Ночной Звонок

      Шаги проходят по белоснежной плитке, колесики неверно сваренной тележки заглушают фоновую суматоху в супермаркете по соседству. По его мнению, здесь слишком холодно и слишком ярко. Не обращая внимания на доносящуюся из динамиков музыку, Ойкава вперяет отсутствующий взгляд на лампы над головой, которые, кажется, движутся прямо за ним. Золото на его наручных часах отражает интенсивный свет со всех сторон.       Восемь тридцать. Отдел с готовой едой наводнен офисными работниками и студентами, хватающими все, что подвернется под руку, прежде чем отправиться домой. Товары с коротким сроком годности получают скидку до закрытия, поэтому все толпятся, чтобы взять с полок гарниры и коробки с бенто. Ойкава не может отделаться от чувства зависти, задаваясь вопросом, жил ли он так раньше – рутинное создание. Он отмахивается от своих мыслей, пока они не успели забрести в мрачные края его воспоминаний.       Ойкава проходит мимо кучки людей незамеченным и устремляет взгляд на идущего впереди человека.       – Ива-чан, ты сердишься на меня?       То, что Иваизуми отказывается смотреть ему в глаза, причиняет боль.       – С чего бы это?       Лязг металлической тележки сбивает его с мысли, и он решает воздержаться от скулящего звука. Глаза следят за движущимися стрелками на наручных часах, когда он произносит с пустым взглядом:       – Ты спал на диване прошлой ночью.       – Я просто случайно уснул там.       Ойкава кусает нижнюю губу и опускает голову, козырек бейсболки отбрасывает тень на неуверенные черты его лица.       Говорить было не о чем после того, как они приехали домой прошлой ночью. Иваизуми сразу же устроился на диване, прежде чем Ойкава смог бы оспорить его решение. Ойкава знает, что мужчина не злится. Довольно легко определить, на самом ли деле Иваизуми хочет кого-нибудь ударить. Однако он чувствует между ними тяжелую защитную стену, укрепленную круговоротом вины друг друга.       Он витает в облаках и снова ощущает привкус специй на языке, влажный воздух, что разгладил волосы, звук стучащего по цементу дождя, обжигающее кожу тепло от прикосновения Иваизуми… Каждое чувство с прошлой ночи врезается в его память, бабочки внутри кружатся в сильной стуже, когда Ойкава приходит к осознанию, что все его непрошеные опасения, в конечном счете положившие конец их романтическому свиданию, могли быть причиной безразличия Иваизуми.       Хотел бы Ойкава, чтобы эта сказочная сцена продлилась дольше. Реальный мир не так уж и добр, заставляя пережить худшее из худшего, хотя реальность гораздо менее ужасна, когда он с кем-то, в ком может с радостью погрязнуть. Он мог бы оставаться в объятиях Иваизуми целую вечность, если бы только его дурацкий сломленный мозг не остановил его.       Когда они приближаются к отделу с замороженными продуктами воздух становится холоднее, щепетильнее, чем дольше он молчит, но Ойкава и не рассчитывает на то, что Иваизуми будет разговорчивым. Юноша смотрит на свои сжимающие ручку кулаки, не совсем понимая, как заполнить неловкую тишину, хотя он сам настоял на том, чтобы вместе пойти за продуктами с целью обсудить с мужчиной случившееся после их вчерашнего ужина. Иваизуми становится чуть более любящим, когда они куда-то выходят, и он намеревается этим воспользоваться.       Так он не осмелится отвязаться от Ойкавы, даже если захочет.       – Знаешь, сказав вчера все те вещи, я был готов к тому, что от меня избавятся, – выпаливает Ойкава от чего-то потерянным голосом, желание сунуть руки в карманы невыполнимо, ведь ему поручили толкать едва заполненную тележку.       Он останавливается до того, как тележка успевает ударить Иваизуми. Глаза устремляются вперед, даже если он еще не до конца уверен, готов ли встретиться с пристальным взглядом оказавшегося неподвижным Иваизуми, его фирменная куртка покрывала большую часть чернил на руках.       Иваизуми поворачивается и сжимает противоположную сторону тележки, будто это посредник.       – И что я, по-твоему, должен был сделать?       Ойкава замирает и не сводит полуприкрытых глаз с пола, крепко сжимая каждый мускул своего рта.       – Я… я… не знаю, – голос звучит напряженно, когда как он чувствует, что Иваизуми изучает каждое его движение. – Я думал... тебе станет противно от моих слов, от того, что ты мне нравишься, и тогда ты бросишь меня посреди грозы, – он глотает застрявший в горле горящий ком, затем посмеиваться над тем, как же жалко он звучит. – …Как-то так.       Ойкава не спеша вглядывается в нечитаемое выражение. Раздражение. Горечь. Недовольство. Все это оборачивается в странную уязвимую маску. Эта притягательная безжалостность в лесах его глаз не имела смысла из-за того, как часто она сводилась на нет мягкосердечием – то, чем Ойкава не хотел пользоваться, но чего беспрестанно жаждал. Вопреки его непоправимо сломанной психике, сердце все еще лелеяло надежду на то, что Иваизуми поцеловал его не просто из жалости или сочувствия.       – Слушай... – терпкий голос Иваизуми вызывает в его теле глубокую физическую реакцию, и Ойкава чувствует, что перестает дышать. – Если считаешь, что сделанное мной было ошибкой, скажи мне об этом прямо сейчас, чтобы я не выглядел как конченый идиот.       Ойкава открывает рот, но ничего не происходит, его слова запутались в легких. Не очень хочется, чтобы у него случился сердечный приступ посреди замороженных продуктов. Ему больно от того, насколько огорченно прозвучал Иваизуми, и последующая за этим вина становится нежеланным гостем в его и без того тревожном сердце. Закрыв глаза, он вдыхает через нос и собирает всю оставшуюся внутри него храбрость…       – Это не было ошибкой, – выдавил из себя Ойкава, полностью осознав сказанные в этот раз слова и в отчаянии изогнув брови. Его лицо вспыхнуло красным, а тело дрожало, словно он и не признался накануне. Он кусает губу, прежде чем добавить: – Я хочу быть с тобой, но не знаю, хочешь ли ты…       – Сколько раз мы еще будем это обсуждать? – перебивает его Иваизуми, как если бы он точно знал, что именно собирался сказать Ойкава. Его плечи опускаются, ледяное присутствие оттаивает, а голос смягчается. – Разве прошлой ночью я не достаточно ясно выразился?       Несмотря на то, что в его грудной клетке бушует взбунтовавшееся сердце, заверение приподнимает губы Ойкавы в раскаявшуюся улыбку. Намерение Иваизуми было четким и ясным. Это все его неуверенность в себе, подавляющая его белым шумом. Он наблюдает, как мужчина усмехается и двигается вперед, пока Ойкава не сможет видеть лишь его спину в легкой искусственной коже.       Его зрение затуманивается от сухого льда, когда как Иваизуми путешествует по длинному ряду морозильников, хватает пачку замороженных гёдза* и бросает ее в тележку. Несколько минут проходят параллельно с дюжиной заманчивых покупок. Наступившее в этот промежуток затишье чуть менее неуютное, но Ойкава по-прежнему считает нужным сквозь него пробиться.       – Не знал, что тебе нравятся… парни, – подкалывает он, и в последней части его голос меняется от любопытного к неохотному. Иваизуми всегда был неразговорчив, когда речь заходила о его личной жизни, и Ойкава подозревает, что он вот-вот зайдет на неизведанную территорию.       Иваизуми не соизволил взглянуть на него и вместо этого фокусирует свое внимание на этикетке с составом замороженных крабовых палочек.       – Мне и не нравятся.       Ойкава хмурится на его беззаботность, смесь замешательства и интриги ниспадает на черты юноши.       – Но я же парень.       – Не важно, кто ты.       Ойкава уставился на него, приятно удивленный, на его скулах прослеживается розоватый оттенок. Он совсем не мог предугадать, что Иваизуми будет вести себя настолько непринужденно.       – А что, если я прибыл из космоса? – добавляет он в шутку. Цвет его лица ощущается теплым, и он торопится ускорить тележку, как только Иваизуми направляется к молочному отделу. – Я бы все равно тебе нравился?       Иваизуми расплывчато хмыкает. Его губы изгибаются в мимолетной улыбке, и Ойкава рад, что заметил ее прежде, чем она исчезла.       – Мне надо подумать.       – Какая досада, – парирует Ойкава с напускным разочарованием. – Я был бы куда менее жалким с шестью глазами и слизкими щупальцами вместо рук.       – Я бы пристрелил тебя на месте, выгляди ты так.       Ойкава одаривает его тихим смешком.       – Ну, поскольку ты сегодня ужасно мил… – он замолкает, отцепляясь от тележки, и через секунду появляется возле Иваизуми, демонстрируя обе свои теперь уже занятые руки и пару умоляющих карих глаз. – Можно мы возьмем две упаковки шоколадного молока?       Иваизуми сужает глаза, изгибая губы в хмурое выражение.       – Нет. Положи их обратно.       С капризным хныканьем Ойкава нехотя возвращает их на полку, в то время как Иваизуми проходит вперед. Держась поблизости Иваизуми, пока они блуждают от отдела к отделу, он тайком пробирается к некоторым продуктам, надеясь, что Иваизуми не заметит. Здесь есть огромный ряд, переполненный шоколадками и снеками, а от различного множества ярких упаковок немного рябит в глазах. Взгляд быстро натыкается на знакомый шикарный дизайн шоколадных чипсов, и он подходит, чтобы взять их…       – Никакой вредной еды.       – Что? – Ойкава пыхтит в неверии, руками обвивая и защищая свою драгоценную еду. – Ты уже приносил это домой прежде!       Иваизуми поворачивается, зловещего молчания и поднятой брови достаточно, чтобы Ойкава сдался. Он надувает щеки, по-детски выпячивая губу, и отходит от отдела сладкоежек. Весь оставшийся поход за продуктами не идет гладко, поскольку Иваизуми не позволяет ему класть товары в тележку. Слишком много натрия. Слишком много сахара. Зачастую он проверял этикетку, прежде чем решить, но казалось, будто почти все было под запретом. Никакой газировки. Никакой растворимой лапши. Никаких чипсов. Никаких конфет…       Ойкава выдыхает в сильном раздражении.       – Мизогучи-сан сказал, что мне не нужны никакие диеты, – подчеркивает он, полагая, что их последний визит к врачу является причиной того, почему Иваизуми так строг с его рационом питания. Хотя потеря памяти и была неприятной, он слегка благодарен за то, что не помнит всего и что его здоровье прибывало в хорошем состоянии с тех пор, как Иваизуми подобрал его. – У меня еще есть одна функционирующая почка...       – Я знаю, – огрызается Иваизуми, его тон мрачный и серьезный. – И все же тебе стоит следить за тем, что ты ешь.       Беспокойство – это то, что Иваизуми даже не удосужился скрывать, особенно когда дело касалось благополучия другого, и это было достаточно лестно, чтобы на щеках юноши расцвел розарий. Перед тем, как заговорить, он обдумывает слова Иваизуми.       – Тогда дай мне взять хотя бы одну пачку молочного хлеба.       Иваизуми взглянул в его сторону и вздохнул:       – Ладно.       Они патрулируют остальную часть супермаркета, пока не добираются до продуктового отдела, меняясь ролями так, что теперь Иваизуми на посту у тележки, тогда как Ойкава хвастается своими знаниями при выборе ингредиентов. Он берет немного овощей: шпинат, побеги бамбука, имбирь, капусту, лук и некоторую зелень по скидке, которой он еще не нашел применения, но все равно взял, раз она со скидкой.       Ойкава чувствует себя более комфортно вовлеченным в короткую беседу с персоналом магазина, его страх перед социальными взаимодействиями с незнакомцами ослабевает в медленном, но верном темпе. Безусловно, он все еще здесь. Юноша может ощутить, как его кошмары выжидают шанса нанести удар. Но у них нет возможности сделать это, пока Иваизуми безотказно подавляет его мандраж. Компания мужчины вылилась в ту гавань, какую его подсознание признало убежищем, даже если Иваизуми, как человек, явно ни в коей мере и никоим образом не безопасен – его мозг, кажется, считает, что с ним будет лучше.       Поднявшись на ноги, он отдаляется от овощной секции. Вспомнив, как прошлым вечером Иваизуми попросил баклажаны в глазури из мисо, он позаботился о том, чтобы взять все необходимое для их приготовления. Блуждая в поисках приправы, Ойкава цепляется за их мимолетное отражение на размытых стеклянных дверцах морозильника. Они кажутся вполне обычными, чтобы люди не останавливались и не пялились, но временами Ойкава чувствовал привкус тревоги, когда привлекал чье-то внимание. Это заставляет его задуматься, не выглядели ли они странно вместе. Иваизуми одет молодежно и просто, крут и привлекателен в полностью черном ансамбле, скрывающем его татуировки, так что его можно спутать с дерзким студентом колледжа, а не с членом банды, тогда как Ойкава – это высокое человеческое создание, что прячет лицо и плетется сзади, будто утенок…       – Прошу прощения, юноша…       Ойкава вздрагивает от паники, пока до ушей не доносится женский голос. Он оборачивается и видит лучезарную улыбку, принадлежащую тучной пожилой даме с более молодым лицом, чем подразумевал ее возраст. Она одета в изумрудное платье и держит маленькую сумочку того же оттенка. Ойкава думает, что, наверное, это ее любимый цвет.       – Ты не мог бы оказать старушке услугу и достать для меня вот это?       Ойкава с поспешно расширенными глазами поднимает голову туда, куда указывал ее морщинистый палец. Это коробка чайных пакетиков на верхней полке.       – О… д-да, конечно…! – он торопится без труда достать коробку и протягивает ее. – Вот, пожалуйста, обаасан*.       Лицо старушки вытягивается в широкой улыбке, и она кланяется.       – Спасибо, дорогуша.       Ойкава торопливо кланяется еще сильнее, пока она уходит медленными маленькими шагами. Он разворачивается и сталкивается с Иваизуми, что наблюдал за взаимодействием.       – А у тебя неплохо получается общаться с другими людьми, – говорит Иваизуми, слегка приподняв уголок рта.       Ойкава мягко посмеивается и возвращается обратно к Иваизуми.       – Подружившись с таким пугающим типом, как Ива-чан, другие люди кажутся слишком простыми.       Они делают остановку в отделе с выпечкой и направляются к кассе самообслуживания. Механический женский голос, гудящий всякий раз, когда Иваизуми касается интерфейса кассы, малость жутковат, и, хотя Ойкава уже исчерпал свой лимит социализации на сегодня, он, честно говоря, предпочел бы, чтобы их продукты упаковывала симпатичная девушка за кассой.       Спустя несколько попыток провести карточкой Иваизуми, они остаются с парой килограмм продуктов, стоящих упакованными на полу.       – Эй, это все жидкости? Давай я понесу, – предлагает Иваизуми, как только замечает, что Ойкава берет один из самых тяжелых пакетов.       Ойкава адресует ему улыбку.       – Не надо, все нормально, – заверяет он мужчину и поднимает два пакета с продуктами, словно гантели. – Я их понесу! Смотри, я очень сильный!       Иваизуми выдает легкий смешок, прежде чем подобрать оставшиеся у своих ног эко-пакеты.

