Вместо этого Иваизуми встает и подходит к стеклянной панели, где, как правило, должна находиться стена: высокая, широкая и внушительная. Карие глаза следуют за высокой фигурой и громкими шагами, пока он не оказывается стоящим перед окнами рядом с Иваизуми. Ойкава считает, что мужчина в богатом, черном облегающем костюме идеально гармонирует с обстановкой этого тусклого окружения, словно является частью столичной экосистемы под ними. Внизу загадочные огни человеческих изобретений охватывают землю, и только тогда Ойкава осознает, что они находятся в пульсирующем центре города. Изобилие небоскребов и тонированных стеклянных окон. Автомобили класса люкс. Ряды дорогих магазинов. Они в этой части города. И они действительно высоко. – Видишь то здание? – Иваизуми указывает пальцем на восток. – Со словом «Keyaki» и деревом подле него? Он находит его и кивает. Зеленый неоновый источник света в форме дерева выделяется среди колонн небоскребов. – Там располагается штаб-квартира Токийской фондовой биржи. Аобаджосай-кай контролирует их, – объясняет Иваизуми, засунув руки в карманы и сфокусировав взгляд на той самой башне. – Вот куда я хожу каждое утро. Ойкава затихает, глаза снова опускаются на улицы внизу. Аобаджосай-кай. Является ли Иваизуми частью этой группировки? Ойкава слышал это название бесчисленное множество раз – от парней в ночном клубе, от постоянных посетителей, от высокопоставленных политиков, у каждого из которых была странная заинтересованность торгующими телом молодыми проститутками из Юго-Восточной Азии. Должно быть, это довольно известный синдикат. – Значит, ты, типа, офисный работник? – спрашивает Ойкава с безобидной насмешкой. – Никогда бы не подумал. – Я исполнительный директор на фондовой бирже. Ойкава наклоняет голову, будто щенок, что услышал странный шум. – И что это значит? – Я мало что делаю. Иногда просто помогаю искусственно раздувать акции. Аобаджосай-кай заставляет участников рынка покупать и продавать их между собой, чтобы все выглядело, как существенная торговая активность. Объем торговли привлекает богатых кретинов для инвестирования. Когда он достигает своего пика, мы продаем акции. Мы получаем деньги, они их теряют. Его зашитая бровь комично морщится в замешательстве. – Не понимаю, но это звучит незаконно. Иваизуми пристально разглядывает вид, небольшое самодовольство виднеется на его лице. – Это не незаконно, когда я исполнительный директор. Ойкава кусает губы, пытаясь сдержать улыбку. – Отлично, я живу с членом якудза и рыночным манипулятором, – фыркает он и в конечном счете искренне смеется. Это прекрасно, осознает Иваизуми. Слышится короткий звук, робкий поначалу, как заново распустившиеся цветы персика, затем Ойкава кусает губу. В мгновение ока он превращается в поле космоса, и это проявляется в его высушенных солнцем глазах, в его чертах, смягченных расслабленной улыбкой. Безудержной. Честной. Иваизуми оборачивается, не совсем уверенный, как снять случайно наложенное на него заклятие. – Как ты можешь так улыбаться? – спрашивает Иваизуми совершенно в растерянности. Его трудно назвать приятным собеседником. – Как ты можешь смеяться после всего, что случилось? Ойкава поворачивается к нему с широко раскрытыми глазами, затем оглядывается на город, на его лице появляется другая улыбка. Эта нежная, печальная. – Я счастлив, что оказался с Ива-чаном вместо Козлова, вместо тех ублюдков. За это нужно быть благодарным. Вот, почему я улыбаюсь. – Улыбка ничего не изменит. – Ты так считаешь? Поэтому все время хмуришься? Иваизуми не отвечает, уголок его рта дергается в раздражении. – У тебя быстрее появятся морщины, если продолжишь в том же духе, Ива-чан. Детское прозвище слетает с его языка, словно мрамор скатывается на пол, как если бы Ойкаве было предназначено произносить это. Небольшая милая улыбка, когда он говорит, теплая и красивая, застенчиво прячет грустную душу с благими намерениями. Он сожалеет, что спросил. Секунды тают, пока в дверь не стучатся, и Иваизуми удается поймать последнее мгновение улыбки Ойкавы.☆☆☆
Двумя этажами ниже находилась большая традиционная комната с татами и раздвижными дверями. Это была полная противоположность экстравагантному скандинавскому декадансу «нарушающих клятву» коктейлей и резных фигурных статуй морских змей и кракенов ночного клуба Вальхалла. Но конкретно эта комната отличалась. Она была скорее зоной для приема гостей и подчиненных: очень традиционный, восточный, низкий столик в центре, углубленная ниша справа, окимоно* козы, заполняющие пустое пространство, и висячий каллиграфический свиток с неясным кандзи, который даже Ойкава не мог прочитать. Ойкава сидел в углу этой комнаты, поджав ноги. На потолке не было светильников, и единственная причина, по которой он мог видеть – парочка ламп накаливания, подсвечивающих дерево бонсай, стоящее на одной из сторон ниши. Этого было