Ночной Звонок

      Иваизуми едет быстрее, чем обычно.       Упрямые капли дождя усеивали углы ветрового стекла там, где стеклоочиститель не мог их достать. Они не более чем остатки от мимолетного послеобеденного шторма, поливающего асфальт влажной глазурью. Уже июль, но случайные ливни, похоже, с удовольствием пользуются своим продолжительным пребыванием. Лунный свет каскадом спадает на промокшие улицы и уверенным свечением пробирается сквозь бесстрашную искусственность города. Часы на приборной панели травят кислотно-зеленым цветом, стоит Иваизуми на них взглянуть. Девять тридцать. Небеса мрачнее угля, безоблачны и пестрят звездами, что состязаются с уличными фонарями вдоль бульвара. Пока он мчится по шоссе, по радио звучит плавный женский голос:       – Генеральный комиссар главного управления полиции Фудзита Хидео покинет свой пост ввиду ухудшения здоровья. По заявлению Фудзиты, опубликованном его офисом, частые поездки в больницу стали его постоянной проблемой. Он освободит должность в…       Его тело резко поворачивается, глаза сужаются от новостей. Странно слышать про такие отставки. Богатство и власть зачастую поддерживают жизнь бюрократов, поэтому внезапное прекращение их полномочий – весьма редкое событие. Такие люди станут немощными, старыми и слабыми, но сделают все от них зависящее, чтобы оставаться на своей должности до тех пор, пока они в состоянии дышать оскверненными государственными делами.       Иваизуми переключает на музыкальную радиостанцию. Он не слишком заинтересован вопросом старения политиков. Полосы горящих оранжевых фонарей и черных теней чередуются на лице мужчины в причудливой петле, переставая лишь в перерывах на красный свет. Во время этой скоротечной неподвижности он снимает свой мобильный телефон с крепления на приборной панели.       Тот отбрасывает восковой белый свет, пока Иваизуми пролистывает свои контакты, большой палец нажимает кнопку вызова под чьим-то именем.       – Ну разве это не моя любимая местная знаменитость.       В правом ухе разворачивается голос Мацукавы: праздный, туманный и с сардонической ухмылкой. Свободной рукой мужчина крепко держит руль, ногой жмет на газ, как только светофор сигнализирует продолжать движение. Автомобиль несется вперед, и он вперяется взглядом в умеренный трафик центра города.       – Можешь найти мне доктора?       На секунду воцаряется молчание, а потом он слышит охотное хмыканье:       – Смотря какого.       Иваизуми вытягивает губы в мрачную линию.       – Такого, что держит рот на замке.       – В округе таких маловато, – Иваизуми слышит намек на размышление в чужом голосе, после чего – слабый звук стучащих по клавиатуре пальцев. Кажется, Мацукава уже вынюхивает в сети своих партнеров. – У нас не то чтобы много медицинских рэкетов. Будет сложно отыскать человека, который умеет хранить секреты.       Иваизуми хмурится на свое собственное разочарованное отражение в зеркале заднего вида. Он хотел, чтобы Ойкава прошел обследование с тех пор, как он его приютил. Последнее, в чем нуждался Иваизуми, – это быть обвиненным в похищении юноши, поэтому он изначально противился куда-либо брать Ойкаву, боясь, что его мог узнать кто-нибудь из не той фракции. Сейчас как раз самое время, чтобы привести его на осмотр. Общественный интерес снизился. Расследование приостановлено.       Мысль о том, как подобные случаи так быстро теряют свою актуальность, приводит в бешенство.       – Ты должен знать кого-то, – настаивает он, кусая нижнюю губу в беспокойной привычке. Останавливаясь прямо перед раскрашенным в белый цвет переходом, он глазами прослеживает проходящих перед ним редких ночных пешеходов. – Желательно, чтобы боялся нас… боялся меня.       У другого человека вырывается позабавленное фырканье.       – А кто тебя не боится? – Иваизуми втягивает воздух. На ум приходит лишь один человек, который не боится, и сейчас тот ждет дома. – Это срочно? У тебя проблемы?       – Нет, я… – он делает паузу, переводя дыхание. – Мне просто нужен осмотр.       Голос на другом конце издает сомневающийся звук, но больше ни о чем не спрашивает.       – Я свяжусь с Юдой старшим. Вы наверняка знакомы. Хороший друг босса. Когда он тебе нужен?       Он откидывается назад на своем сидении.       – Завтра.       – Понял, – Мацукава высказывает последнее подтверждающее замечание. – Я вышлю тебе детали.       – Спасибо.       Как раз тогда зеленый свет дает сигнал ускориться. Иваизуми глядит через лобовое стекло: привычные башни офисов и квартир открываются взору, словно в трехмерной книге. Каждый комплекс борется за то, чтобы быть самым высоким, самым вертикальным в линейном потоке, потворствуя всеобщей надобности в ночной дремучей песочнице.       Он проезжает мимо набитой служащими станции Роппонги, а затем галерею искусств с уродливыми бетонными воротами тории*, нависающими над главным входом. Градостроители, вероятно, считали, что смогут скрыть ничтожность за изощренностью. В соседнем секторе простирается высотное стеклянное сооружение, квадратные панели которого изнутри украшены огнями, схожими с небесными фонариками.       Moriyome Hills – это дерево, самое высокое среди семейства из четверых. Оно тянется вверх и красуется фасадом модернизированного традиционного дизайна. Симметричные стальные плоскости. Высокие сосны. Трудноуловимые стеклянные узоры напоминают плетеные бамбуковые изгороди. Зеленые глаза мигают от рябящего потока витрин магазинов у основания здания. Так уж совпало, что все они сияют притягательным изумрудным свечением, выбранным по дизайну, чтобы вписаться в эту восточную лесную эстетику.       Надземный въезд примостился посреди бессонных магазинчиков: чайных, банков, товаров для дома – все это выстраивает миниатюрный торговый центр для его паразитических обитателей. Иваизуми пока что не направляется на парковку и вместо этого сворачивает в противоположном направлении. Визг колес стихает прямо у обочины, черная слюда отражает яблочно-зеленую вывеску и флуоресцентный интерьер FamilyMart. Свет неравномерно танцует на зеркальной краске автомобиля, когда Иваизуми открывает дверь.       Та одна дама, застрявшая на ночной смене, обычно улыбалась и протягивала усталое приветствие, как только автоматические двери открывались. В этот раз по-другому. Сотрудник за прилавком не из болтливых, много не говорит, не считая неоднозначных кряхтений и свирепых взглядов, усугубленных осветленной короткой стрижкой и татуировками на лице. Иваизуми оглядывается вокруг и обнаруживает, что магазин пуст – что вовсе не удивительно, поскольку кассир выглядит точно как из рок-группы середины 90-х, отпугивая всех потенциальных покупателей.       Висящие прямо над ним три светодиодных монитора на секунду обжигают глаза, два из них освещают ароматы мороженого и имеющиеся коробки для бенто, дальний слева показывает вечерние новости. Ничего необычного. Концерт памяти Дэвида Боуи в следующем месяце. Проблемы конфиденциальности в интернете. Небольшие землетрясения на севере. Две девочки-подростки объявлены пропавшими без вести…       Иваизуми отводит взгляд от сияющего отвлечения внимания и останавливается у полки с хлебобулочными изделиями и сладостями. Он берет батончики KitKat и Umaibou, некоторую готовую к употреблению выпечку и где-то четыре пачки молочного хлеба Pasco – тот бренд, который, кажется, предпочитает Ойкава. Этот ему нравится больше, чем тот дорогой из настоящей пекарни Хоккайдо.       Он слишком самоуверенно бросает свой груз на кассу, заставляя управляющего прилавком парня сузить глаза в подозрении, затем посмотреть на покупки, а потом обратно на Иваизуми.       – Что? – Иваизуми натянул пустое выражение и поднял бровь.       Писк ручного сканера штрих-кода насыщает свежий воздух.       – Ничего, – отвечает тот после небольшого промедления, пожимая плечами. Он пробивает предметы в кассу и окидывает их осуждающим взглядом. – И тебя не заколебала вся эта хрень?       Иваизуми выдохнул короткое фырканье, прозвучавшее как смех.       – Нет, – произносит он, потакая себе и представляя довольное лицо Ойкавы. Его губы изгибаются в маленькой неосознанной улыбке. – Точно нет.       