☆ ☆ ☆

      Ойкава снимает обувь и первым делом идет на кухню, чтобы распаковать пакеты с продуктами.       Выйдя из супермаркета, они отправились по-быстрому поужинать в бар, где подают якитори*, так что оба были сыты на всю ночь. Ойкава включает Blu-ray и оставляет фильм гудеть на фоне, убедившись, что убрал все подушки и одеяла с углового дивана, чтобы Иваизуми не оставалось ничего другого, кроме как спать на кровати.       Ойкава наслаждается мирским спокойствием, как и в любую другую ночь. Иваизуми ставит ноутбук на кухонный остров, наживаясь быстрыми деньгами в каком-то интернет-трейдинге, пролистывает новости, просматривает электронную почту. Юноша надеялся, что в их образе жизни произойдут какие-никакие изменения. Ойкава не знает толком какие именно, но палящий покров на его коже нуждается в чем-то еще, его тело жаждет гораздо большего, чем просто пищи.       Глубоко вздохнув, он борется с неописуемым голодом и вспоминает про посылку, которую забрал из почтового ящика в холле внизу, покуда Иваизуми отсутствовал все утро.       – Кстати, это пришло тебе сегодня по почте, – говорит мужчине Ойкава, извлекая толстый конверт шириной почти с его торс и кладя тот на кухонный остров. – Здесь не указано, от кого оно.       Иваизуми закрывает ноутбук, три подвесных светильника над ними придают конверту желтый оттенок. Он не говорит ничего, ненадолго оставляя письмо нераспечатанным, прежде чем набраться смелости и взглянуть. С любопытством Ойкава опирается на край столешницы и тоже бросает взгляд, звук шуршащей бумаги овладевает мертвой тишиной.       – Это от Мизогучи.       Беспокойство вспыхивает в широко раскрытых глазах Ойкавы. Его колени дрожат, он поднимает взгляд и видит обнадеживающее лицо Иваизуми. Стопка документов заполняет поверхность столешницы, и Ойкава просматривает их. Диаграмма плотности костной ткани. Снимки УЗИ. Результаты анализа глюкозы в крови. Электрокардиограммы. Многое он не может до конца понять, хотя ему интересно, почему Иваизуми так упорно смотрит на его цифровые рентгеновские снимки. Быть может, он знает, как их расшифровать.       Взгляд легко находит белый лист A4 с минимальным количеством текста, и, подняв его, он обнаруживает, что это не что иное, как свидетельство о том, что он полностью здоров.       Ойкава довольствуется огромной волной облегчения и высвобождает вздох. Знание того, что он не заражен какой-нибудь серьезной болезнью, снимает большой камень с его души. В глазах защипало, но он сдерживает слезы, вообще не в том настроении, чтобы плакать перед Иваизуми. Это уже малость приелось.       Не говоря ни слова, он отдает листок Иваизуми, у которого была примерно такая же реакция.       – Видишь? Ты должен был разрешить мне купить мое шоколадное молоко, – щебечет Ойкава и одаривает мужчину нежной улыбкой. Он устраивает локти на столешнице, а подбородок на ладони и добавляет: – И мои шоколадные чипсы.       Иваизуми поднимает бровь и мгновение изучает юношу, в теплом свете глаза мужчины выглядят скорее карими, чем зелеными.       – Не понимаю, почему ты так любишь эту фигню, – говорит он. – Чипсы и шоколад? Серьезно?       – Это идеальное сочетание, – Ойкава наклоняет голову перед тем, как встретиться своим всезнающим взглядом с уставившимися в ответ глазами Иваизуми и получить от того малейший признак ухмылки. Глянув вниз, Ойкава начинает убирать беспорядок со столешницы, затем цепляется взглядом за розовый квадратик, видимо, вырванный из записной книжки. Он подбирает его…       И хотя на данный момент физически все в порядке, советую подыскать ему психотерапевта. Могу выдать направление в психиатрию, если потребуется.       – Ойкава, – в зловещей тишине его мягко окликает сидящий перед ним мужчина, – ты не обязан идти, если не хочешь.       Ойкава выпрямляется и отстраняется от стойки.       – Я должен пройти, – заявляет он с серьезной маской, понизив голос и начиная складывать кипу бумаг обратно в конверт.       Время плавится ударом молнии, часы одновременно сменяются на одиннадцать вечера.       Иваизуми не идет прямиком в кровать после того, как Ойкава прибрал на столешнице и досмотрел фильм. Он ждет несколько минут, пока Ойкава не скроется в спальне, надеясь, что юноша заснет первым после того, как закончит со своей суетливой ночной рутиной, состоящей из обжигающего душа и шума фена.       Стоит открыть дверь в ванную, остатки пара после Ойкавы просачиваются наружу, а в воздухе витает запах розмаринового шампуня и лавандового геля для душа. Облака тумана обладают столь вязкой теплотой, что это утешает его внутренние смятения. Не торопясь, Иваизуми также принимает душ, вытирается и натягивает белую футболку и старые спортивки.       Когда он заходит в спальню, свет выключен. Комната мягко светится кобальтовым синим, а беззастенчивое световое загрязнение города приглушено шторами во всю стену. Вскоре зрение Иваизуми адаптируется к темноте, его взгляд находит фигуру Ойкавы, тусклая лампа над изголовьем рассеивает светящуюся вуаль по всей кровати. Тот лежит на боку, с ног до подбородка обернувшись в толстое одеяло. Иваизуми оставляет дверь наполовину открытой, клиновидное острие янтарного света прорезается сквозь черную как смоль комнату.       Взяв отдельное одеяло, Иваизуми примостился на место, какое Ойкава специально для него оставил, и удостоверился, что между ними осталось несколько дюймов пространства. Он кладет одну руку под подушку и перекатывается на бок…       Ойкава невинно смотрит на него, звезды в его глазах пробудились и по-прежнему отчетливо яркие даже в темноте. Он говорит задушевным шепотом:       – Ты ждал, пока я не усну?       – Возможно, – отвечает Иваизуми и крепко сжимает губы.       Его мышцы напрягаются, как если бы они не спали рядом друг с другом последние пару недель. Запах только недавно принявшего душ Ойкавы заглушает разум, и скоро все, о чем он может думать, – это розмарин и то, как сильно он хочет зарыться лицом в чужие волосы.       – Отвернись в другую сторону.       Горькое разочарование обрушилось на лицо Ойкавы, он мгновенно насупился. Иваизуми наблюдает, как другой пырхает в раздражении и сердито отворачивается от него. От реакции юноши в животе клокочет раскаяние. Мужчина унимает скверное настроение Ойкавы, обвивая свободной рукой его тонкую талию и прижимаясь холодным кончиком носа к чужому затылку. Иваизуми прижимается ближе, соответствуя изгибу позвоночника Ойкавы.       Его глаза крепко закрыты, пока голос не спутывает его ночные мысли.       – Я так и не могу понять, злишься ты на меня или нет, – ропщет другой, прежде чем повернуться на простынях и снова встретиться лицом к лицу с Иваизуми – акт неповиновения, что заставляет Иваизуми ненадолго приподнять руку, давая Ойкаве возможность подвинуться. – Ива-чан, посмотри на меня, – Ойкава подкрадывается ближе, пока их головы не окажутся на одной подушке. Мягкость исчезает с лица юноши, и теперь вместо нее встревоженные глаза, что сталкиваются с его собственным.       Иваизуми не знает, как сказать, что он прилагает все свои усилия, чтобы не поцеловать его прямо сейчас.       Шорох хлопка и шерсти, трущихся о друг друга, нарушает тишину, когда Ойкава скользит рукой наверх. Он убирает волосы Иваизуми с висков, пока ладонь не остановится на его голове, и этого достаточно, чтобы погрузить мужчину в транс.       – Прости меня, – шепчет Иваизуми человеку в его руках. Пульс несется в стремительном темпе. Сложно думать, когда лицо Ойкавы так близко, а его взгляд устремлен прямо на него.       Губы Ойкавы созданы для улыбок, но сейчас он не улыбается.       – За что?       – Прошлой ночью я… – начинает он, останавливаясь на размышления. В животе все переворачивается при мысли об осквернении человека, которым он стал дорожить, и поток ненависти к самому себе поступает в его кровоток. Последующее чувство вины обращает его брови в виноватую линию. – Я действовал импульсивно.       Ойкава покачал головой, уверяя его:       – Ты всегда был импульсивным, – бормочет он приглушенным, но смелым голосом. Его губы сжимаются в улыбке, которую он не может сдержать. – Но ты не из тех, кто берет то, что тебе не принадлежит.       Ореховые глаза расширились от едва уловимого намека. В представлении Иваизуми такое собственническое поведение могло прорвать запретную границу душевной травмы Ойкавы, и что это неправильно – желать, чтобы он был только его. Но мысль о том, что Ойкава считает иначе, привносит в его сердце прожилку радости.       На его щеке вновь возникает ладонь, чужие пальцы расслаблены. Иваизуми слышит, как юноша делает глубокий вдох, и его длинные ресницы трепещут. Ойкава медленно подается вперед, прижимаясь своими губами к его. В голове Иваизуми абсолютно пусто. Сконцентрированный на губах жар заставил Иваизуми сдаться и закрыть глаза, позабыв обо всех остальных чувствах.       Ойкава улыбается в его губы, скромный признак того, что юноша не открывается никому, кроме него. Он задается вопросом, помнит ли тот все еще, как делать такие вещи, желая знать, делал ли прежний он подобное когда-нибудь вообще…       Иваизуми отпрянул прежде, чем Ойкава успел хоть что-либо сделать.       У него никогда не было столько веры в свои эмоции, он потратил годы жизни, считая их неважными и помехой, но с каждым взглядом, что Ойкава показывает ему, с каждым маленьким актом близости, Иваизуми чувствует, как его хладнокровный, бесчеловечный фасад рассеивается.       – Ойкава, – заглянув в карамельные глаза, Иваизуми проводит большим пальцем по его скулам, затем заправляет свободные пряди за ухо. Голос смягчается, когда он шепчет: – Тебе не нужно заставлять себя.       Юноша не отвечает и вместо этого возвращает свои губы на чужие изголодавшиеся, руками обнимая Иваизуми за шею без каких-либо признаков колебания или страха, и этого достаточно для ответа. Иваизуми вбирает его мягкие выдохи и настраивает их тела под таким углом, что не оставляет ни места, ни возможности для потока воздуха. Его пальцы беспомощно прочесывают рыжевато-коричневые локоны, приближая голову Ойкавы и языком пробуя на вкус всю полноту чужих открытых губ, пока сердце содрогается в прерывистом ритме.       Ойкава в конце концов отстраняется, запыхавшийся и привлекающе исступленный, потому как он не хотел останавливаться. Сразу после этого следует его сонливый смех, прохладный от мятной зубной пасты. Иваизуми испытывает соблазн продолжить, но предпочитает предоставить Ойкаве свободу выбора. Мокрый отрывистый чмок в губы Иваизуми оставляет его жаждущим большего. Мужчина ждет несколько секунд. Ничего. Он делает вывод, что это могло быть бессловесное пожелание спокойной ночи. Ойкава смещается вниз, задевая носом адамово яблоко на шее Иваизуми и крепко обвивая вокруг него свои конечности.       Иваизуми примиряется с его решением и притягивает Ойкаву к себе. Он оставляет их сердцебиения синхронизироваться, желая, чтобы солнце никогда не взошло.