достаточно, чтобы осветить капающий со лба человека пот, его коренастое тело, сгорбленное в коленопреклонении в середине комнаты, густые волосы на лице, щеки влажные от слез. – Обещаю, Козлов. В воскресенье я верну вам деньги! Я уже говорил с Хасе… – Скажи, Кавабата-сан, у тебя есть дочь? Ойкава посмотрел на дознавателя. Среди плотного дыма и табачного пепла на единственном коврике в комнате, скрестив ноги, сидел Казуо Козлов. Создавалось впечатление, что он на самом деле был тем, кто обладал властью, тем, кто имел вспыльчивый характер, тем, кто мог отдать приказ убить одним щелчком крепких пальцев. За его спиной сидели еще двое. Один из них, Джиро, мужчина с татуировкой на лице, телохранитель, который отдал десять лет своей жизни, работая на Козлова. Бедный человек по имени Кавабата поднял голову, не переставая кивать. Его жалкие маленькие глаза налились кровью от слез. – Да-да! П-пожалуйста! Без меня она останется совсем одна. Ей будет некуда пойти! – он остановился, задыхаясь, и снова припал лбом к татами. Его хныканье эхом разносилось по всей маленькой комнате. – Я достану деньги! Так что, пожалуйста… пожалуйста, не убивайте меня! Я прошу вас-! – Сколько ей лет? – спокойно спросил Козлов. Ему понадобилось некоторое время, чтобы ответить. – П-пятнадцать... Проницательное лицо Козлова загорелось мимолетным красным, придавая ему зловещий внешний вид, когда он зажег еще одну сигарету между сморщенными тонкими губами. И как только он улыбнулся, сразу преобразился в совершенно другого монстра. – Если приведешь ее, я забуду о твоем долге. На время воцарилась тишина, на целую добротную минуту. Кавабата пыхтел носом, губы сжаты. Он изо всех сил пытался найти слова, пока, наконец, не ответил тихим, значительно выражающим его шок голосом: – Зачем вам… Вы знаете, что я не могу этого сделать, Козлов! – Мы уже давали тебе много шансов. Неделя за неделей, на этом пора заканчивать, Кавабата-сан. Где три миллиона йен, что ты обещал в прошлое воскресенье? А? Понимаешь, о чем я? Но если позволишь Джиро трахнуть свою дочь, как грязную шлюху, тебе не придется ничего платить, – усмехнулся Козлов, злая ухмылка растянулась еще шире. Мужчина заплакал, его лицо так жалобно перекосилось, что Ойкава больше не мог смотреть на него. – Это довольно-таки неплохая сделка на самом деле. – Козлов, пожалуйста…! Я не могу этого сделать! Вы знаете, я не могу...! Одним движением руки двое мужчин позади него встают. Запах табака усиливается. – Ну, как знаешь. – П-подождите! Я-! Ойкава просыпается. Просыпается в сиреневой воде, ставшей чуть теплой, и медленно сбрасывает с себя проблески кошмара, глаза все еще крепко жмурятся. Пальцы на ногах вздрагивают, когда он касается холодных керамических краев ванны. Вот тогда он открывает глаза. Изо рта вырывается тяжелый вздох, он выдыхает воспоминания, которые хотел бы навсегда забыть. Он даже не уверен, что этот кошмар случился на самом деле, и голова болит от одной только мысли об этом. Даже для сна он слишком яркий. Потому что все ощущалось настолько ясно: звуки, запах сигарет, боль на лице того человека. Прозрачный слой мыльной воды стекает по пальцам, когда Ойкава их поднимает, спускается каскадом к избитым рукам, вдоль старого шва, что проходит от запястья до локтя. Его руки сморщились и побледнели, дрожат от холода, дрожат от ужасного сна. Как долго он в ванной? Ойкава слегка пробирается сквозь воду, чтобы взглянуть на маленькие часы у раковины, совершенно не понимая, зачем они там стоят. – Прошел целый час, – бормочет он с легким недоумением. К этому времени пар и мята из пенной ванны уже давно выветрились, а на их месте распространялся мягкий запах табака. Ива-чан курит? Дверь в ванную закрыта, но слабый дым все же смог проникнуть внутрь. Поначалу Ойкава не возражает, но когда дым становится сильнее, отталкивающий запах вызывает у него панику, желчь угрожающе поднимается. Он ловит воздух быстрыми и короткими вдохами, сердце колотится. Темп разгульный и громкий. Внезапно электричество скапливается в мозге, заставляя конечности восстать против него. Ойкава не совсем понимает, что происходит. Все, что он знает, это то, что ему нужно выбираться. Он быстро вылезает из ванной, оборачивает большое полотенце вокруг талии и накидывает свободный халат. Он бежит в спальню. Сигаретный дым пока не достиг этой части. Пытаясь еще больше его заблокировать, Ойкава укрывается ватным одеялом, свернувшись, прежде чем отвратительный запах способен отыскать в голове ужасные воспоминания. Потому что это именно то, что он делает. Когтистая рука мучительно роется внутри мозга, принуждая его вспоминать, принуждая его тело вспоминать. Наверное, поэтому ему и приснился этот сон. Он слышит тяжелые шаги, шумные и незамедлительные, и Ойкава вздрагивает. Пожалуйста, не открывай дверь. Стук по дереву. Сердитый. Навязчивый. Оставь меня в покое. Ойкава