Прежде чем кассир успевает просканировать последнюю упакованную дынную булочку, вечерние новости над ними издают срочный звон. Иваизуми замечает, как рука пацана останавливается на полпути.       – Убийство нескольких человек вызвало всплеск опасений бандитских войн, так как трое предполагаемых членов Аобаджосай-кай были найдены сегодня днем мертвыми под мостом Качидоки. Одной из жертв стал Миура Ховард, бывший осужденный, который, как известно, получал прибыльный доход за урегулирования гражданских споров…       Как можно более монотонным голосом ведущий новостей бубнит список имен и их незначительные криминальные подвиги. Иваизуми никого не узнает. Он снова переключает внимание на кассира, глаза которого навострились от сосредоточенности. Тот судя по виду был готов мстить за пострадавшую сторону.       – Кьётани, – окликает Иваизуми и опускает брови, – ты знал кого-нибудь?       У парня вырывается небольшой нервный вздох, как только ведущий новостей произносит третье имя. Он расслабляется и качает головой.       – Не-а, – говорит он с явной болью в горле, – просто какие-то ноунеймы.       Он сканирует последний предмет и проводит кредитной картой Иваизуми, его движения тяжелее, злее…       – Это хорошо, – произносит Иваизуми с легким понимающим кивком.       Очевидно, что вся эта ситуация и близко не хорошая, хотя иногда лучше знать, что их знакомые не причастны… и что они сами к этому не причастны. Реакция Кьётани обоснована. Это непредвиденно возникающая и присущая их сфере деятельности опасность. Это полный ужаса взгляд. Потому что это мог быть он в том списке мертвых гангстеров, это мог быть любой из их молодых отчаянных пехотинцев.       Иваизуми кривит рот и забирает бумажный пакет. Он одаривает Кьётани последним взглядом, прежде чем направиться обратно к своей машине.       – Береги себя.       – Ты тоже, Иваизуми-сан.

☆ ☆ ☆

      По прошествии двух месяцев, Ойкава уже держал в железной хватке домашние дела… и пороки Иваизуми.       У Ойкавы выработалась привычка без страха командовать им. Это почти… мило, в некотором смысле, и Иваизуми хочется удариться головой об стену, потому как он не может найти никакое другое слово, что почти так же бы хорошо подошло. Иваизуми посчитал бы восходящего монарха угрозой своей власти, но он так не считает. Он всего лишь делает вид, будто так и есть. Ойкава, должно быть, отчасти в курсе о его нарочитой терпимости, раз ему удается и дальше помыкать им. Он безусловно лелеет даже малейшую крупицу контроля, и после прошлого, где с ним обращались как с вещью, собственностью, он стал таким полным энергии духом, что не может просто сидеть и дожидаться того дня, когда нормальные сон и еда к чему-то приведут.       Как только Иваизуми открывает дверь, аромат чистого белья наполняет воздух. Ойкава совсем недавно спускался вниз, чтобы забрать вещи из прачечной. Стеклянная крепость, в которой они живут, – это городской лес, какой Ойкава свободен разведывать под прикрытием. Все остальное снаружи под запретом. В своих небольших похождениях он без труда способен подружиться с работающим на полставки владельцем магазина Куними, а еще с 85-летней женщиной и двумя ее пуделями. Ойкава обладает этой природной харизмой. Он даже осмелится сказать, что людей юноша вполне способен обворожить.       Его квартира кажется меньше, более настоящей, и с Ойкавой на горизонте она не так кишит монстрами, что питаются защитными механизмами и мучениями. Под новым руководством здесь всегда пахнет лавандовым освежителем Febreeze. Ковры ежедневно пропылесошены. Поверхности без грязи и плесени. Теперь Иваизуми наверняка может есть с пола. Ойкава по натуре чистоплотен: два часа принимает душ, безумно питает отвращение к пыли, грязи и неупорядоченным по цветам книгам.       Иваизуми встречает источник притяжения в гостиной, поглощенным очередным боевиком. Ойкава слишком долго не сфокусирован на экране, он прислушивается, как открывается входная дверь и приближаются звуки шагов.       Нежный голос, что нараспев произносит “с возращением домой”, на целую минуту выводит Иваизуми из строя.       