☆ ☆ ☆

      Дни пролетают с необычайной умиротворенностью.       Утром Синдзюку опускается до унылого серого города. Бары, рестораны и этнически разнообразная толпа, что придавала этому району фирменную живость, одновременно бездействовали, в их неоновых душах не осталось ни капли вишневого газа. То, что некогда было неспокойным кварталом красных фонарей, теперь превратилось в бетонное однообразие, вся грязь спрятав за фасадом законности. Он едет медленно и уверенно, пока не замечает вдалеке Исетан* – гигантское сооружение, доминирующее в ряду бежевых зданий одной эпохи, металлоконструкции в стиле ар-деко торчат, словно занозы из пальца. Это указатель того, что нужно повернуть налево и держаться главной дороги.       Натыкаясь на уличный фонарь, он жмет на тормоза. Поскольку ночная деятельность временно приостановлена, многие туристы уехали, поэтому большинство пешеходов – местные – редкое зрелище в этой части города.       Иваизуми переключает радио на новостную станцию, чтобы передохнуть от музыки – надоедливой летней поп-песни Kanjani Eight, не совсем подходящей для такого безмятежного утра.       – Харусаки Ацуши был назначен новым председателем Национальной комиссии по общественной безопасности, которая намеревается положить конец господству агрессивно настроенных группировок и других преступных организаций, гарантируя защиту и безопасность японской общественности путем усиления правоохранительных мер и полицейского надзора. Он сменил на посту покойного Такемуру Масаёши, который был зверски убит…       В ожидании, когда загорится зеленый свет, Иваизуми неосознанно берет со своей загроможденной приборной панели папку – ту самую, которую он раздобыл в портфеле Лаки.       У него не было времени подумать о файлах, что он нашел. Он даже не знает с чего начать вычислять, кто составил этот список, не говоря уже о том, чтобы приступить к расшифровке странного кода, прилагающегося в комплекте.       Лучше царствовать в аду, чем прислуживать в раю… Всего лишь обычная фраза, выдававшая случайные результаты, когда Иваизуми искал о ней в Интернете. Фильмы. Поэмы. Библейская чушь, в которой он абсолютно ничего не смыслит. Отрывок появляется в литературных статьях и зарубежных фильмах, не имеющих отношения к ситуации Ойкавы, и, вероятнее всего, это просто рандомная английская фраза, которую какой-то пафосный чувак из Японской-кай счел крутой. Вчера он также искал имена, что шли рядом с именем Ойкавы. Все они пропали без вести. Похищены, как и Ойкава.       Настоящая ярость пульсирует в его венах. Пленение Ойкавы пронизывает его разум, а сетчатка скользит по красному тексту на обложке. Он со злостью швыряет папку в и без того захламленный бардачок, не заботясь о том, что она помнется. Мускулы сжимаются в неистовости и безвыходности, кулаки почти готовы раздавить руль.       Предложение Мизогучи относительно лечения у психотерапевта вероятно и было полезным, но еще слишком опасно раскрывать какую-либо информацию посторонним. Ойкава нуждается в любой помощи, какую только может получить, и он с радостью обеспечит юношу всем тем, что заставит его почувствовать себя спокойнее...       Ему не терпится предоставить Ойкаве все возможное.       Но не сейчас… не раньше, чем он докопается до сути.       Светофор подает сигнал ускориться, разрушая ход его мыслей. Иваизуми жмет на педаль газа, отправляя в двигатель воздух и топливо, разгоняя свой Lexus и направляясь к месту назначения. Зданий становится меньше, когда он выезжает из центра города.       Иваизуми останавливается перед зданием кремового цвета, расположенным как раз на окраине Кабукичо. Торговые автоматы стоят у входа, будто стражи Нио* у храма. Стоит ему вылезти, изношенные Air Jordans царапают грязные тротуары вторничного утра, а стеклянные поверхности отражают движущуюся фигуру, когда он открывает двери.       Бейсбольный центр Синдзюку походит на город-призрак, все его посетители – в основном студенты – застряли на занятиях. Узкая прямоугольная форма помещения усугубляется игровыми автоматами, что словно сардины в банке оставляют совсем немного пространства для прохода взрослому человеку. Стойка регистрации лишена персонала, кран-машины и барабаны тайко* отключены, ряды клеток для бейсбола пустуют, кроме одной…       Иваизуми следует за звуком бьющего по мячу алюминия и достигает самого конца крытой аркадной зоны. Он проскальзывает в одну из нескольких стеклянных дверей слева и попадает на просторное поле под открытым небом, целиком окруженное зеленой сеткой и утренним светом.       Его зрение впитывает проникающие на стадион солнечные лучи.       – Зачем ты позвал меня сюда?       Мацукава выпрямляется из бейсбольной стойки и машет ему свободной рукой, подзывая.       – Я что, не могу просто позависать с другом? – говорит тот, явно запыхавшись. Похоже, он уже долго отбивает здесь мячи. – Не стой столбом, возьми биту.       Иваизуми подчиняется и берет со стойки обсидиановую биту. Он не планировал сегодня заглядывать в офис, его повседневный вид состоял из свободных джоггеров до щиколоток и темно-серой футболки Henley с закатанными до локтей рукавами. Это резко контрастировало с элегантным серым костюмом Мацукавы, хотя Иваизуми никогда не видел, чтобы тот носил что-либо другое после того, как окончил бизнес-школу.       – Я видел Кьётани, работающего в FamilyMart у моего дома, – произнес он и прошмыгнул в соседнюю с Мацукавой клетку. Их разделяла лишь толстая завеса сетки. – Ты пристроил его туда?       – Парнишке нравится их курица Famima, так что мне удается поддерживать его мотивацию и заставлять работать на приличной работе, – Мацукава ждет, пока машина для подач бросит мяч, его тело покачивается при ударе. – Он продолжает срываться на нас, потому что мы никогда ему не позволяем выполнять грязную работенку. Я сказал ему, что мы не занимаемся крышеванием. Он думает, что мы до сих пор в 80-х или что? Ему стоит примкнуть к другой группировке, если он ищет какого-нибудь экшена. Кроме того, он слушается только тебя. Держи его в узде для меня, ладно?       Иваизуми закатывает глаза.       – Я ему не нянька, – говорит он, нажимая ярко-красные кнопки на стоящей рядом с ним и напоминающей кафедру машине.       Он устанавливает на приборе максимальную скорость мяча и разминает плечи. Иваизуми ставит заднюю ногу на носок, твердо упираясь локтем в бок и крепко сжимая взвешенную рукоять. Из подающей машины вырывается громкий порыв ветра, и на него с высокой скоростью летит мяч.       Иваизуми ударяет по нему с идеальным взмахом, мяч летит обратно на ту сторону арены.       – Черт возьми, – с благоговением выкрикивает Мацукава, наблюдая, как мяч летит в противоположном направлении. – Ты всегда был лучше в спорте, чем мы с Ханамаки, – произносит он с впечатленной ухмылкой. – Кроме волейбола. Мы определенно одолели тебя по части роста.       Иваизуми смотрит на него, приподняв бровь.       – Но что-то я не припомню, чтобы вы двое когда-либо носили футболку с номером четыре.       Мацукава не обижается и беззаботно смеется.       – Тут ты меня подловил.       В его сторону летит еще один мяч. Иваизуми сосредотачивает вес на задней ноге и высвобождает с сильным взмахом заряд кинетической энергии. Питчер-автомат метает еще парочку мячей, Иваизуми с безупречным прицелом отбивает их все. После дюжины ударов без промахов он поворачивается к Мацукаве, который уже практически выдохся. Атлетизм по-прежнему обитает в его высокой походке и среднем телосложении, но отсутствие физических нагрузок, очевидно, сказалось на его выносливости.       – В последнее время довольно тихо, – выпаливает Иваизуми, примостив бейсбольную биту на плечо. Местные новости за последние несколько дней загадочным образом лишены омерзительных заголовков. Никаких бандитских разборок. Никаких скандалов. Похоже на затишье перед бурей, и если кто и знает что-то наверняка, он уверен, что это тот самый человек.       – Не поступают звонки? – понимающе спрашивает Мацукава, подняв густые брови. – Торги закрыты уже больше недели.       – Торги? – переспрашивает он.       – В Ночном Звонке используется система торгов, – начинает Мацукава. Он вздыхает, кладя одну руку на бедро, а другой опираясь на бейсбольную биту как на трость. – Считай это чем-то вроде аукциона. Одна группировка хочет получить, скажем, правительственные данные, но этого хочет и другая группировка. Они выберут того, кто больше заплатит. Всегда. Что касается контрактов, они могут отправить оперативника, раз уж ты платишь, и не важно, на чьей ты стороне. Ты платишь им, ведь они могут получить информацию в считанные секунды. Однако за дешево они не убивают. В действительности никто не может позволить себе нанимать их киллеров двенадцать раз в году. Запрос на поиск драгоценных камней – совсем не то же самое, что искать ничтожные права собственности на землю. Заказать убийство высокопоставленного политика и уличного головореза – это две разные вещи.       Иваизуми возвращается и заново выбирает самую быструю подачу машины. Он отбивает очередной брошенный в него мяч, тогда как Мацукава продолжает:       – Но вот в чем загвоздка – гражданские под запретом. Они принимают только цели, связанные с преступными группировками. Только плохих ребят, – Мацукава поправляет свой синий галстук, что сместился ранее. – Разве это не круто? Ты как Бэтмен.       Растущее раздражение претворяется в замах, и он, видя мяч в точке соприкосновения, высвобождает запас грубой силы преимущественно из-за того, что представляет, как избивает всех людей, что навредили Ойкаве в прошлом. Мяч шмякается о дальнюю стену с пугающе сильным ударом. Мужчина бросает косой взгляд на Мацукаву и усмехается:       – Я почти уверен, что Бэтмен не убивает плохих парней.       – Ну, у вас обоих стояк от мести и линчевания, так что...       Иваизуми скорчился от вульгарности. Он опускает биту после двенадцатого мяча, вспоминая свои последние косяки на заданиях. Он подозревает, что Мацукава не в курсе того, как здорово он проебался на этой последней работе, устраняя людей, которых устранять было не положено. Возможно, контракт выдал член Сейджо высшего ранга.       – Как вообще можно заплатить Ночному Звонку без всей этой бумажной волокиты? – спрашивает он и устанавливает на машине подачу еще дюжины мячей на высокой скорости.       – Это черный рынок, Иваизуми. А ты как думаешь? – Мацукава тянет с ответом, предоставляя Иваизуми несколько секунд на размышление. Другой мужчина бросает на него нетерпеливый взгляд.       – Криптовалюта, – как бы невзначай отвечает Мацукава. – Электронные торговые площадки не приемлют ничего другого. Тебе получше меня должно быть известно об этом. Ты ведь специализируешься в области информационных технологий?       Иваизуми сохраняет молчание, напрягая челюсти, в то время как расплывчатые куски прошлого крутятся наедине с его мыслями.       Жизнь решила поиметь его до того, как он смог закончить учебу в университете, но из курсов простейшего шифрования и сетевой маршрутизации он знает достаточно, чтобы понимать, что место Ночного Звонка в технических кругах остается непоколебимым: их системы невероятно мощные, и Мацукава часто отмечает, как они превосходят другие спецслужбы мира благодаря своей способности эффективно использовать электронное слежение и пассивные цифровые следы.       – Не боишься стать целью? – спрашивает Иваизуми, чуть наклоняя голову.       Мацукава выпрямляется, язык его тела выражает уверенность.       – Наши конкуренты даже не знают, кто с кем имеет дело. Со стороны я всего лишь левый чувак из сферы финансов, – он почесывает затылок и посмеивается. – Это то, что делает Ночной Звонок особенным. В конце концов, мы все просто безликие ублюдки, пытающиеся переплюнуть друг друга, а поскольку мы переводим деньги анонимно, у нас практически нет отслеживающих нас бухгалтерских книг.       Краем глаза он мельком замечает, как Мацукава покидает клетку, скрипучим голосом говоря, что собирается сделать небольшой перерыв, и чем дальше он идет, тем тише становится. Руки Иваизуми отяжелели после еще нескольких взмахов. Он ставит биту обратно на стойку.       