еще сильнее сжимается, хватка на простынях становится крепче. – Эй, что случилось? – кричит Иваизуми снаружи. Ойкава велит истерике стихнуть, прежде чем заговорить. Тот, должно быть, услышал громкий стук, когда он захлопнул дверь. – Н-ничего! – он прокашливается, пытаясь сделать голос громче. – Я просто… собираюсь поспать! По ту сторону двери Иваизуми отступает, плечи напряжены. Он тушит наполовину истлевшую сигарету и садится на барный стул. Из спальни не доносится никаких звуков, кроме шороха простыней и тихого жужжания его системы кондиционирования. Это сбивает с толку, потому что худшая часть срыва – это то, как Ойкава может вести себя так спокойно. Он безмолвная буря незамеченных человеческих эмоций, и Иваизуми вынужден заполнять тишину своими собственными интерпретациями. Может, он должен зайти. Может, он должен предложить стакан воды, предложить что-нибудь поесть. Но он выгоняет эти мысли и раздражается. Даже если попытается, он только выставит себя дураком. Утешение людей точно не входило в список его боевого набора навыков. И хотя он с самого начала понял, как легко читается Ойкава, бывают моменты, когда тот абстрагируется: ест слишком много, либо голодает, проспав целый день, машина с бесконечными вопросами, либо полностью немой робот. Одного телефонного звонка достаточно, чтобы прорезать тишину. Иваизуми поднимает. – Вечер добрый, Кейске на связи. Нам нужен электрик по-быстрому. В башне Хисигата произошло отключение электроэнергии. Не мог бы ты взглянуть? Мы уже отправили кое-кого недавно, но, похоже, он не очень хорошо справился. Поток ругательств проскальзывает сквозь зубы. – Ну разве они не пиздец как самонадеянны, – ворчит Иваизуми, затем сердито бросает трубку. Он до сих пор не получил деньги за предыдущую работу, и теперь у них хватило наглости вызвать его на новую? Мало того, что после они не связались с ним, чтобы сказать, что он сделал так, а что он сделал не так. Там не было никаких бриллиантов. Там нечего было доставлять. Его губы крепко сжались, чтобы не рассмеяться. Он звучит, как психованная девушка. Иваизуми вздыхает от разочарования и гасит очередную сигарету в пепельнице. Странно, что Ночной Звонок уже отправили кого-то до него. Что это вообще значит? Они позволили кому-то закончить его работу в Вальхалле до этого? Он будет заниматься тем же сейчас? Иваизуми считает это лучшим предлогом, чтобы проведать Ойкаву. Дверь медленно открывается, нежный розовый оттенок просачивается в спальню. Ленты света ниспадают на кокон Ойкавы из простыней и подушек. – Мне нужно кое-куда, – сообщает ему Иваизуми. Голос легкий, но все еще намекающий на мягкую грубость, от которой он просто не может избавиться. – Отдыхай и ложись спать. Ойкава появляется, когда он никак не ожидает. Он выглядывает из-под одеяла, видна только верхушка. Их глаза встречаются на долю секунды, прежде чем Иваизуми замечает, что его волосы до сих пор мокрые. На это он хмурится. – Подожди, – Ойкава говорит невнятно, растягивая слова заплетающимся голосом. Он звучит почти больным. – Куда ты идешь? Куда? Почему это для него так важно? – У меня деловая встреча, – он во всяком случае отвечает.☆☆☆
Вертикальные полосы белого света испещряют каждый припаркованный автомобиль, переходя с потолка на полихромный интерьер парковки. Иваизуми проходит вдоль рядов и останавливается. Силуэт его седана «Лексус» – захватывающее зрелище. Caviar Black. Литые диски. Свет падает на мерцающую металлическую покраску, подчеркивая жирную мятную «4», вышитую сзади на куртке Иваизуми, когда он занимает водительское сиденье. Дорога до отеля Palm Plaza тихая. Тот же шкафчик, та же записка цвета морской волны. Единственное отличие – маска, что идет вместе с ней. Иваизуми с любопытством рассматривает вещицу, потому что это не волк, как раньше. Нет рычащих, оскаленных зубов. Нет яростных золотых глаз.Резина пахнет ужасно, а дизайн еще хуже. Эта менее злая, менее угрожающая. Возможно, собака или койот. Но это и не важно. Он закрывает шкафчик, оставляя маску внутри. Твоя цель – Цукамото Иван. Пентхаус. Устрани всех свидетелей. У тебя нет права на ошибку. Последняя часть вызывает раздражение, пробел после каждого слова беспокоит. Нет права на ошибку. Ночной Звонок никогда прежде так не писал. Иваизуми предпочитает проигнорировать это и, прежде чем уйти, тщательно перевязывает кулаки бинтами. Чуть позже десяти, когда он включает радио. Иваизуми мчится под электронную музыку, бессмысленные ток-шоу, новости, рекламу средств по уходу за кожей, снова музыку, потом еще одно ток-шоу, затем опять новости. Далее идет двадцатисекундный рекламный ролик о пластырях Koolfever, и он задается вопросом, уснул ли Ойкава. Вот тогда Иваизуми выключает радио и паркуется на обочине – смутные очертания башни Хисигата медленно разворачиваются перед его ограниченным взором. В это время ночи тени становятся