Он все еще не привык каждый вечер слышать эту фразу, оправдывающую его перевоплотившийся в этот тошнотворно обыденный круговорот распорядок из возвращений домой после того, как он проломил голову какому-то типу бейсбольной битой, остановился у супермаркета и купил продукты, из которых Ойкава сотворит чудеса, заехал в «Tsutaya» и взял напрокат DVD. Затем он поедет домой и поднимется на лифте к широкой улыбке и ждущим большим глазам…       Иваизуми вырывается из своего транса как раз, когда фоновая музыка фильма начинается усиливаться в кинематографическом стиле. Он выходит из коридора.       – Лови, – бурчит он.       Ойкава обращает взор в его сторону, ловко поймав брошенный бумажный пакетик с булочкой из конбини*. Он излучает признательный вздох, как только сердечная искра проявляется в его глазах.       – Давно хотел это попробовать, – воскликнул он, выуживая большую пачку булочки с карри и смотря на нее так, словно она с другой планеты, хотя это просто обычная еда из школьной столовой. Потянувшись в кресле, он быстро поднимается и предлагает Иваизуми ребяческую улыбку. – Спасибо, Ива-чан!       Иваизуми раскрывает рот, неосознанно вздыхая по этому проклятому выражению, как будто он впервые встретил закат. Он прочищает горло и отводит взгляд, решая, что сейчас самое подходящее время, чтобы зашиться в своем кабинете, привести мысли в порядок и, пожалуй, изучить всю ту сцену убийства в Чуо.       Сперва он опускает венецианские жалюзи в своем кабинете, так что ни один из других домашних источников света, в том числе и Ойкава, не сможет просочиться внутрь. Иваизуми включает настольную лампу, рассчитывая обнаружить бардак и пустые бутылки из-под пива, но взамен видит, что его рабочий стол выглядит как бесплодная пустыня с одиноким горшечным кактусом, которого раньше там не было. Большинство файлов и папок аккуратно разложены на настенных полках, а кипы разбросанных по полу документов запихнуты в старые картотечные шкафы.       Но, по крайней мере, чистое пространство помогает снять напряжение с плеч, iMac запечатлевает яркую синюю маску на его серьезное лицо, как только включается. На электронной почте последнее сообщение от Мацукавы, приславшего короткое послание и адрес медицинского учреждения, расположенного в весьма роскошном квартале Аояма. Под его письмом есть ссылка на статью.       Обновлено 08 июля 2016 года в 21:28       Полиция Чуо расследует найденные под мостом Качидоки тела: трое подозреваемых участников борёкудана* были обнаружены выброшенными на берег вдоль реки Сумида. Следователи подтвердили, что их легкие, сердце, печень и почки пропали еще до вскрытия…       Странно чувствовать хоть каплю скорби, когда он настолько привык проявлять внешнее безразличие к людям, которых сам зверски убил. Кроме того, тон каждой новостной статьи и загружаемых комментариев одинаков: холодный и несочувствующий. Журналисты слишком отбиты от криминальных группировок, что даже не считают всю эту ситуацию трагедией, не говоря уже о преступлении против человечности. Другое дело, если умирает высокопоставленный политик, или когда забитый до смерти начальник полиции обнаружен в своем же доме и разукрашен как герои войны, хотя виновны они точно так же, как и любой другой преступник.       Он сжимает губы в тонкую линию, сомневаясь, что власти вообще проведут расследование, посчитав это повседневной расправой между бандами или даже самоубийством. Таким образом, публика быстрее позабудет об этом. Так же, как и все, по-видимому, забыли об Ойкаве. Местные детективы слишком ленивы, чтобы разбираться с запутанными убийствами, поэтому они просто калякают «покончил с собой» под каждой причиной смерти, чтобы как можно скорее закрыть дело, поддерживая высокий уровень самоубийств и низкий уровень преступности, так или иначе улучшая имидж.       Иваизуми закрывает глаза, вдыхая через нос, когда чувствует, что в кармане вибрирует телефон. Он рассчитывал, что позвонит Мацукава, поскольку на него работали некоторые люди из сети, но на вкладке уведомлений появляется другое имя.

      От: Ханамаки       Ты видел новости?       yomiuri.co.jp/national/20160708-00389247.html       Я не знаю никого из этих ребят, но, Иваизуми, будь осторожен.