На выходе из клеток его встречает мощная система кондиционирования помещения, прохлада затрагивает пот на его лбу. Он бредет к торговым автоматам, что прямо за аркадным Time Crisis. И лишь тогда Иваизуми понимает, что бейсбольный центр все еще закрыт, ведь табличка гласит, что заведение открывается в десять, а цифровые часы за стойкой регистрации красными цифрами сообщают о том, что сейчас только семь утра. Он понятия не имел, что этот старый бейсбольный центр принадлежал Аобаджосай-кай.       – Кстати говоря, это ты устранил Ошима и Хараду? – спрашивает Мацукава и вставляет несколько монет в торговый автомат, пока бутылка Pocari Sweat не падает с приглушенным стуком. Он нажимает на ту же кнопку, чтобы взять еще одну, и бросает ее Иваизуми. Мужчина без труда ловит бутылку.       – Хараду, – безразлично отвечает он и садится на стул возле аркадного автомата Tekken. Он делает глоток, легкий фруктовый вкус напитка напоминает ему о тренировках после школы и спортивных фестивалях. – Но это было пару недель назад.       – Он снес нашу адвокатскую контору в Маруноучи и арестовал нескольких моих людей. Коррумпированный сукин сын… – Мацукава останавливается, чтобы сделать сердитый глоток. – Украл кучу бабла и взял больше взяток, чем любой коп в истории.       – Харада сказал, что Шираторизава-гуми больше не платят ему, – говорит Иваизуми, надеясь, что другой подтвердит. – Сказал, что работает на какого-то хмыря из Кёдай-круга по имени Ичиносе Матвей.       – Да неужели.       – Не слышу в твоем голосе удивления.       Мацукава усмехается.       – Одна птичка напела мне, что Харусаки Ацуши связан с Кёдай-кругом, дергающим за ниточки главного управления полиции.       Имя кажется ему знакомым, и он берет паузу, чтобы подумать.       – Подожди... – глаза Иваизуми округлились, как только он смог выдернуть из памяти утренние радионовости. – Это новый председатель комиссии по безопасности.       Другой мужчина недовольно вздыхает, издавая грубый подтверждающий звук.       – В последнее время кажется, что Кёдай-круг побеждает во всех опросах на популярность.       Глаза Иваизуми сужаются.       – Что-то я не догоняю. Чем таким они отличаются от всех остальных никчемных якудза в городе, что политики на их стороне?       – Для начала, они не любят, когда их называют якудза, хотя они первая японская мафия, основавшая международную криминальную сеть, – объясняет Мацукава, поднимает подбородок и пьет, пока не опустеет бутылка. Он освеженно выдыхает. – Наши местные банды никогда не экспортировали наркотики и не продавали оружие. И все же мы – вымогатели на местном уровне, но наш рэкет всегда ограничивался территорией страны. Кёдай-круг плюет на нашу репутацию и действует за пределами Японии. Наркотики, подкупы, притеснения, кражи… – Мацукава замолкает, неодобрительно качая головой. Он встает, чтобы выбросить пластиковый сосуд в мусорку. – Что бы ни понадобилось сделать, каким бы ни был бизнес, они достанут деньги любыми возможными способами. Потому что, в отличие от их брата, они по-прежнему связаны с своей матерью.       Иваизуми вспоминает добытые от Ханамаки данные:       – Мокошка?       – Да, – Мацукава кивает, садясь на стул напротив. Он вынимает из кармана костюма сигарету и позволяет ей повиснуть меж губ, шаря в поисках зажигалки. – Я слышал, что они каждый месяц платят русской мафии взносы в обмен на информацию, юридические консультации, ресурсы и все такое.       – Японская-кай больше не связана с братвой?       – Эти ребята полностью независимы. С тремя сильными лейтенантами… Ну, вообще двое из них мертвы, как ты уже наверняка знаешь, – Мацукава бросает в его сторону извиняющийся взгляд. – Не буду ворошить старые раны.       Иваизуми игнорирует его последнюю фразу.       – Никогда не слышал о третьем лейтенанте.       Лениво прочищая горло, Мацукава выуживает серебряную зажигалку и закуривает. Дым парит в воздухе между ними и в итоге ускользает через открытую стеклянную дверь, ведущую к клеткам для бейсбола.       – Танабэ Ёко единственная, кто осталась, что неудивительно. Она довольно безучастна. Не из тех девчонок, которые втянуты в эту херню с жестокими разборками банд. Глава клана выдал ее замуж за российского олигарха, и из-за этого она стала лейтенантом. Однако с ней Японская-кай наиболее уязвимы. Ты же знаешь, как здешним не нравится видеть женщин у власти. Большинство их лидеров мертвы, и все благодаря Кёдай-кругу.       – Обе эти группировки нацелены на Сейджо, – отмечает Иваизуми. Он глубоко вдыхает, холодный воздух смешивается с никотином. Ему приходит в голову, что он не курил очень-очень давно, с тех самых пор, как начал жить с Ойкавой. Он смахивает сигаретный дым подальше от лица и надеется, что тот не прилипнет к мягкой ткани его одежды. – Если у Кёдай-круга есть главное управление полиции в кармане, разве вам, ребята, не будет тяжелее работать?       – Верхушка считает, что мы должны залечь на дно и позволить Шираторизаве-гуми с этим разобраться. Подкуп полиции – это их дело. Это не наш бой, – Мацукава поднимает темные глаза на Иваизуми, заостряя взгляд. – Знаешь, мы всегда сохраняем безопасность. Мы продержались так долго, потому что все время сохраняли безопасность, – добавляет он с четким предупреждением. – Мы не можем позволить себе стать целью этих уродов прямо сейчас, не когда в их руках Мясник Икебукуро.       Иваизуми поднимает брови от столь кричащего звания.       – Ты имеешь в виду Ушиджиму?       – А кого еще? – кривая ухмылка появляется на чужих губах. – Тоже хочешь крутое прозвище?       Он допивает свой энергетик и выбрасывает его в ближайшую мусорку.       – Нет, спасибо.       – Если тебе от этого станет легче, то после того случая с Казуо Козловым некоторые из Японской-кай называют убийцу Волков.       Звук того имени заставляет разъяренную кислоту подниматься из его желудка. Он сжимает челюсти, раздувая ноздри, и с любопытством смотрит на другого мужчину.       – Волков? С чего это?       – Это типа… – он задумался. Мацукава, похоже, тоже был не совсем уверен. – Ты волк, поймавший козу.       Вспыхнувшая на лице ярость медленно тает, стоит ему вспомнить ночь, когда он зарезал того человека, довольный тем, что решил помучить его вместо того, чтобы попросту пустить пулю в голову. Он бы убил эту сволочь дважды, если бы мог.       – Хах, – разочарованно фыркает Иваизуми, – я уже было подумал, что это отсылка на Command and Conquer*.       Мацукава коротко смеется, прежде чем направиться обратно к клеткам для бейсбола.       – Боже, ты такой задрот.

☆ ☆ ☆

      Рано проснувшись и обнаружив, что Иваизуми ушел, Ойкава решил поспать подольше и пропустить завтрак.       Примерно в два часа он окончательно просыпается, заваривает чашку кофе, затем сворачивается калачиком в своем любимом кресле-шезлонге, глядя на городской пейзаж, что омывается поздним полуднем. Намерение почитать роман, на который он подсел, остается неизменным, и он накрывает колени одеялом, чтобы согреть ноги в суровой прохладе квартиры. Книга в его руках на английском языке и одна из немногих зарубежных на книжной полке. Он даже не знал, что вообще может читать эти слова.       Спустя час он перемещается на диван. Его рука задевает пульт, но он помнит, что нельзя включать телевизор, если тот не подключен к DVD-плееру. Ойкава уставился на свое отражение в плоской поверхности, заставка со скачущим логотипом DVD глядит на него в ответ. Внезапно на ум приходят первоначальные домашние правила Иваизуми – некоторые из них уже отменены, некоторые все еще строго соблюдаются. Ему разрешаются все формы свободы, за исключением нескольких. Иваизуми позволил свободно исследовать здание дома, когда ему только заблагорассудится. Повезло, что мужчина живет в районе развлечений, и потому нижним этажам есть что предложить в плане досуга.       Коммуникации по-прежнему ограничены. Никакого интернета. Никакого телефона. Ойкава думал, что ему разрешат смотреть телевизор, но Иваизуми был непреклонен. Юноша признает, что велик соблазн. Не бывает дней, когда бы его бунтарский дух не хотел бы заглянуть в компьютеры Иваизуми, включить радио или даже посмотреть местные телеканалы. По правде говоря, Ойкава знает, что все это ему сойдет с рук, но именно его покладистость завоевала доверие Иваизуми и полностью изменила их взаимоотношения, поэтому ему больно даже подумать о том, чтобы предать веру Иваизуми в него.       В глубине души он до сих пор опознает Иваизуми как своего надзирателя: человека, который выкрал его из лишившего человечности места только для того, чтобы посадить в другую клетку – более красивую, мягкую, добрую, но все же клетку. Ойкаве тошно от того, что он по-прежнему так думает о Иваизуми, хотя тот никогда не поднимал на него руку. Мужчина может перерезать ему горло и ничего не почувствовать. Вот с таким человеком он живет, но тем не менее какой-то его части попросту плевать. Страх, что он ощущал когда-то, теперь заменило изнывающее чувство, целиком и полностью его охватившее. Зачастую он сомневался в своем здравомыслии и, может, в том, что сам не стал жертвой того психологического расстройства, заставляющего заложников сочувствовать своим похитителям.       Единственная аномалия заключалась в том, что он буквально бесполезен для Иваизуми.       Его не держат здесь, чтобы использовать или как заключенного, которого угрожают убить, если он не выполнит требования. Иваизуми никогда не обращался с ним как с ребенком. Никогда не относился к нему как к беспомощному. Он всегда вытаскивал его, забитого в угол от одиночества – в прямом и переносном смысле. До сих пор Ойкава не знает, почему Иваизуми спас его, и он слишком трус, чтобы спросить.       Еще некоторые время его мысли крутятся вокруг намерений Иваизуми, пока тело не требует хоть какого-либо движения. Ойкава узнает о своей постоянной неугомонности, как будто внутри него находится не выключаемый двигатель. Он слоняется по дому, чтобы привести мысли в порядок: поливает растения, пылесосит ковры, выбрасывает из холодильника испорченные продукты, выносит мусор. Несколько других бездумных дел по дому спустя Ойкава, наконец, решает приготовить ужин пораньше.       Кухня Иваизуми из пугающе черного и стального эволюционировала во что-то более домашнее. Чистые поверхности. В центре островка – цветы и суккуленты. С полок свисают длинные листья растений. Кухонная утварь из бука. Свежие специи и травы придают пространству неповторимый уютный запах. В скором времени оно стало вторым любимым местом Ойкавы сразу после мягкого шезлонга.       Ойкава берет возле шкафа фартук и завязывает его вокруг талии.       Во время готовки Ойкава чувствует себя не привязанным к своему телу. Это приятное чувство. Даже приятней, чем сам прием пищи. В некотором смысле Ойкава способен разглядеть характер Иваизуми по его крохотным предпочтениям. Ему нравится хрустящий тофу, а не мягкий. Предпочитает омлет без мирина, но с соевым соусом. Красный рис, а не белый. Йогурт с манго вместо греческого. Его любимый рецепт жареного риса – с хот-догом и шрирача*…       Он ловит себя на том, что улыбается, и вынимает из-под острова книгу рецептов. Взяв из холодильника ингредиенты, Ойкава достает контейнер. Это приготовленный им накануне вечером маринад – свиная грудинка, покрытая соевым соусом, мирином, имбирем и сахаром. Вчера Иваизуми попросил шогаяки*, и он более чем рад исполнить просьбу.       Ойкава берет чугунную сковороду и разогревает немного растительного масла. Хорошо, что Иваизуми принес уже тонко нарезанную свиную грудинку, так что процесс готовки облегчается. Деревянной лопаткой он прижимает куски свинины, чтобы они лежали ровно, давая им поджариться. Быстрые перемещения на горячей сковороде заставляют масло громко шипеть вместе с жиром. Закончив и переложив приготовленное мясо в тарелку, Ойкава берет чистые палочки для еды и отщипывает малюсенький кусочек.       Он осторожно дует на него, прежде чем попробовать. Сахар и мирин способствовали тому, что полоски свинины карамелизировались, а острый имбирный вкус идеально прорывался сквозь сладость. Трудно представить, как ему удалось сотворить насыщенный вкус с таким небольшим количеством ингредиентов. Борясь с желанием слопать все целиком, Ойкава кладет сбоку на тарелку рис, руколу и нарезанные помидоры, а затем накрывает пищевой пленкой. Он оставляет это для Иваизуми, в одиночку съедая свою порцию.       