более резкими. В вестибюле нет шастающих гостей, обслуживающий персонал слишком занят, чтобы спать. Но Иваизуми пропускает стойку регистрации, перемещаясь в сырой переулок, где средь мусорных баков и прочей городской грязи мерцают уличные фонари, и заходит через черный вход. Внутри совсем по-другому. Светло и опрятно. Белые стены. Бежевые ковры. Два вооруженных охранника с автоматами в руках, готовых стрелять при виде нарушителя, загораживали белоснежный проход. Они не выглядят как из службы охраны здания. За ними единственный лифт, имеющий доступ к пентхаусу. Слишком очевидно. Как и ожидалось, стоит Иваизуми непринужденно выпрыгнуть из-за угла, они сразу же наводят на него свои пушки. – Стой на месте! –тотчас выкрикивает один из них. Его голос разносится сквозь пустые коридоры, а неприятное лицо скручивается в тревоге. – Это закрытая территория! Иваизуми изображает удивление и поднимает обе руки, будто гражданский, что просто потерялся. – Вот дерьмо, извиняюсь. Охренеть. Вы… вы, ребятки, случайно не поможете мне найти правильный путь? Я ищу- – Главный лифт в противоположном крыле, – прерывает другой охранник грубым и разгневанным голосом. Этот тощий и вытянутый немного опускает оружие, его плечи расслабляются, шершавое лицо нормализуется. Он возвращается к наведению винтовки на лицо Иваизуми, как только последний продолжает двигаться дальше. – Тебе нельзя здесь находиться! Вали отсюда, пацан! – кричит мужчина, шагая вперед. Иваизуми надеется, что это подразумевалось, как комплимент. В течение нескольких секунд Иваизуми внимательно, но беспристрастно наблюдает за ними, затем взгляд падает на их ноги, отмечая, что расстояние в самый раз. В упор. Одно неверное движение и оружие выстрелит. Дистанция – это хорошо. Приблизительно больше метра. Парень слева, тот, который ближе, с более крупными боками, напоминает тюленя. Не очень-то в отличной форме. Он будет медлительным. Никаких шрамов, никаких порезов, костяшки не запятнаны, так что рукопашный бой, вероятно, не его стиль. Он грубый тип, что может быть искусен в дзюдо. На мгновение коридор пронизывает зловещая тишина. Он быстрее, чем они. Иваизуми знает это. Он бросается вперед одним большим шагом. Голова опущена. Спина сгорблена. Сильный толчок руки отклоняет винтовку толстяка. Когда ее отталкивают и наводят в другое место, указывая на худощавого, толстяк рефлекторно нажимает на курок. Выстрел на секунду пронзает его чувства, но Иваизуми сразу же оправляется. Несколько пуль проносятся, учиняя беспорядок. Некоторые попали в потолочные светильники и в стены, но одну пулю ловит в лицо худощавый, красное туманное облако вырывается из его головы. Его ноги вязкие, как желатин, тело валится на пол, словно тряпичная кукла. Но толстяк вновь наступает, оттесняя Иваизуми практически без усилий. Последний ударяется спиной о стену. Упрямец не отпускает винтовку. Иваизуми хмыкает и бьет того локтем в скулу. Раз, два, три. Парень не сдвинулся с места, все также рыча и пытаясь вырвать пушку из рук Иваизуми. Иваизуми подготавливает свою самую крепкую часть. По его мнению, это идеальное оружие, твердая и жесткая плоскость, сбалансированная с нужным количеством мышц шеи и спины. Он бьет головой прямо в лицо напротив. Наконец-то толстяк отшатывается на одеревенелых ногах и ударяется о противоположную стену, его пухлые пальцы соскальзывают с винтовки. Это дезориентирует его крошечный мозг на час или около того, но Иваизуми здесь не для этого. Этот парень – свидетель, и он не хочет снова оказаться на плохом счету у Ночного Звонка. Сжимая плечи, Иваизуми готовится к отдаче и стреляет тому прямо в лицо. Последний вздох толстяка – это громкое брюзжание, импульс, заставляющий его голову полностью взорваться, всецело разделывается с ним. Кровавые внутренности вываливаются из треснувшего черепа. Чертовски мертвый. Встав на колено, Иваизуми обыскивает их одежду, надеясь найти карточку-ключ или что-нибудь ценное. Вот оно. Электронный ключ. Еще 9 мм, полуавтомат, компактный, но может быть полезен. В AR-15, что у него на руках почти кончились патроны, и он не фанат больших пушек. Иваизуми переводит дыхание. Он уходит, желая максимально избежать отвратительного запаха, прежде чем мертвые органы промоются содержимым кишечника и мочевого пузыря. В коридоре снова тихо, но уже не столь безупречно, когда он запрыгивает в лифт. Кровь повсюду. Мозги и красные разводы на ковре будет трудно отмыть. Этот парень, Цукамото, безусловно, важная шишка. Проживает в самых высоких апартаментах района, в которых есть все, что можно ожидать от люкса в пентхаусе. Современная мебель, бассейн в самом центре жилой зоны, феноменальные виды. Он может увидеть весь Токио отсюда. Его собственная квартира в Роппонги меркнет в сравнении. В просторном помещении темно, хотя прямоугольный бассейн, освещаемый подводной подсветкой, окрашивает тени в