      Точно. Ханамаки, как никто другой, ненавидит быть в неведении. Его усталые мысли вращаются вокруг сообщения, ощущая страх в каждой букве, несмотря на сжатое содержание. Ханамаки не из тех, кто присылает короткий туманный текст, поэтому, вероятно, он не в курсе, что творится. Ноль подозреваемых. Никаких свидетелей. С чего бы кто-либо нацелился на второсортных головорезов Аобаджосай-кай, когда в течение последних пару месяцев они залегли на дно, особенно после всего этого фиаско с добытыми бриллиантами?       Он ищет Ханамаки в своих контактах, надеясь сильнее вникнуть в суть. Было бы неплохо позвонить ему…       – Ива-чан!..       Он метнул взгляд на распахнувшиеся двери.       – Извини, – бормочет Ойкава более тихим голосом, думая, что застал мужчину посреди разговора. Он виновато отступает и прячет половину своего лица за дверным проемом. – Я помешал?       Иваизуми кладет телефон на стол экраном вниз и слишком быстро трясет головой.       – Да нет, не особо, – говорит он, потирая лицо тяжелой рукой, прежде чем выключить монитор. Тогда Иваизуми вперяется в желанное отвлечение и откидывается на спинку стула, выставляя ложное чувство покоя. – Ты что-то хотел?       – Идем посмотришь со мной фильм.       Его сухие губы дергаются на грани того, чтобы начать говорить фразу или протестовать, но лишь сжимаются вместе. Ойкава, без единой запинки заявляющий о том, чего он хочет, не такое уж заурядное явление, так что из-за явной неожиданности Иваизуми находит себя исполняющим просьбу.       – Я посмотрел всего пять минут, – уточняет Ойкава, наклоняя голову. – Что скажешь?       Золото ослепляюще мерцает в темноте, когда Ойкава ставит руки на бедра, часы свободно болтаются на запястье, отражая свет позади него – постоянное напоминание, кому именно Иваизуми решил уделить свое время. Ойкава никогда не снимает часы. Он слишком буквально воспринял слова Иваизуми о том, что он должен всегда носить их. С новым вздохом Иваизуми пожимает плечами и встает, уже идя на уступки.       – Зависит от того, что ты смотришь.       Его позвали как раз перед эффектной сценой погони на движущемся поезде. Иваизуми проследил, чтобы между ними осталось комфортное свободное пространство, располагаясь с одной стороны большого углового дивана, когда как Ойкава садится на спинку. Кондиционер на пределе, подражает осеннему дню, чтобы противостоять июльскому зною, заставляя Ойкаву укрыться пастельными одеялами, дополняющими его белый, цвета яичной скорлупы, свитер.       Уже не первый раз Ойкава просит его составить компанию во время своих киномарафонов. По сути юноша практически всегда предпочитает смотреть зарубежные фильмы вместе с ним. Будучи чрезмерно любознательным, будто вчера родившимся созданием, которым он и является, Ойкава любит ни с того ни с сего задавать вопросы. Разве машинист поезда не видит, что на крыше дерутся два парня? Если он упал с такой высоты, он не должен был быть мертв? Как он все еще жив после того пулевого ранения? Где он достал цифровое кабельное телевидение, ведь он на необитаемом острове?       Всякий раз, когда может, Иваизуми отвечает, хотя он не совсем уверен, что же зацепило Ойкаву в конкретно этом жанре измученных и страдающих эмоциональным запором секретных британских агентов, но он даже не может посмеяться над ним, потому что сам посмотрел каждую часть этой дурацкой франшизы. Она показушная, нелепая и нереально занимательная. Сложно не любить подобные шоу.       На какое-то время становится тихо, и Иваизуми делает все, что в его силах, чтобы не спускать глаз с экрана, а не с Ойкавы, высунувшего язык, чтобы слизать хлебные крошки с уголков рта. Позже его внимание привлекает омраченный фосфоресцентным темно-синим экран. Это ночной Шанхай, окутанный загадочным электронным боке, и главный герой идет медленным шагом, тайком преследуя человека с компактным 9 мм в руке.       – Правда, он похож на тебя? – вдруг заговорил Ойкава, откусывая почти половину дынной булочки. Он подтягивает одеяла, когда воздух становится холоднее. Иваизуми только несогласно хмыкает. Он не видит сходства и отказывается верить, что он такой же шовинист, как этот парень. Ойкава выдает ошеломленный смешок. – Быстрые тачки, модные костюмы, убийства при лунном свете…       – В костюме трудно передвигаться, – потакает Иваизуми и усмехается. Раны с предыдущего задания пульсируют, как по команде, лишь подтверждая его слова. – Не советую.       Иваизуми учуял запах шампуня Ойкавы, как только почувствовал привычный вес чужой головы на своем левом плече. Ойкава решительно стирал расстояние между ними, как только у него закончились закуски, которые можно пожевать.       – Можно задать тебе вопрос? – встревает Ойкава, словно он не задавал вопросы всю ночь. Он делает паузу всего на короткое мгновение, не удосужившись дождаться согласия Иваизуми. – Тебя это никогда не беспокоило? Убийство всех этих плохих парней?       Его вопрос повис в воздухе, будто сигаретный дым.       – Я бы не был так хорош в своей работе, если бы меня это беспокоило, – отвечает он. Это простое лицемерие – наказывать кого-то за убийство, убивая его, но Иваизуми и так это знал. Есть некий трепет в удушении какого-нибудь уебка, заслуживающего медленной смерти – бесподобная роскошь выполнять божью работу. Он выдыхает неглубокий вздох. – Когда они встретят меня, хочу, чтобы они осознали, что это будет худший день в их жизни.       – Чувствую себя каким-то особенным, – Ойкава саркастически рассмеялся, расслабляя позу. Иваизуми может ощутить, как замедлилось его дыхание. – День, когда я повстречал Ива-чана, определенно не был худшим днем в моей жизни.       Иваизуми мог лишь догадываться, что тот считал своим худшим днем. Его голова чуть опускается, достаточно для того, чтобы увидеть нисходящий изгиб лица Ойкавы, и он отплачивает вопросом:       – Почему ты так уверен, что я не плохой парень?       Ойкава прогудел неоднозначный задумчивый звук. Его глаза по-прежнему были прикованы к экрану, на силуэты последующей сцены драки. Нет никакого диалога. Не нужно следить за субтитрами. Тогда Ойкава говорит, не стесняясь, его ресницы едва трепещут, и он реже моргает, полностью увлеченный движениями на экране.       – Мне хочется верить, что я хорошо разбираюсь в людях, – говорит он с оттенком уверенности и небольшой улыбкой. – Ты смахиваешь на этого чувака, – он прослеживает взглядом главного актера, в данный момент избивающего какого-то хулигана. – На протяжении всего фильма он убивал людей, но тем не менее он герой. Он тот, за кого мы должны болеть.       Никто из них не двигается, и Ойкава воспринимает это как приглашение подвинуться поближе. Он отрывает ноги и ступни от пола и сворачивается в клубок, прижимаясь своим телом к боку Иваизуми. Мужчина делает то, что считает нужным, и обхватывает левой рукой плечи Ойкавы так, чтобы юноша мог поместиться прямо под его крылом. Чувствуя себя комфортнее, Ойкава поднимает голову, чтобы начать говорить, карие глаза ищут тень подтверждения в ореховых…       – Не думаю, что защищать жизни неправильно, но разве это правильно защищать тех людей, кто разрушает жизни других?       Фразы Ойкавы несколько иные, чем у большинства людей, строятся на основе его собственного видения, но это тот самый вопрос, на который никто не может дать точный ответ. Иваизуми учили, что смерть и боль присущи злу. По этой причине убийство преподносится подобно любому другому тяжкому преступлению, такому как пытки, изнасилование или поджог. Все они подчеркивают человеческую природу в ее самой уродливой форме.       – Между правильным и неправильным всегда будет серая полоса, – произносит Иваизуми в качестве неопределенного ответа. Его пристальный взгляд сфокусирован на экране, а челюсти крепко сжаты. – Причинять боль – это неправильно. Убивать неправильно. Сложнее объяснить, почему это неправильно, когда военные завоевания восхваляются, а смертная казнь до сих пор существует. Жизнь несправедлива и неидеальна. Она никогда таковой не была и не будет.       – Знаю, но… – Ойкава затихает, одеревенелой рукой возится с его позолоченными наручными часами. – Но в этом и смысл жизни, так ведь? Этот фильм не был бы таким захватывающим, если бы главный герой был просто обычным парнем. Его избили, подстрелили, он чуть не утонул… чуть не умер. Вся его страна считает, что он погиб.       