В гостиной идет фильм, звуки лазерных пушек и взрывающихся космических кораблей разгоняют муторное лето снаружи, пока время не приблизится к закату. Позолоченные часы покоятся на его запястье. Мельком на них взглянув, он видит, как стрелки спешат указать на пять сорок.       Солнце робко скользит за горизонт Токио, когда привычный бравый шаг и усталый хмурый взгляд Иваизуми прибывают к входной двери, открывающейся, как и всегда, со звоном цифрового замка и скрипом. Ойкава, по-видимому, слишком поглощен фильмом, чтобы его заметить. На очень высокой громкости лениво расположенные на полу сабвуферы барабанят мощными басами. Какое-то время Иваизуми наблюдает за юношей, забавляясь над тем, как Ойкава, высокий и худощавый, сидит, прижав колени к груди. Это заставляло его выглядеть маленьким. Его глаза были сосредоточены на простирающейся на телевизоре экшен сцене.       Босые шаги теряются под невыносимыми звуковыми эффектами фильма.       – Я дома.       Ойкава взвизгивает почти законченное ругательство и дергается от неожиданности, поворачивая голову в сторону голоса. Он прижимает ладонь к груди, чтобы успокоить испуганное сердце.       – Ива-чан, никогда так больше не подкрадывайся… – скулит Ойкава, тяжело выдыхая воздух. Он быстро хватает пульт и ставит фильм на паузу, прежде чем взглянуть на Иваизуми. – Ты меня напугал!       Иваизуми подходит ближе и демонстрирует охапку синих пластиковых пакетов Tsutaya в качестве своего искреннего извинения.       – Я достал тебе еще дисков, – говорит он и вверяет пакеты в руки Ойкавы. Мужчина наблюдает, как другой заглядывает внутрь и восторженный блеск вспыхивает на его чертах.       Ойкава ловит ртом воздух и пищит с броским энтузиазмом, один за другим вынимая футляры с дисками. Пронизанные закатом бронзовые глаза изучают каждую обложку в поисках того, что привлечет внимание больше всего. Он смотрит на Иваизуми, который плюхнулся на левый подлокотник углового дивана.       – Ты смотрел что-нибудь из этого?       – Некоторые, – отвечает он, его руки обмякли и болят из-за подач битой с Мацукавой и вынужденности провести остаток дня в Keyaki Plaza.       Со щеками нежно-персикового оттенка Ойкава задумчиво хмыкает.       – Что тогда посоветуешь?       – Годзиллу.       Юноша наклоняет голову набок.       – Про что это?       Иваизуми не может не уставиться в неверии. Все знают Годзиллу. Но судя по сбитому с толку выражению лица Ойкавы, похоже, он действительно не имел ни малейшего представления. Вероятно, его мозг не заморачивался сохранением гигантского лора кайдзю*. Оно и понятно, пусть даже немного разочаровывающе.       – Просто посмотри, когда будет скучно.       Ойкава выражает свою признательность, ярко ему улыбаясь – надоедливая привычка, которую он выработал, потому что знает, как это сильно и безо всякого предупреждения заставляет биться сердце Иваизуми. Счастье юноши настолько заразительно, что Иваизуми чувствует, как щупальца усталости отпускают его плечи.       – Этот фильм кажется крутым, – говорит Ойкава, тыча им в лицо мужчины, так что у Иваизуми не остается иного выбора, кроме как пристально изучить фильм двухлетней давности. – Ты смотрел его прежде?       На обложке изображен одинокий мужчина в скафандре космонавта, идущий по пустынной заснеженной местности. Он бросает быстрый взгляд на поставленный на паузу фильм, в котором более или менее повторяются те же основные детали. Скафандры. Межзвездные войны. Инопланетяне. Склонность Ойкавы к научной фантастике, судя по всему, сопутствовала его вкусу в кино.       – Нет, – отвечает Иваизуми.       Ойкава широко улыбается, его глаза сияют энтузиазмом.       – Тогда давай посмотрим завтра!       Иваизуми взирает в ответ и сжимает губы, изо всех сил стараясь не подхватить эту заразительную улыбку.       – Ладно.       Тогда с нежным выражением лица юноша возвращает взгляд к своему текущему пристрастию и возобновляет фильм. Внезапно воздух насыщается вибрациями сотрясающего саундтрека и пронзительных научно-фантастических звуковых эффектов. Иваизуми оставляет его в уединение и направляется на кухню в поисках еды.       – Кстати, я приготовил тебе ужин! – провозглашает Ойкава как раз вовремя, его голос немного громче, чем обычно, поэтому не заглушается фильмом. Его взгляд все еще не отрывается от экрана, когда он добавляет: – Он на столешнице!       Как и ожидалось, параллельно дальнему правому барному стулу, Иваизуми находит на кухонном островке тарелку с ужином. Шогаяки с рисом и овощным салатом. Он садится и снимает липкую пищевую пленку, прежде чем зажать между палочек тонкий кусочек мяса, из которого после этого вытекает немного сока. Иваизуми откусывает.       С губ срывается тихий звук удовольствия – острый лепесток имбиря щиплет его вкусовые рецепторы, а нотка сладости порождает у мяса пикантный вкус.       Иваизуми глубоко вздыхает, в груди сжимается, стоит ему затосковать по прошлому. Как говорил его отец, это еда для обычных служащих. Его родители часто готовили шогаяки, так как это дешевый вариант ужина для скромных семей, ведь используемые свиные обрезки всегда самые недорогие. Иваизуми проглатывает еще один кусок и облизывает губы с остатками имбирного соуса. На секунду он замирает, оставляя сантименты потухнуть и не позволяя своим старым воспоминаниям снова всплыть на поверхность. Как правило, это ничем хорошим не заканчивалось.       Он съедает ужин быстрее, чем обычно.       Мельком окинув взглядом Ойкаву, по-прежнему помешанного на экране, Иваизуми отодвигает тарелку и заменяет ее ноутбуком – тем, что постоянно находился на столешнице острова. Он мог бы пойти в свой кабинет, но посчитал, что лучше оставаться в одной комнате с Ойкавой, чтобы ненароком за ним наблюдать. Иваизуми открывает ноутбук и кликает на браузер. Верхняя панель содержит около сотни вкладок – все они являются результатами поиска того, что Иваизуми нашел в той отмеченной красными чернилами папке Японскай-кай.       Все тщетно. Иваизуми не шибко любитель головоломок. Он, черт подери, прекрасно знает, что из него вышел бы ужасный детектив. Когда дело касается шифров, он лишь частично разбирается в современных криптосистемах и безопасности программного обеспечения. Эти штуки включают в себя алгоритмы и легко спроектированы с помощью автоматизированных средств. Не нужно никаких человеческих вычислений. Не помогает и то, что он не слишком хорошо владеет английским, и его поиски превратились в груду плохо автоматически переведенного текста.       Тогда зеленые глаза пробегают по электронной заметке, закрепленной на рабочем столе...             B1(28)(6)(1-3)B2(43)(1)(1-2)B1(129)(5)(7-8)B3(480)(3)(1-2)B6(652)(3)(2-5)B3(503)(4)(1-2)B8(554)(3)(1-2)B10(465)(4)(1-5)B1(769)(8)(1-2)B11(514)(4)(3-4)B6(543)(9)(1-3)B7(33)(2)(1-2)B10(464)(6)(1-2)B9(291)(1)(7-8)       Глядя на код, Иваизуми раздраженно стонет. Старые шифры нередко строятся на основе замещения, перестановки алфавита. Вместо латинских букв могут быть японские иероглифы, вместо чисел могут быть идеограммы*. Это самый элементарный тип шифрования и наиболее уязвимый, однако Иваизуми по-прежнему в тупике.       Ему недостает некого ключа, чего-то крайне важного.       – Тебе понравилось?       Размышления прерывает сладкий голос. Иваизуми поднимает голову, его взгляд удостаивают выжидательное выражение и наклон головы.       – Было очень вкусно, – совершенно честно отвечает он.       Еще одна улыбка, теплая и искрометная.       – Спасибо, – слегка краснея, говорит Ойкава, проходя через кухню, чтобы открыть холодильник. Он поворачивается к Иваизуми с двумя бутылками ячменного чая в руках. – Я абсолютно точно не напрашивался на комплимент.       Иваизуми сжимает челюсть, жалея, что не может перенять настроение Ойкавы – слишком много досад мешало ему это сделать. Желание защитить Ойкаву и выяснить, что с ним случилось, превратилось в яростно сжимающий его внутренности кулак в животе, который он не в состоянии контролировать.       – У тебя встревоженный вид, – подмечает Ойкава, его голос безумно нежен, а брови сведены от беспокойства. Юноша подталкивает ячменный чай в его сторону, и Иваизуми охотно принимает. Его состояние, видимо, было не такое уж нечитаемое, раз Ойкава смог разгадать его за считанные секунды. – Все в порядке?       Он прочищает горло и откидывается назад из сутулой позы.       – Я просто... устал, – удается ответить Иваизуми, хотя он полностью уверен, что Ойкава заметил его ложь. Он никогда не был силен в придумывании отговорок.       Ойкава ставит охлажденную бутылку на мраморную поверхность и опирается на столешницу напротив Иваизуми.       – Знаешь, что тебе нужно? – начинает он. Краткая пауза пробуждает любопытство на лице Иваизуми.       – Что?       Юноша хлопает в ладоши, растягивая губы в ободряющей улыбке.       – Отпуск.       Иваизуми опускает взгляд на заявление Ойкавы и слегка качает головой.       – Мне не нужен отпуск…       – Тогда свози меня куда-нибудь, – перебивает Ойкава, пересмотрев предложение. Иваизуми задается вопросом, понял ли уже Ойкава, что он не может сказать «нет», если это ради юноши. – Жизнь так коротка. Сколько бы времени у тебя ни было, ты должен им дорожить.       Иваизуми сильнее хмурится, когда другой бросает на него мягкий умоляющий взгляд.       – Пожалуйста? – упрашивает Ойкава, его голос вызывает у Иваизуми заботливую реакцию. – Ради меня?       Его попытки вырваться из-под чар Ойкавы всегда оставались безуспешными. Иваизуми даже не знает, зачем пытается, когда он так бестолково околдован.       Вздохнув, он складывает ноутбук и закрывает глаза, упираясь ладонями в края столешницы. Пройти мимо уговоров Ойкавы всегда было тяжело. А его собственное согласие со всем этим просто, блять, уму непостижимо…       – Куда хочешь отправиться?       Ойкава прыгает от радости, его глаза круглые, словно луна.       – Я-я хочу уехать из города…! – бормочет он, очевидно, пытаясь сдержать крик. Он поднимает руку и указывает на телевизор. – Хочу увидеть это.       Заглянув за чужое плечо, Иваизуми обнаруживает туманность, густые столбы газа и пыли образуют красочные плазменные облака синего, фиолетового и розового. В центре всего этого – колоссальный космический корабль, не похожий на то, что он с Земли. Мужчина хмурится недоумении.       – ...Космические корабли?       Сердце Ойкавы готово выпрыгнуть от восторга, и он поправляет:       – Нет, звезды!

☆ ☆ ☆

      Заглушающий весь остальной мир автомобиль становится ветряной турбиной. Ойкава опускает окна, позволяя дуновению летней ночи проникнуть внутрь и подыграть вырывающейся изо рта юноши иступленной болтовне. Воздух такой душистый и свежий, что Иваизуми чувствует, как пересыхают глаза, если он забывает моргнуть. По-прежнему есть намек на нерегулярную дождливую погоду, землистые нотки влажной земли и росы витают в воздухе.       Держа руки на руле, Иваизуми изо всех сил пытается смотреть вперед.       Ойкава – другая сущность, когда он за пределами надежных и безопасных стен его дома. Мельком увидев Ойкаву в боковом зеркале, он видит, как юноша выжидающе уставился на небо, с предвкушением наблюдая за тем, как сгущается ночь. Его подбородок покоится на скрещенных руках на хромированной раме, вечерний бриз заставляет завитки его волос плясать.       Черное бархатное небо безжизненное и мрачное, лампы накаливания высоких фонарных столбов, освещающих шоссе, воюют со звездами, какие надеется повстречать Ойкава. Увидеть звезды в столице практически нереально. Но с течением времени, и когда Иваизуми чувствует больше свободы для ускорения, ослепляющие огни города рассеиваются позади них, словно дым, а роскошный ландшафт Чибы сменяется вечерним пейзажем.       Мало-помалу ночное небо раскрывается, медленно снимая свой стыдливый плащ.       Становится холоднее, но Иваизуми не хочет портить Ойкаве осмотр видов, позволяя последнему прислоняться к открытому окну столько, сколько тот захочет. В конце концов, это единственный раз, когда юноша мог так сделать. Его толстовка с капюшоном полна флиса и желтых нитей – красивый яркий акцент на его бледной коже. Хлопковая футболка под ней удобна и охлаждает, когда машина останавливается, и его настигает горячий воздух. Через час после начала их пути Ойкава просит остановиться на заправке, чтобы сходить в уборную. Иваизуми делает остановку в тихом городке на окраине Ичихары, прежде чем снова отправиться в путь.       