аквамариновый. Вся романтическая атмосфера теряется, когда его встречают более вооруженные приспешники. Они ждали кого-то, ждали его. Иваизуми может определить это по их не удивленным лицам и черным автоматам, направленным на единственный вход. Но Иваизуми тоже ждал их. Распространенная ошибка: позволить отдаче от первого выстрела дернуть пистолет вверх, в результате чего последующие пули смещаются выше. Но Иваизуми не допускает этой ошибки и, как только двери лифта наполовину разъезжаются, открывает огонь. Все выстрелы под идеальным углом, точно в центр. Оглушительно. Кровь, кости и мозги разбрызгиваются во всех направлениях, когда пули проходят сквозь плоть, черепа и стеклянные рамы. Он упускает одного, замечая убегающего человека в уродливом белом костюме. Иваизуми нравится, когда они бегают. Вытащив полуавтомат, он позволяет везунчику на короткое время выкрикивать имя Цукамото. Иваизуми без колебаний целится и стреляет, пуская пулю в ногу. До странного приятно наблюдать, как мужчина корчится на полу, когда он подходит к нему. Тихим, спокойным шагом. – Все еще чувствуешь себя везунчиком, сопляк? – вмешивается Иваизуми и делает последний выстрел в голову. Одиннадцать часов. Гигантские часы на стене больше похожи на скульптуру студента-художника. Он осознает, что забыл надеть часы, перед тем как уехать. Взамен Иваизуми считает секунды в голове и идет к первой двери слева. Ему требуется время, чтобы найти свою цель со всеми дверями и комнатами в этом чертовом люксе. Двойные двери в конце коридора выглядят многообещающе. Затем он слышит пронзительный крик, явный признак того, что он в нужной комнате. Здесь напуганная до смерти женщина кавказской внешности, высокая, стройная, с красными губами и в красном платье. Она, должно быть, жена… или любовница. Спальня хозяев просторная и роскошная, точно как и остальная часть жилища. Цукамото Иван в самом центре комнаты, ужас внутри него возрастает, как только он направляет пистолет на Иваизуми. Довольно крупный и здоровый: определенно тот, кто каждую ночь съедает по три порции за ужином. Его сухая кожа обгорела, шея разбухла над воротником. Иваизуми чувствует запах сётю* от него. – К-кто послал тебя?! Говори! – кричит он с явно дрожащими руками, уже размышляет о том, кого убьет, если выберется отсюда живым. Он знает, что снаружи все мертвы, и здесь негде спрятаться. Похоже, уже не в первый раз его жизнь под угрозой, но он, очевидно, держит пистолет впервые. – Только, блять, дернись, конченный псих! Я выстрелю! С его седой головы, скатываясь по густым нахмуренным бровям, капает пот. Иваизуми следит за каждым движением, мельком замечает отчаянно ползущую за кровать женщину. Потом оглядывается на человека с пистолетом. – Давай, сукин сын, порадуй меня. Нервный низкий смех Цукамото Ивана отражается от стен. – Да ты знаешь, кто я?! У меня есть друзья в Кёдай-круге, ты, чертов засранец… Иваизуми заводит руку за спину и бросает нож в лицо напротив. Но это не предназначалось для того, чтобы навредить ему. Нет, он ведь не профессиональный метатель ножей. Резкое движение заставляет тело Цукамото вздрогнуть. В этот решающий момент Иваизуми бросается вперед, хватает его за запястье и скручивает их под неестественным углом. Хрустящий звук трескающей кости посылает мурашки по позвоночнику, и Цукамото визжит от боли. Пистолет падает. Обезоружив в прямом и переносном смысле, Иваизуми жестоко бьет его кулаками по лицу. Он делает небольшой шаг назад, чтобы пнуть того в пах. Левой ногой. Но ведущей правой он ломает ребра Цукамото, нанеся последний удар. Человек падает также легко, как и пистолет, что держал в руках, свернувшись на полу, словно умирающее насекомое. Затем Иваизуми останавливается. Он делает глубокий вдох, убийственный взгляд скользит на единственную женщину в комнате. Он вздыхает. – Выметайтесь отсюда, дамочка. Вам ведь не хотелось бы увидеть, как я сейчас раздроблю его череп на кусочки? Этого достаточно, чтобы заставить ее подняться на ноги, пока она карабкается с постоянно опущенной головой, выбираясь из комнаты. Все еще можно услышать ее истерические крики. Должно быть, она увидела кровавую баню снаружи. Иваизуми снова обращает внимание на мужчину у его ног. Цукамото пытается подняться на свой рабочий локоть, один глаз опух, из носа бежит кровь. Вес пагубно сказывается на нем, и,как только суставы сдаются, голова с громким стуком ударяется об пол. – Ебаная шлюха! – воет Цукамото, прерываемый обильным слюноотделением и кровью изо рта. – Я убью эту проклятую крысу! Значит, не жена. Она могла быть шпионом, подставной соблазнительницей из конкурирующего синдиката или просто обычной проституткой. Кто знает. Иваизуми только пожимает плечами и осматривает комнату. Плакаты фильмов в рамках. Порнографические скульптуры, намекающие на провокационные вкусы этого человека в женщинах, и как он к ним