Прохлада берет верх над Ойкавой, и он чихает. Отрываясь от окна, Ойкава открывает бардачок в поисках затерянных бумажных салфеток, хранимых Иваизуми. Мужчина не замечает, как другой открывает бардачок, ореховые глаза сфокусированы на дороге…       – Лучше царствовать в аду, чем прислуживать в раю…       Визг шин разрушает мирную атмосферу, как только Иваизуми жмет на педаль тормоза.       Инерция толкает Ойкаву вперед, ремень безопасности наглухо удерживает его на месте. Он лихорадочно оглядывается сначала назад, затем на Иваизуми, вспышка удивления вырисовывается на его лице.       – Ива-чан! Мы посреди дороги, почему ты-!       Он резко вырывает бумажную папку из рук Ойкавы, черты его лица напряжены от свирепого взгляда. Уголки рта дергаются, когда он сопротивляется проявлять свою злость.       – Я же говорил тебе ничего не трогать-!       – Прости, – отвечает Ойкава, ветрено извиняясь. Он надувает щеки и втягивает носом холодный воздух, тихое жужжание неподвижного автомобиля вытесняет короткую паузу. – Я всего-то искал салфетки.       Его разгневанно мечущиеся мысли успокаиваются, как только голос Ойкавы ослабляет вспыльчивые струны. В животе бушует небольшой отпечаток вины, и он вытаскивает пачку салфеток из бокового кармана на дверцах машины. Он предлагает более спокойным голосом:       – Вот.       Ойкава смотрит на него и нерешительно поднимает руку, беря салфетки. Он высморкался, а затем глубоко вдохнул, проверяя, не забиты ли дыхательные пути. Иваизуми наблюдает за ним, желая мысленно себя ударить за то, что так вспылил.       – Тот отрывок, – бурчит Ойкава, – он из книги.       Иваизуми потрясенно поднимает брови.       – Откуда ты знаешь?       – Откуда? У тебя есть эта книга, – опустив взгляд, он достает еще одну салфетку из пластиковой упаковки и вытирает нос. – Потерянный рай. Я пытался почитать, но мне стало скучно.       Впечатленный и весьма заинтригованный Иваизуми спрашивает:       – Ты понимаешь английский?       – Думаю, я могу на нем читать... но не скажу, что достаточно хорошо понимаю.       Иваизуми уставился на него широко раскрытыми глазами, в его голове загорается идея. Он знал, что Ойкава прошерстил все выставленные в его доме книги, но не ожидал, что у того будет такая острая память, учитывая его нынешнее психическое состояние. Бумага в его руках издает резкий, рвущийся звук, когда он внезапно отрывает шифр из перемешанных цифр и букв и передает другому.       – Сможешь расшифровать? – бумага, теперь уже неровно оторванная с одного края, мнется в его руке, когда ее забирает юноша. Ойкава на секунду вглядывается в клочок бумаги, прежде чем поднять любопытный взгляд на Иваизуми. – Это должен быть адрес… или что-то такое. Я не могу разобраться.       – Эм, сомневаюсь, что я… – Ойкава замолкает в неуверенности. Его глаза прикованы к клочку бумаги, и Иваизуми замечает, как его выражение сменяется на внезапную решимость, какой не терпится как-либо помочь Иваизуми. Сложив клочок бумаги в передний карман толстовки, он делает вдох. Его грудь вздымается, стоит ему повернуться к Иваизуми с сияющими глазами цвета осеннего леса и усмешкой. – Впрочем, я попытаюсь, когда мы вернемся домой!       Иваизуми издает грубоватый звук признательности, бросает папку обратно в бардачок и сжимает руль. Он переключает передачи, нажимает на педаль и едет по пустому шоссе.       Позднее на фоне резких утесов и густых лесов дорога сокращается до узкой полосы, придвигая ограждения все ближе, пока они углубляются в сельскую местность. Чувствуя чужое рвение, Иваизуми едет дальше на юг, и воздух переполняет древесный запах. Изредка возникали небольшие домики без света внутри. Он полагает, что люди из таких маленьких деревень, как эта, зачастую рано уходят спать.       Свернув на крутом повороте, Иваизуми замедляет автомобиль, соблюдая ограничение скорости, когда они прибывают в чуть более густонаселенный район, где по обе стороны дороги расположились традиционные дома. Он доезжает до перекрестка с парочкой ветхих знаков, на секунду останавливаясь, прежде чем повернуть руль вправо. Главная дорога и сам город возвышены над побережьем, чтобы отражать неустанные приливы. Иваизуми сворачивает к нисходящему склону, узкий путь вдоль простирающейся дамбы ведет машину к пустому пляжу.       Ойкава воспрянул из скучающей позы и выпрямился, завидев океан, затмеваемый ночью, но все равно исполняющий рьяную серенаду грохочущими волнами.       Черный автомобиль съезжает и плавно останавливается на тропе у берега. Ойкава выходит первым. Его ноги касаются текстурного цемента, покрытого излишками песка, подошва кроссовок задевает шероховатую поверхности. На побережье кромешная тьма, ни фонарей, ни людей, уединенная тропа полностью погружается в темноту, как только Иваизуми выключает фары. После он выходит из машины, замечая, что здесь летний ветер немного мягче по сравнению с городом. Он запрокидывает голову, чтобы увидеть, на что смотрит Ойкава…       Это музыка для глаз.       Он находит утешение в непоколебимой радости Ойкавы, когда обещанное им небо обрушивается на них черным полотном, испещренным созвездиями, словно пыль и царапины на старой фотографии. Пятнышки крошечных, раскаленных добела, точек окрашивают ночное небо живой энергией, заставляя Ойкаву потерять дар речи от трепета, легкие вздохи срываются с его приоткрытых губ, темно-охровые глаза раскрыты так широко, как никогда прежде. Его голова вращается в разные стороны, вбирая взглядом все звездные узоры за раз.       Прожив всю свою жизнь в городе, Иваизуми никогда не видел такое изобилие звезд, сверкающих вдвойне ярче на тихоокеанском холсте.       – Спасибо, что привез меня сюда.       Голос Ойкавы доносится из-за спины. Он оборачивается и замечает, что Ойкава подходит к его машине и садится на капот, улыбаясь и счастливо болтая ногами, по-прежнему не отрывая взгляда от небесных звезд наверху. Внутренняя подсветка автомобиля обрамляет чужой силуэт бирюзовым сиянием.       – Это Вега, – говорит ему Ойкава, протянув указательный палец к небу, как если бы он мог до нее дотянуться. Иваизуми зеркалит его взгляд, но понятия не имеет, куда тот указывает, ведь их там тысячи наверху. – Самая заметная звезда в созвездии Лиры. Видишь ее? Большая голубая.       Он прищуривает глаза, будто это может помочь. Единственное известное ему созвездие – те три звезды, симметрично расположенные друг за другом. Он даже не знает, как оно называется. Напрягая зрение, он вскоре замечает огромную точку, которая явно больше и ярче остальных, ее окружало светящееся кольцо электрического ультрамарина.       – Вижу, – бормочет Иваизуми, скрещивая руки на груди. – Это она самая яркая?       Воздух становится плотным и спертым, теперь маленький городок омыт волнами и летней жарой. Ойкава снимает через голову толстовку, капельки пота выступают на его висках. Он награждает себя свежим воздухом и глубоко вдыхает.       – Сириус – самая яркая звезда, – поправляет он. – Увы, ее сейчас нет, – Ойкава тихонько усмехается под нос. – Если бы мы выехали раньше, то могли бы ее увидеть.       – Откуда ты все это знаешь, если даже не можешь вспомнить свое имя? – спрашивает Иваизуми, его взгляд устремляется обратно к лицу Ойкавы, что до сих пор переполнено ликованием. Какая жалость, что Ойкава, зная все звезды на небе, все равно не может назвать любимую звезду Иваизуми.       – Не знаю, – отвечает тот, пожимая плечами, прежде чем бросить беглый взгляд на Иваизуми, печальная улыбка расцветает на его губах. – Может, я был супер умным до того, как потерял память.       Он, наверное, прав. Если бы не те конченые мрази, что затащили его в преступный ад, Ойкава по-прежнему учился бы в университете, получая ученую степень. По-прежнему жил бы нормальной жизнью, зависал бы с нормальными людьми, занимался бы тем, чем занимается нормальный студент. Иваизуми пытается представить Ойкаву в такой обыденной ситуации, где он спокойно живет, его кожа лишена шрамов, а улыбка не прячется за маскировкой.       Какое бы это было загляденье.       – Как будто такой болван, как ты, мог быть настолько умным, – подтрунивает Иваизуми, сдерживая ухмылку.       – Эй! – восклицает Ойкава, задирая нос. – Я мог быть астрофизиком исходя из того, что нам известно!       Он чувствует небольшой укол вины за то, что держит Ойкаву в неведении все эти месяцы. Душный воздух вырывается из него на выдохе, полностью очарованный орешник встречает корицу.       – Жарковато здесь. Не собираешься снять куртку? – спрашивает Ойкава и откидывается назад. Его руки теперь распростерлись на черной слюде, удерживая вес юноши. Он обмахивается воротником своей хлопковой футболки, впуская немного воздуха и слегка обнажая ключицы. – Кстати, эта куртка и правда тебе идет. Должно быть, она тебе очень нравится.       Иваизуми глядит вниз на свой бомбер. Это тот, который Ойкава подобрал ему два месяца назад. Горячий воздух манит его снять бомбер. Он ощущает, как капельки пота скапливаются на его спине.       – Легче избавиться от пятен, – говорит он и поддается чужому давлению, стягивая куртку. Небольшой пот затрудняет снятие рукавов. Воздух, что должен нести на себе всю тяжесть лета, внезапно кажется ледяным при контакте, пока он завязывает куртку вокруг талии.       – Ива-чан, – ласковым голосом зовет его Ойкава.       Иваизуми видит выражение лица Ойкавы, все так же украшенное мягкой улыбкой.       Ойкава широко раскинул руки.       – Иди сюда.       Мужчина повинуется, его шаги медленные и осторожные.       Затерявшийся песок скрипит под его ногами, и, как только он оказывается на расстоянии вытянутой руки, Ойкава тянет его ближе. Руки юноши обнимают его за шею, и Иваизуми без единой заминки уступает, падая в приводящие в восторг объятия, его мозолистые ладони почти на автомате обвиваются вокруг чужого торса. Дыхание перехватывает, когда он чувствует, как Ойкава обхватывает его ногами за талию, а уха касаются нежные вздохи.       Это настоящее чудо, что Ойкава все еще может принимать с распростертыми объятиями кого-то вроде него – пропитанную кровью душу, потрепанную и переполненную тяжестью всего того, что он сотворил и что никогда не исправить. На затворках его характера слишком много безумства, слишком много пересеченных моральных границ.       Вдали, в паузах между ними, пели сверчки, сигнализируя о наступлении полуночи и заходе луны.       Ойкава чувствует божественную рябь тепла по своему телу, живот скручивает, сердце трепещет с непостоянной скоростью, и тогда он понимает, что физические признаки тревожности вне контекста во многом похожи на влюбленность.       – Ты меня не боишься? – спрашивает Иваизуми.       Вопрос заставляет его задуматься на секунду. Ойкава сокращает расстояние между их лицами, чтобы заключить лицо Иваизуми в своих ладонях. Он пристально смотрит в глаза цвета тропического леса и улыбается.       – Я боюсь, что чересчур доверяю тебе, – отвечает он нежным шепотом. Ойкава закрывает глаза и прижимается лбом к Иваизуми, прежде чем продолжить: – И что я только даю тебе все новые поводы оставить меня.       – Я бы никогда не оставил тебя.       Ойкава сжимает губы, чтобы сдержать ликование. Его мысли кружатся вокруг слов Иваизуми, сердце крепко сжимается с особым восторгом. Иваизуми относился к нему как к человеку, хотя он даже не чувствовал себя таковым. Это изменило его мир. Теперь он уверен, что звезды сошлись, чтобы вернуть его к жизни, нравится ему это или нет. Их души были связаны задолго до того, как их глаза впервые встретились.       Их близость не позволяет ему дышать свободно.       – Можно? – он слышит невнятный шепот Иваизуми, его дыхание обжигает кожу, а губы невыносимо близко. Ойкава чувствует, как чужие руки сжимаются вокруг него и хватаются за ткань его футболки.       Он кивает и улыбается, жаждая.       – Да.       Ойкава льнет к нему, и Иваизуми встречает его губы – страстный поцелуй, в котором он стремится поучаствовать. Иваизуми кусает его нижнюю губу, заставляя юношу приоткрыть рот, и слегка наклоняет голову, чтобы провести языком по губам Ойкавы, прежде чем проскользнуть внутрь, опьяненный желанием. Ойкава приподнимается и снова обнимает мужчину за шею. Наряду с шепотом и грубыми от упоения стонами, его сердце начинает болеть, когда он запечатлевает в памяти ощущение губ Иваизуми на своих собственных, его тело пылает голодом, который ему едва понятен.       – Я хочу прикоснуться к тебе, – набравшись смелости признается Ойкава, говоря в губы Иваизуми, пока слова вырываются из его груди.       Он издает вопросительный хриплый вздох, когда рука Иваизуми кружит вокруг его золотых наручных часов, направляя руки юноши в неизведанную область, пока его ладони не касаются кожи под футболкой Иваизуми, поверхность его спины далеко не гладкая. Вместо этого мускулистая спина мужчины рельефная и подтянутая, кое-где есть старые шрамы. Ойкава воспринимает это как приглашение приласкать находящуюся под ладонями наготу, поначалу кротко, как если бы растянувшийся на чужой коже чернильный тигр укусил бы его. Он добавляет и другую ладонь, полностью удерживая Иваизуми в своих руках.       Иваизуми отрывается от чужих губ, дорожкой шумных поцелуев достигая пульса на шее другого.       – Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спрашивает он чутким тоном.       Ойкава дрожит, слова мужчины бросают вызов его внутренней робости. Он чувствует, что не может раскрыть рот, и сильно прикусывает нижнюю губу, влажную и опухшую благодаря Иваизуми. Тихое хныканье доносится из его горла. Он не знает, как сказать, не знает, как ответить. Жар приливает к телу, придавая его коже ярко-красный оттенок…       – С-сделай и мне также... – шепчет Ойкава с нервным вздохом, пальцы с пылом впиваются в кожу Иваизуми, давая другому понять, что он имеет в виду. Его глаза крепко сжимаются в смущении.       Иваизуми без промедления подчиняется. Коварный бриз щекочет голые бока юноши, как только его футболка задирается. Сбитое дыхание Ойкавы превращается в стон, стоит ему почувствовать ощущение тепла на спине. Иваизуми сохраняет движения медленными и ласковыми, потирая своими крепкими ладонями мягкую кожу под нежным румянцем и приводя Ойкаву в расслабленное состояние.       Ойкава задается вопросом, может ли Иваизуми прочесть всю глубину его пробирающего желания. Он закрывает глаза, подаваясь навстречу потоку взаимного тепла – готовый, преданный и потерянный от головокружительных чар. Ноги, что обхватывают Иваизуми, сильнее сжимаются, лодыжки скрещены позади мужчины, словно в безмолвной мольбе.       – От меня мало что осталось, но все это я хочу отдать тебе.       Должно быть, это нажало какую-то кнопку в мозгу Иваизуми, его прикосновения сменились диким собственничеством.       Ойкава вскрикивает от кусающих шею зубов, когда Иваизуми всасывает участок его кожи, пока на ней не заалеет бледный, но очаровательный синяк. Угасающее терпение мужчины заметно по тому, как его руки перемещаются от поясницы к лопаткам юноши, а локти наполовину приподняли чужую футболку.       – Такими темпами мы в итоге согнем капот, – полурыча, говорит ему Иваизуми, предчувствуя, что его бедный «Лексус» не выдержит их веса. Он целует юношу за ухом. – Ты закончил любоваться звездами?       Несколько секунд Ойкава не понимает, говорит ли тот о настоящих звездах на небе или о галактиках, что он видит, когда закрывает глаза и чувствует обжигающие прикосновения Иваизуми на своей коже. Даже в сказочном исступлении полуприкрытые веки Ойкавы разглядывают укромное место, которое остается заброшенным и непригодным в полуночной тьме, а их звуки тонут в шуме далеких волн.       – Здесь… здесь жарко… – бормочет он и кивает головой на свою покрытую потом от пылкости июля кожу. Ойкава облизывает губы, проверяя, остался ли еще на них след Иваизуми, а потом юноша приоткрывает влажные губы, чтобы заговорить с тяжелыми, рваными выдохами. – Мы можем... вернуться внутрь?       Иваизуми слишком быстро соглашается с предложением испачкать свой автомобиль.       Его машина неизменно просторнее, чем обычный седан, но два высоких человека лишь доказывают, что это не сильно помогает. Прижав Ойкаву спиной к задним сиденьям, Иваизуми забирается сверху и с крайней необходимостью притягивает чужие губы к себе под нетерпеливые звуки стонов, трение ткани и запутывание конечностей. Их дыхание становится в два раза громче в тесном пространстве. Разум Ойкавы затуманивается от неузнаваемой жажды. Его сердце ускоряется, приливая кровь ко всем частям тела, а на коже расцветает скандальный оттенок.       – С-сними футболку... – робко велит он, потрясенный и запыхавшийся. Он хочет увидеть его всего, его покрытую татуировками кожу, его тело, хочет убедиться, что он с Иваизуми, хочет убедиться, что тот настоящий и это не какая-то безумная галлюцинация.       Не говоря ни слова, Иваизуми поддерживает себя руками и подчиняется, отбрасывая футболку в сторону.       Рельефные мускулы груди Иваизуми очерчены электрическим сине-зеленым внутренним освещением автомобиля. Вручную наколотые чернила окрашивают верхнюю часть груди, а накаченные руки отображают его сопротивляемость физической боли. Мысль о том, что нанесенные на оливковую кожу татуировки остаются скрытыми от взгляда всех, кроме Ойкавы, кружит юноше голову. Иваизуми подается обратно и оставляет очередной поцелуй на чужих ключицах, дергая за край футболки Ойкавы, призывая другого последовать его примеру.       – П-подожди! Я… я сам, – заикается Ойкава. Внезапная смена температуры покрывает его кожу летним бальзамом и превращает мысли в облако в безветренный день.       Иваизуми покорно отступает и поднимает руки, как будто он будет арестован, если сделает что-то еще.       Ойкава садится и делает вдох-выдох, чтобы немного избавиться от нервозности. Он тянет время.       – Можешь выключить свет?       Иваизуми на мгновение уставился на него.       – Да, конечно, но тогда станет совсем темно.       – Ничего… ничего страшного.       Мужчина протискивается между двумя передними сиденьями, чтобы дотянуться до кнопки на приборной панели. Та кратко звенит, и автомобиль погружается в полную темноту, источник света сужается до, указывающей на включенный кондиционер красной кнопки, отбрасывающей слабое багряное сияние на их затененные портреты и одновременно снабжающей их пылкое соединение холодным воздухом.       Только после этого Ойкава начинает раздеваться, дрожь в его руках очевидна, а плечи напряжены. Как только он сжимает ладонями края футболки и крепко зажмуривается, непреодолимое сомнение препятствует его жесту, и на него накатывает волна паранойи...       – Хэй, – Иваизуми останавливает его руки, не давая поднять футболку, – уверен, что все в порядке? – спрашивает он, находя возможность прочесть другого, несмотря на темноту. Ойкава признателен за мягкость в его голосе. – Не заставляй себя делать то, чего ты не хочешь.       Ойкава почти отчаянно качает головой, его адамово яблоко дергается, когда он с трудом сглатывает.       – Если… если это Ива-чан, думаю, я буду в порядке.       Мужчина не выглядит слишком убежденным.       – “Думаешь”?       – Ну, не попробую – не узнаю.       Иваизуми кладет одну руку на шею Ойкавы, а другую – на его бедро.       – Я просто... – он делает паузу, на его лице отпечаталось беспокойство. – Я не хочу причинить тебе боль.       Юноша морщит брови в замешательстве и невинно спрашивает:       – Разве это не должно быть больно?       – Что? Нет… – выдыхает он, почти оскорбленный. – Это должно быть приятно.       Ойкава чувствует себя глупым. Он действительно понятия не имеет, как тут что работает, и это настоящее чудо, что Иваизуми до сих пор не оставил его далеко позади. Прислушиваясь к словам Иваизуми, он не снимает футболки и вместо этого обвивает руками шею мужчины, позволяя Иваизуми смахнуть поцелуем прочь свою недовольную гримасу.       И тогда, приняв решение, он побуждает Иваизуми продолжить очерчивать свою кожу под футболкой и позволяет притянуть себя ближе. Ойкава снова отдается нежному, безмолвному и откровенно собственническому обожанию мужчины, когда пальцы Иваизуми быстро находят путь к его волосам, а его губы встречают чужие.       Иваизуми на вкус как последняя оставшаяся в упаковке жвачка: мятная, едреная, желанная.       Его руки бережно касаются кожи Ойкавы, оставляя за собой след тепла. Ладони мужчины проводят по каждому шраму, каждому порезу, каждому изъяну на его коже, словно это что-то прекрасное. Как будто Иваизуми заучил их наизусть, и впервые Ойкава чувствует себя частью важнейшей галактики.       Но всего секунду спустя его мысли начинают путаться, потому что внезапно руки Иваизуми больше не кажутся его, и на какие-то случайные доли секунды они становятся чужими. Ойкава делает глубокий вдох через нос, вдыхая запах тимьяна Иваизуми, чтобы побороть слабость от паники, начинающей завладевать его конечностями. Что-то затуманивает его и без того размытое зрение. Он знает, что это все проделки его разума, заставляющего думать, что это не Иваизуми. Это он, это он, это он, это…       Его травма выполняет функцию милосердного, но непослушного огнетушителя, тушит пожары до тех пор, пока не решит прекратить.       Отсутствие света переносит его мысли в чулан бункера. Темно. Холодно. Нет света. Нечем дышать. Только постоянные шаги и приглушенные басы. Откуда в пустоте столько много страдания? Ночи, превратившие его в нечто более низкое и грязное, чем животное, повторялись в реальности. Поврежденные схемы в его мозге реактивируют сигнализацию, что требует отбиваться от агрессоров, которых он забыл и которые теперь всего лишь призраки.       Ойкава замирает, бешено текущие мысли приводят к дисфункции его тела.       – Что такое? – он слышит голос Иваизуми. Он эхом отзывается в его ушах: с любовью в одном, злобно во втором. Почему это не звучит как его голос? Почему он звучит как один из многих людей, что сломали его и превратили в обычную вещь? Звон в ушах вызывает паралич – имена, лица – все это проносится в его голове. Череда унизительных слов. Гнусные руки, петлей обхватывающие его шею. Он чувствует боль от каждой потушенной о его кожу сигареты, от каждой ранки, каждого пореза – от всех мучений, что обесценили его достоинство.       Рука Ойкавы скользит с кожи Иваизуми на его грудь, чтобы оттолкнуть.       – Прекрати, прекрати…! – умоляет он с громкой дрожью в голосе. Ойкава отпихивает мужчину, на этот раз сильнее, и в страхе бросается назад, будто он только что столкнулся с диким зверем.       Иваизуми так и поступает, останавливаясь и в спешке опускаясь на колени напротив задних сидений. Юноше не удается уловить чужой встревоженный голос.       – Что… что случилось? Ты в порядке?       Ойкава подавляет рвоту и поднимает руки, словно щит, сворачиваясь в дальнем углу. Юноша скрипит зубами и заставляет себя думать, что он больше не во власти агрессоров. Глаза болели, пока их застилали слезы. Они не переставали лить как из ведра. Чувство собственной значимости, которое он так старательно взращивал, завяло в считанные секунды.       Освещение и лампочки на потолке машины снова включаются, стоит ему распахнуть глаза и со всей ясностью увидеть лицо Иваизуми: стыд и беспокойство смешались воедино в его выражении, словно он хотел извиниться и прижать его к себе, но не смог бы смириться с появлением новых кошмаров. Ойкава фыркает со всхлипом и торопится стереть слезы с лица. Орехово-зеленые глаза рикошетом переносят Ойкаву в настоящее…       – Ива-чан... – Ойкава всхлипывает с широкими глазами и тянется к нему. – Прости…! Я... – он захлебывается рыданиями. Его снова принимают в объятия, которых, как ему кажется, он не заслуживает, сильные руки окутывают его комфортом, тепло обнаженного торса успокаивает его мрачное состояние.       Ойкава цепляется за Иваизуми, как за спасательный круг, и прижимается заплаканным лицом к его плечу. Он снова извиняется несмотря на то, что Иваизуми продолжает говорить ему, что в этом совсем нет необходимости и что это он должен извиняться. Ойкава слегка отстраняется, чтобы вытереть щипающую глаза соль. Его нос забивается, когда он пытается выровнять дыхание, а хныканье стихает, поскольку он может дышать лишь ртом.       Иваизуми прижимает руку к линии его челюсти и наклоняется, целуя уголок глаза, где все еще оставалась слеза, и все, что может сделать Ойкава, – это руками обнять мужчину и до боли крепко за него ухватиться.