относится. Венецианские шторы довольно потрепаны, давая возможность электрической синеве и зелени городских джунглей просачиваться внутрь, подобно нефти. В шаге от них М9 Цукамото. Но даже так Иваизуми жалеет, что у него нет под рукой бейсбольной биты. Цукамото, похоже, не из тех людей, что занимаются спортом. Вместо этого его внимание привлекает сумка для гольфа. Не очень-то и неожиданно. Этот тип выглядит довольно мощным подающим. Иваизуми хватает лучшую клюшку из набора. Титан. Черное металлическое покрытие. Она тяжелее, чем кажется,ударная поверхность – одна из причин ее замечательного веса. Иваизуми крепче сжимает резиновую рукоятку, замахивается пару раз, подражая человеку, который наслаждается днем на своем излюбленном поле для гольфа. Должно сработать. Цукамото корчится на полу, хватает ртом воздух, задыхается в поисках ответов. – Т-ты… что тебе от меня нужно? Кто тебя послал? – он снова спрашивает, дыхание рваное. Его нижняя губа распухла от ударов Иваизуми и увеличилась в два раза, что затрудняет разговор. – Это та сука, да? Тупая пизда сдала меня! Иваизуми лишь вздыхает. Он понемногу начинает раздражаться. – Это не ее вина, как и не моя тоже. Не важно, кто послал меня, или кто кого убил. Я все равно собираюсь проломить тебе голову, Цукамото-сан. А теперь прошу меня извинить... Клюшка для гольфа врезается тому прямо в лицо, прочное, тяжелое основание раскалывает голову Цукамото. Он поднимает глаза на Иваизуми, болезненно моргая в бешенстве, голова и шея дергаются, как у неисправного робота. В первые несколько секунд нет хлестающей крови, нет оркестра из переломов, и Иваизуми решает исправить это, ударив еще раз. Наконец-то выплескивается кровь. Сначала изо рта, потом, после третьего удара, разбрызгиваются темно-красные гейзеры. На четвертом, пятом, шестом и так далее, беспорядочные судороги прекращаются, кровь скапливается на ковре, окрашивая его в уродливый липкий коричневый. Давление выталкивает странные звуки из черепа, так как челюсть больше ни с чем не соединена, то рот с выбитыми зубами висит открытым. Иваизуми успокаивает тяжелое дыхание и бросает клюшку на пол. Когда он думает, что все закончилось и решает уйти, натыкается на шаткую запачканную кровью дверь в западной части спальни. Не похоже, что это шкаф. Иваизуми осторожно приближается с винтовкой наготове и пинком открывает дверь. Тошнотворно-сладкий запах почти заставляет Иваизуми заткнуть рот. Почти. – Что, блять, здесь произошло? Несмотря на темноту, красно-оранжевый свет одинокого подсвечника вписывается в сцену, сливаясь с фигурой мертвого человека, привязанного к стулу. Иваизуми смотрит под ноги и медленно входит в тусклую комнату. Бедняга уже давно мертв. Часов двенадцать или больше. Руки скованы наручниками за спиной, лодыжки обвязаны вокруг ножек. Он не уверен, какая часть этого мрачного зрелища вызывала больше всего беспокойства. Это могла быть до сих пор державшаяся на голове резиновая маска свиньи, возможно, причастная к тому, что того избивали и насиловали, пока от тела не осталось лишь отвратительное месиво из мягкой глины и кровища, густое, вязкое и темное, все еще вытекающее из промежности и пропавших гениталий. Воняет, как от миллиона гниющих свиней. Иваизуми сталкивался с этим запахом несколько раз. Он видел трупы снова и снова. Но этот другой. Он мог быть на месте этого парня, если бы удача покинула его. Иваизуми только отводит взгляд, выходя из комнаты, прежде чем запах мог прилипнуть к его одежде, внезапно ощущая необходимость бездумно провести ночь в игровом зале патинко*.☆☆☆
– Как прошла деловая встреча? Семь утра. Иваизуми не сомкнул глаз и проиграл почти десять тысяч в автоматах патинко. Не это все ему нужно прямо сейчас. Потому что, как ни странно, он не может не чувствовать себя изменяющим мужем, возвращающимся домой с фальшивого совещания. Иваизуми смотрит на бродяжку, что приютил: руки скрещены, волосы спутаны и пушистее, чем обычно. Он забыл наложить марлю на швы над глазом, но зато снова выглядит в порядке. Иваизуми просто надеется, что юноша не спал с мокрыми волосами прошлой ночью. – Утомительно, – лениво отвечает Иваизуми, проходя мимо Ойкавы. Он плюхается на диван, роняя спортивную сумку с окровавленной одеждой под ноги. Ойкава безотлагательно следует за ним маленькими неровными шагами, хромота замедляет его. – Заместители доставили тебе неприятностей? – Ойкава усаживается напротив, облокотившись руками о стол, брови изгибаются в подозрении, ноги поджаты. Иваизуми полагает, что это любимое место Ойкавы. Боже, он слишком устал для этого. – Ага, – с измученным вздохом отвечает Иваизуми, – должен признать, кишка у них не тонка. Он рад, что смог поймать выражение Ойкавы – лицо, скрученное в отвращении. Забавно, как быстро морщинка появляется на кончике его носа. – Это, типа, шутка? Иваизуми поднимает бровь. – Почему? Это смешно? – Для бывших заключенных и серийных убийц, может быть. Иваизуми собирается метнуть в него сердитый взгляд, но на полпути его губа дергается, почти изгибаясь в ухмылке, но в последнюю секунду передумывая. Ойкава, должно быть, заметил. Его глаза широко раскрываются, уставившись на Иваизуми в чистом удивлении. – Ах… Ива-чан улыбнулся, – бормочет Ойкава, неверие превращает его голос в мягкий звук. Обвинение застигает Иваизуми врасплох, и он пытается найти ответ, опровержение, что угодно. Он ненавидит свой мозг за то, что тот точно знает, как убить человека голыми руками, но даже не может придумать остроумную реплику. – Н-нет, – в конечном итоге говорит он. Это легкое заикание заставляет его захотеть ударить самого себя. Иваизуми сильнее хмурится, чтобы еще более опровергнуть слова Ойкавы. – Я заметил, – Ойкава улыбается с удовлетворением. – Ни разу до этого не видел, чтобы ты улыбался. – Я не улыбался. – Как скажешь, – нараспев произносит Ойкава, поднимая один локоть вверх и устраивая подбородок на ладони. Он одаривает Ойкаву очередным жутким взглядом, сердитое хмурое выражение занимает свое место. Но он сдается. Оно никогда ни хрена не срабатывает на нем. Это раздражает. Янтарный рассвет притязательно озаряет пространство вокруг него, озаряет каждую трещинку на лице Ойкавы, наделяя его золотой короной, что смотрится весьма кстати. Иваизуми наклоняется, чтобы раскрыть содержимое спортивной сумки, вынимая мятно-зеленую студенческую куртку, которая уже не такая зеленая, как раньше, со всей липкой красной жидкостью и прилипшими кусочками плоти, еще свежими и розовыми. Он кладет ее в пластиковый мешок для грязного белья. Ойкава закрывает нос, запах смерти смешивается с воздухом. – Будет труднее избавиться от пятен, если ты ее так высушишь, – говорит ему Ойкава голосом в нос. – Хочешь, я отнесу это в прачечную? Иваизуми моргает, замечая, как Ойкава отступил подальше, что противоречит его предложению. – Нет, я позже отдам это в стирку, – отвечает он, направляясь в сторону прихожей, чтобы оставить мешок с бельем рядом с ботинками. Он возвращается на свое место. – Тебе нельзя выходить, помнишь? Ойкава достаточно умен, чтобы ослушаться, так что вместо этого он надул щеки и насупился. Иваизуми чувствует на себе его карие глаза, следящие за каждым движением, каждым морганием. – Ты так и не спал. Неоспоримое замечание, пропитанное беспокойством. Видимо, налитые кровью глаза выдали его. Тем более, когда Иваизуми выуживает пакетик светло-коричневого порошкообразного вещества и дополняет принадлежностями: шприцами, оловянной фольгой и тому подобным. Ойкава закатывает глаза и еще больше хмурится, пристальный взгляд блуждает по рукам Иваизуми. Иваизуми игнорирует натянутое молчание и готовит сон, превращая грязные алмазы в снег. – Кофейные столики для кофеина, а не для кокаина. Ни тот, ни другой не помогут ему уснуть, но Иваизуми пропускает это мимо ушей, сохраняя апатичное выражение. – Это не кокаин. – Не в этом суть. Иваизуми не поднимает взгляд, когда Ойкава снова говорит, его голос низкий и уверенный. – Я приготовлю тебе кое-что получше. Он с любопытством вскидывает голову, понятия не имея, почему тот так внезапно передумывает. Иваизуми поднимает бровь и смотрит сначала на него, а затем на наркотик, что подготовил на скорую руку. Ойкава не дает ему времени на принятие решения и встает. – Жди здесь, – инструктирует он, прежде чем зашагать на кухню. Вот тогда Иваизуми понимает, что Ойкава не сушил волосы прошлой ночью, и что он до сих пор в небрежно завязанном халате, не потрудившись переодеться, волосы взъерошены, пряди торчат в разные стороны. Ойкава вовсе не изящный и не тихий. Его шаги тяжелые, а лязг посуды подразумевает крепкую хватку на вещах, как бы убеждая в том, что он не выронит ничего на это раз. Иваизуми раздраженно хмыкает. Он сдается и бросает уже заполненный золотой жидкостью шприц через стол. Это нелепо. Он с нетерпением ждет варево Ойкавы, наблюдая за ним издалека. Мраморный остров блокирует обзор, но он может видеть, как Ойкава выливает коробку молока, которую он не помнит, чтобы покупал, в небольшую кастрюлю. Затем что-то достает из верхних шкафчиков, читая этикетки одну за другой. Далее берет что-то из холодильника, обертка из фольги шумная и назойливая. Через несколько минут, как он и обещал, Ойкава приносит маленький поднос и ставит его на кофейный столик. Сверху две чашки пенистой темно-коричневой жидкости. От каждой исходит пар, нагоняя теплую дымку довольно сладкого поджаренного аромата. – Предполагается, что кофеин не дает уснуть, – напоминает Иваизуми, его прищуренный взгляд прикован к таинственной чашке чего-то. Это вообще кофе? Ойкава ведь не пытается его отравить? Ойкава скрещивает руки на груди. – Можешь сначала хотя бы попробовать? Нерешительно он подносит край чашки к своим сухим губам. Иваизуми едва не выплевывает