☆ ☆ ☆

      Прибрежный город Кацуура мало что мог предложить в этот час.       Иваизуми чудом удалось найти поблизости отель, где заселяли без бронирования. Их ночлег был не слишком экстравагантным, но и не слишком необитаемым тоже. Многоэтажное здание располагалось на морской дамбе, крутые ступени вели к берегу. Оно походило на франкенштейна из старой древесины и цемента: фасад с опорами, как у чайного домика, и деревянная постройка с приглушенными цветами, что постепенно ближе к концу превращалась в невысокое городское жилище. Оно ютилось в небольшом скоплении отреставрированных домов эпохи Эдо. Обилие тяжелых бревен и кипарис наглядно указывали на возраст города.       Ойкава разглядывает себя в зеркале в ванной. Круглые края отрезали остальные части его тела, голова и грудь – единственное, что он мог видеть. С руками на раковине он уставился на свое отражение: бледное и удрученное от самобичевания, медово-каштановые волосы, прямые от теплого душа, закрывают лоб. Его кожа больше не выглядит так, как когда он впервые встретил Иваизуми. Наклонившись поближе, Ойкава смотрит на след из гортензий, оставленный Иваизуми на его шее, и его щеки покрываются румянцем. Взгляд поднимается вверх, чтобы осмотреть предыдущую рану на брови, теперь уже незаметную. Рана зарастает кожей, словно молодое деревце обрастает на месте своих прошлых повреждений.       Его душераздирающие воспоминания многое отнимают, и Ойкава не ожидал, что они нанесут ему больше увечий, чем любая физическая травма. Ему кажется, что это не должно ранить его так глубоко, как раньше, и нелепа даже сама мысль о том, что такая простая вещь, как прикосновение, даже спустя несколько месяцев после случившегося, может вызывать болезненные воспоминания. Хотя ночные кошмары существенно уменьшились, его тело по-прежнему уступает состоянию, из которого не существует спасения, – эмоциональный тайфун, уничтожающий опоры его выздоровления.       Он вдыхает ароматный пар душевой, вздох срывается с его губ, дыхание очищается. Ойкава закутывается в халат, после чего чистит зубы одноразовой зубной щеткой и сушит волосы феном, пока они не останутся чуть влажными. Он жалеет, что не взял запасную одежду, но он правда не ожидал, что Иваизуми отвезет его в город в двух часах езды от Токио.       Когда Ойкава выходит из ванной, в номере пусто.       Неудивительно: отель принимает только наличные, которых у Иваизуми не оказалось под рукой, ведь он привык расплачиваться картой в Роппонги. Им повезло, что старушка за стойкой, бодрствующая и оживленная даже глубокой ночью, предоставила им номер, пока Иваизуми направился к единственному банкомату возле центра.       Если присмотреться, то люкс невзрачный и соответствует ожиданиям Ойкавы от деревенского домика. В нем есть устаревший телевизор, который был в моде лет десять назад, старый оконный кондиционер, втиснутый в окрашенную в белый цвет стену, и полы из винилового линолеума, имитирующего дерево. С балкона открывается вид на океан, но отсутствие уличных фонарей или каких-либо источников света снаружи делало его бессмысленным в ночное время. Кровать королевского размера, занимающая большую часть пространства, была довольно удобна, но простыни были немного тонкие, по его мнению.       Прикроватная лампа в форме колокола заливала размытым оранжевым светом края упрощенной мебели, а все остальное меняло свою яркость на сумеречный синий. Ойкава проверяет, есть ли другие лампы на потолке, но ничего не находит. Темная комната начинает тревожить все больше, чем дольше юноша в ней находится, и он надеется, что утром здесь будет посветлее.       Он садится на край кровати, кладет часы на прикроватный столик и ждет, пока не скрипнет дверь.       Иваизуми заходит с усталостью в плечах и мокрой от пота загорелой кожей.       – Хэй, итак, я не нашел никаких открытых магазинов. Утром куплю нам одежду, – говорит он, сразу же снимая куртку. Женщина внизу могла бы отказать им, если бы увидела его татуировки, поэтому надеть куртку, несмотря на влажность, было верным решением. Выражение на его лице смягчается, когда он поворачивается к недавно вышедшей из душа фигуре. – Тебе лучше?       Ойкава кивает и слегка улыбается, усмиряя беспокойство Иваизуми.       – Ага, – бормочет он. – Тебе нужно принять душ и освежиться.       – Неплохая идея.       Спокойную атмосферу всколыхнули брызги душа Иваизуми, все еще громкие, несмотря на то, что заглушались деревянной дверью. Ойкава встает, решительно снимает халат и скользит обнаженным телом под одеяло. Простоватое льняное белье комфортно растирало кожу, хоть и не сильно согревало. Его тело искало конкретный источник тепла. Его губы приоткрываются от нервного вздоха. Он не знает, сработает ли это, но не может придумать другой подход, чтобы заставить его тело и разум работать сообща.       Вскоре Иваизуми выходит из ванной с полотенцем на поясе. Он садится на край кровати и сушит волосы другим полотенцем. Ойкава поднимает взгляд и видит гору мускулов, наблюдая, как изгибы чужой спины перекатываются и извиваются каждый раз, когда мужчина двигается. Юноша свернулся калачиком под одеялом, сжимая в кулаке простыни. Его влажные волосы пропитывают подушку.       – Прости, – вновь говорит он, потому что кажется, будто он повторил это недостаточное количество раз.       – Разве я не сказал тебе перестать об этом беспокоиться? – Иваизуми огрызается, его голос постепенно стихает от раскаяния. – Ты тут не причем. Я… Мне стоило быть более осторожным.       Ойкава верит ему. Он верит всему, что тот говорит. Это не было ни его виной, ни виной Иваизуми, но его подсознание не позволяло этим позитивным мыслям надолго задерживаться. Трудно избавиться от чувства, будто все, что с ним случилось, было последствием его собственных действий. Что он сам спутался с ебнутыми людьми, которые держали его в клетке, как животное, которого избивали и издевались до тех пор, пока оно не стало настолько запуганным, чтобы прыгать через горящие кольца. Что это он принимал неверные решения, которые не мог вспомнить. Что он бы не оказался на дне, если бы сам бездумно не спустился туда.       – Мне кажется, будто… я потерял большую часть себя, – признается он, и слова вырываются как нечто само собой разумеющееся. Иваизуми останавливается и поворачивается, встречая чужой взгляд. – Мне постоянно снится прошлое, а я даже не знаю, случалось ли это или нет. Я не могу доверять даже тому, что у меня в голове, – его сердце сильнее колотится, сдавленный крик грозит вырваться наружу. – Я могу лишь только вспомнить имена других людей... Чун, Козлов, Джиро, Шираиши, Чоу, Изава, Кан, Хашимото…       – Ойкава, тебе не нужно…       – Я так отчетливо помню их имена и лица, – повторяет Ойкава. Его лицо кривится в отчаянии и страдании, слезы стекают вбок, пока не проливаются на подушку. Его голос ломается. – Но даже не могу вспомнить, кто я такой, – он подавляет очередную волну слез жалобным смехом. – Наверное, случайно запомнил. Я всегда говорил себе, что убью каждого из них, если сбегу. Я никогда не убивал. Не думаю, что когда-нибудь смогу.       Иваизуми не спешит с ответом и дает другому возможность выговориться. Его темно-зеленые глаза смягчаются, губы плотно сжимаются в небольшой нахмуренности. Но на его лице нет ни жалости, ни отвращения. Вместо этого в его выражении появляется доля понимания, так ценимая Ойкавой.       Вся ярость, агония и боль, накопившиеся за те ночи, когда он теснился вместе с женщинами, которых постигла та же участь, а иногда и хуже, кипели в его животе, словно кислота. Большинство людей, чьи тягостные слова подкосили его, исчезли, но для него это должно было что-то значить... должно было помочь сбросить тяжесть с его плеч. Ему противно от того, что огромная часть его существования связана с тиранами, но раскрытие своих страхов и травм Иваизуми, человеку, которому он доверяет больше, чем кому-либо, человеку, который воскресил его из мертвых, – это глоток свежего воздуха.       Хаотичное биение в его груди замедляется, когда он судорожно выдыхает.       Иваизуми подвигается и поддерживает себя рукой по другую сторону свернувшейся фигуры Ойкавы, заключив того под свое крыло. Ойкава глядит на надвигающуюся тень, его налитые слезами ресницы трепещут и поднимаются, чтобы увидеть опасное выражение лица.       – Я заставлю тебя забыть их всех.       Глубокий голос Иваизуми несет леденящее кровь предупреждение, но в целом это обещание.       – Я заполню улицы их телами, если потребуется.       Дыхание перехватывает, карие глаза широко раскрываются, пока Иваизуми произносит каждое слово с нерушимой смертоносностью. Он проглатывает узел в горле. Не страх заставляет его замереть, а осознание того, что если Ойкава когда-нибудь потребует возмездия, Иваизуми, не колеблясь, окрасит улицы в кроваво-красный.       – Можно? – спрашивает Иваизуми.       Он всегда спрашивает.       Ойкава кладет руки на плечи другого и приподнимается, сокращая расстояние между ними и прижимаясь к губам Иваизуми в качестве ответа. Его бледные пальцы очерчивают чужую челюсть, когда как Иваизуми накрывает шершавой рукой его затылок. От этого его волосы встают дыбом, как от электричества. В шелесте простыней и звуке касаний влажных губ, Иваизуми принимает его, будто витамин, его ладонь оказывается под одеялом и проводит по коже Ойкавы…       Их поцелуй прерывается удивленным вздохом.       – Ты... – мужчина останавливается и отстраняется. Ореховые глаза округляются, когда тонкие простыни с намеком скользят вниз по бархатным рукам Ойкавы. Его взгляд переключается на халат, забытый на прикроватной тумбочке, затем обратно на юношу. Осознание обрушивается на его лицо. – …Без одежды.       Ойкава только моргает и пожимает плечами.       – Мне нечего надеть.       – Надень халат.       – Да нет, – ободряюще начинает он. – Все в порядке.       Он прикасается к лицу Иваизуми, его худые пальцы ложатся на чужие щеки, когда Ойкава тянет мужчину вниз. Его затылок мягко ударяется о подушку, и Иваизуми упирается локтями с обеих сторон головы Ойкавы, чтобы нечаянно не удариться лбами. Ойкава тихонько смеется, улыбкой разрушая щиты Иваизуми.       – Мы можем так спать? – спрашивает он, и на его коже расцветает сад из цветов космеи. Ойкава рассчитывал на чуть больше энтузиазма, но даже с его невинной просьбой Иваизуми все еще выглядит неуверенно. – Нам не нужно делать что-либо еще.       – Только если ты не против, – Иваизуми колеблется, обеспокоенно сдвинув брови. Его голос совсем немного запинается. – Ты точно уверен, что-       – Уверен, – перебивает он, и его опухшие от поцелуев губы изгибаются в проблеске улыбки. – Честное слово.       Иваизуми сомневается всего секунду, прежде чем безотлагательно подчиниться. Полотенце все еще завязано вокруг его бедер, он тушит настольную лампу и скользит под мягкую ткань, отводя глаза куда угодно, кроме как на обнаженное тело Ойкавы. Матрас скрипит под их тяжестью. Полностью накрытый, Иваизуми обвивает одной рукой чужую талию, а другая служит подушкой для головы Ойкавы. Прикосновение кожи к коже – это утешающее пламя, сжигающее изнутри. Его тело и душа уязвимы, а покрасневшая кожа покрывается глубокими пятнами от довольства, когда Иваизуми обнимает его с почти сокрушительной силой.       Ойкава прижимается к чужой груди и слышит сердцебиение. Оно колотится. Он задается вопросом, нервничает ли Иваизуми так же, как он сам. Сделав еще один вдох, Ойкава вдыхает чужой запах, обычный мускусный аромат кориандра и шалфея сменился подавляющим ментолом гостиничного шампуня от перхоти. Он чувствует, как Иваизуми уткнулся носом в его макушку, вероятно, также пахнущую, и объятия окрепли.       Юноша улыбается, сонливо и нежно, надеясь, что его нагота рядом с единственным человеком, которому он добровольно сдался, перенастроит сигнализацию в его разуме. Чувствуя, как тело Иваизуми расслабляется рядом, он повторяет его баюкающее дыхание и погружается в сон.

☆ ☆ ☆

      В шесть утра солнце доброе и теплое. Оно рассекает расстояния между занавесками непорочными коралловыми лучами, туманные узоры окрашивают комнату несовершенными прожилками. Иваизуми будят не первые лучи солнца, а пение птиц, какое он уже давно не слышал. Его настораживает деревенская суета вдали снаружи. Она сопровождается шумом разбивающихся волн, когда те достигают мелководья.       Несколько ленивых секунд спустя его разум, наконец, отмечает, где он находится, и мужчина осмеливается приоткрыть глаза.       Окружение предстает в розовых и оранжевых кляксах, пока его зрение не сфокусируется. Иваизуми просыпается бодрым и отдохнувшим, что становится все менее и менее странным, чем больше ему удается продлить часы своего сна. Что необычно, так это пустынная мягкость рядом с ним, прилегающее к нему пространство опустелое и холодное. Взгляд Иваизуми переключается туда, где должен был быть Ойкава, и его охватывает жалкая паника.       – Ойкава? – он подскакивает в испуге. Пустая комната вызывает внезапный скачок сердечного ритма, и, пока глаза лихорадочно оглядываются по сторонам, краска схлынула с его лица. Иваизуми встает на ноги, пол под ним грохочет из-за тяжелых от ужаса шагов. Он распахивает дверь ванной. Пусто. Тысячи сценариев кружатся в его голове в неистовом водовороте. Сердце колотится в его груди. С полотенцем, все еще небрежно завязанным вокруг бедер, Иваизуми ступает обратно, взгляд метается по углам, пока он мчится на балкон…       Сладкая корица, дикая и размером с луну, смотрит на него в ответ.       – Ива-чан, – щебечет облаченный в халат юноша, радостная интонация ютится в его голосе, когда он разворачивается от кедрово-стальных перил. – Доброе ут-       Иваизуми подается вперед, тянет Ойкаву за руку и заключает его в отчаянные объятия. Другой сначала замирает с широкими глазами и ошеломленный. Теплое дыхание Ойкавы и прохладная утренняя свежесть потрясают его чувства. Его пульс не соответствует чужому, и Ойкава успокаивает его, закинув свои руки на спину Иваизуми.       – Испугался, что я ушел? – шутит Ойкава, сопровождая слова мягким смехом.       Он хранит молчание, потому что впервые за много лет он почувствовал настоящий животный страх. Он, правда, испугался. Какой-то ублюдок мог схватить его, составить заговор, чтобы навредить ему, лишить его жизни, пока мужчина спал. Он думает о том, что они делали, и о том, что они уже сделали, ярость вновь разжигается внутри, когда он представляет методы пыток для любого, кто осмелится даже попытаться отнять у него Ойкаву.       Руки вокруг Ойкавы сжимаются крепче.       – Да, – признает он. С сердцем в пятках Иваизуми забывает, что задержал дыхание. Воздух вырывается из него боязливым потоком. –Меня пиздец ужасает то, что я бы сделал ради тебя.       Ойкава выводит на его спине утешающие круги.       – Я тоже боюсь, – отзывается он, беззлобно погружаясь в чужой спектр эмоций. – Каждый раз, когда ты уходишь, я не могу перестать думать о том, что может случиться нечто плохое, и мне придется прожить остаток своей жизни без тебя, – его голос ломается от хныканья, когда он прижимается к шее Иваизуми. – А потом я узнаю, что ты погиб, и уже будет слишком поздно сделать что-либо.       Некоторое время они остаются в объятиях друг друга, позволяя приливам своих чувств унять тяжесть в их сердцах. Иваизуми кладет подбородок на плечо Ойкавы, и только тогда может заметить вид позади них.       Взгляд пронизывает насыщенная синева океана, вздымающиеся и падающие волны убаюкивают воздух неизменной песней, мандариновое небо привносит сладость вдоль берега, и новый день озаряет его взор. Когда Ойкава отстраняется от своего защитника, персиковый румянец окрашивает его щеки и теплые лучи утра целуют кожу в восхитительном восходе солнца.       Руки, теплые от янтарного сияния, исчезают со спины, путешествуя по его обнаженной груди, пока в конечном итоге не окажутся по обе стороны лица Иваизуми в нежном прикосновении.       – Может, останемся здесь еще на одну ночь?       Иваизуми подчиняется своему повелителю и кивает:       – Непременно.