напиток, как только тот попадает ему на язык. – Что это за херня? – Горячий шоколад, – упрекает Ойкава с мягкой улыбкой. Он встает на колени с другой стороны стола, наклоняет голову набок и делает маленький глоток из чашки. – У тебя были старые шоколадные батончики из Камелии. Я подумал, было бы неплохо приготовить что-нибудь для разнообразия. Иваизуми знает себя. Он определенно не самый приятный человек на свете, но Ойкава выглядит таким счастливым, что у него не хватает смелости сказать, что на самом деле он терпеть не может сладкие напитки. Не так часто Ойкава в состоянии подобрать такое выражение на лице – весь мягко улыбается, а на щеках – ямочки. И тогда он выпускает вздох и объявляет наглую белую ложь. – Вкусно. Следом наступает легкое молчание, и сквозь него проносится короткий бархатный смех Ойкавы. – Ты должен поменять свой утренний распорядок. Он уже ощущает растущее тепло, и как удваивается риск диабета. Дыхание успокаивается, и он сильно дует один раз, прежде чем снова выпить. Эффект отличается от его обычных утренних пороков. Они пьют в тишине, позволяя воздуху играть легкую мелодию. Иваизуми не успевает опомниться, как осознает, что его чашка абсолютно пуста, тепло под кожей заставляет его чувствовать себя немного сонным. Это почти волшебно, и Иваизуми не уверен, согревает ли его горячий шоколад или нечто совсем иное.☆☆☆
Прачечная с самообслуживанием на пятом этаже обладает неповторимым ароматом. Знакомый запах моющего средства, стойкое благоухание кондиционера для белья и дуновения от чистой одежды, что с нежностью рассеиваются в воздухе. Полная противоположность металлическому запаху крови и человеческих телесных жидкостей, выливающихся из тел после того, как умирает мозг. Нос Иваизуми покалывает от резкой мятной обстановки, пока он подходит к самой отдаленной стиралке. – О, Иваизуми-сан. Добрый вечер. Иваизуми поворачивается на монотонное приветствие. Оно могло исходить лишь от одного человека. – Хэй, – здоровается он в ответ, быстро бросая свои окровавленные вещи в машину. Затем кладет руку на бедро, возвращая взгляд на Куними Акиру. – Присматриваешь за прачечной сегодня ночью? – Да, – вежливо отвечает тот. Он опускается на колени, чтобы проверить одну из машин и убедиться, что она отлично работает и лишена каких-либо ворсинок или грязи от предыдущего клиента. Глаза мертвой рыбы моргают, стоит ему выпустить усталый вздох. – Я здесь до шести. Иваизуми знает, что Куними не очень-то и ночное создание, хотя парень уже год как работает в этой круглосуточной прачечной. – Трудно выспаться днем, – соглашается Иваизуми. – Да. Я едва мог не заснуть на занятиях, а сейчас тем более. – Ты привыкнешь к этому. Куними кивает в знак согласия. – Хм. Их разговоры заканчиваются внезапно, но комфортно. Конкретно этот продавец не слишком разговорчив, огромный контраст с официантами из места для завтрака на первом этаже. Подобно плаванию, работать в ночную смену – это то, чему можно научиться, даже если это неестественно. Иваизуми говорит ему об этом. После его совета Куними выражает благодарность и кланяется в последний раз перед уходом, а Иваизуми только кивает в ответ. Как раз когда он бросает монеты в машину, висящий в углу помещения маленький телевизор разрывается от вечерних новостей. Иваизуми ждет, когда вода заполнит стиралку, обращая внимание на средних лет ведущего на экране. – Международный кинорежиссер Иван Цукамото найден мертвым в своем доме в башне Хисигата ранее этим утром. 57-летний Цукамото был хорошо известен созданием таких полнометражных фильмов, как «Не будите спящую собаку» и удостоенных наградами русско-японских фильмов «Долорес» и «Кармен». Тем не менее, полицейское расследование свидетельствует о возможной преступной деятельности, связанной с Цукамото, так как несколько членов русско-японской мафии Кёдай-круг также были найдены мертвыми на месте происшествия. Считалось, что он имел связи с некоторыми русскими высокопоставленными лицами и боссами мафии. Записи с камер видеонаблюдения были стерты, и ни одного подозреваемого не выявлено… Иваизуми отворачивается и прикидывается глухим, сочтя это странным, чтобы смотреть. Казалось бы, целую вечность спустя вода достигает нужного уровня, и он подходит к прилавку, чтобы купить отбеливатель Haiter. Две бутылки. Куними искоса смотрит на Иваизуми. Временами он мог быть весьма проницательным. – На этот раз завязывайте с отбеливателем, Иваизуми-сан. Он вымывает цвет.
Примечания:
Дзельква (Keyaki) – род деревьев семейства Вязовые.
Рёкан – гостиница в традиционном японском стиле.
Чай генмайча – разновидность японского зеленого чая с добавлением обжаренного риса.
Окимоно – статуэтка, предназначенная для украшения интерьера.
Сётю – японский крепкий спиртной напиток.
Патинко – игровой автомат, представляющий собой что-то между денежным игровым автоматом и вертикальным пинболом.