Ойкаве, скорее всего, это знакомо. Он делает отрывистый вздох, и Иваизуми видит, как дрожит его губа, ощущает резкое изменение в его позе, когда чужой голос начинает срываться.       – Дело в том, что я мог быть уже мертв. Ч-честно говоря, не знаю, сколько раз я думал о том, чтобы покончить со всем, понимаешь? Легким путем. Я бы пошел на это, если бы остался еще на один день в том… том... Ну, ты знаешь где, – Ойкаве все еще удается грустно усмехнуться, качая головой, словно отгоняя плохие воспоминания. Он сжимает сухие губы и придвигает конечности поближе к телу мужчины. – Конечно, жизнь несправедлива. Придется изрядно попотеть, чтобы она стала такой, – он поднимает глаза на Иваизуми. – Разве это не то, чем ты занимаешься? Тебя не беспокоит это, потому что ты делаешь жизнь справедливой для других… даже сделал ее таковой для меня.       У Иваизуми болит в груди и нет слов, потому как его горло сжимается, переваривая сказанное. Понятно, что душевные травмы Ойкавы гноятся наравне с физическими ранами, ведь весь его человеческий опыт сформирован ничем иным, как болью, искажая чувство справедливости и подпитывая растущую двойственность. Но для кого-то, кто столкнулся лицом к лицу со всем неправильным и гнусным в этом мире, он вовсе не ожидал, что Ойкава воспрянет оптимизмом, тогда как он сам всегда оставался прямой этому противоположностью.       – Извини, – произносит юноша, хотя его тон говорит, что не совсем он и раскаивается. Их положение не позволяет ему увидеть смягченное выражение лица Ойкавы, и тот снова кладет голову на чужое плечо. – Я сейчас же заткнусь.       Иваизуми немного ему завидует. Он никогда не был тем, кто смотрел на светлую сторону, всегда принимая тот факт, что ее нет. Ойкава смотрит на обе. Светлую и темную. Все до единого его воспоминания пронизаны болью, так что он просыпается в поту посреди ночи в страхе, иногда в злости, а иногда и в том, и в другом. Иваизуми предполагал, что движущей силой Ойкавы постоянно была ненависть, засевшая глубоко внутри злоба, которой его выворачивает после, ибо ужасающая правда в том, что у всех случившихся с ним чудовищных вещей нет светлой стороны, и все же он сияет как гребаное солнце, возводя из светлых сторон для себя целую оранжерею.       После долгого молчания фильм переходит от напряженной холодной атмосферы к более теплому оттенку, красный и желтый вспыхивают, словно вольфрамовые нити накаливания, изображая вымышленный восточный город, больше напоминающий фотографию времен опиумных войн, чем нынешнее десятилетие. Иваизуми часто моргает, чтобы зрение могло приспособиться к новым цветам. Затем обстановка сменяется на медленный чувственный темп, и первое появление главной героини придает атмосфере пикантности.       Вопросы Ойкавы поутихли вместе с фильмом. Проходит полчаса, и он вовсе замолкает, его обычно ерзающие бледные руки оборачиваются вокруг талии Иваизуми. С любопытством Иваизуми смотрит на свое плечо, пучки каштановых волос трутся о его щеки.       – Эй, – говорит он хриплым, но подходяще убаюкивающим голосом. – Иди спать, если устал.       Ойкава издает бессвязное бормотание и лениво скользит головой вниз.       – Я не… Я хочу досмотреть фильм… – низко и сонливо умудряется произнести он. Иваизуми закатывает глаза. Ойкава вдыхает и одним медленным выдохом выпускает воздух, прежде чем еще теснее прильнуть к своему громадному человеческому обогревателю. – Я пойду в кровать позже…       Мужчина вздыхает и подтягивает одеяло до шеи другого.       – Ты ведь знаешь, что этого не случится.       Иваизуми оставляет фильм и притягивает юношу ближе, ласковая теплота тянется к его груди. Она согревает все, что у него под кожей, намного лучше любого одеяла. В то же время Ойкава изо всех сил пытается не заснуть и настаивает, что он по-прежнему смотрит, не готовый завершить ночь и зря растратить их время вместе. Он часто просил Иваизуми остаться с ним еще на один час, и тот так и делал, не засыпая до тех пор, пока это возможно.       Однако сегодня Ойкава кажется чуть сильнее вымотанным.       Почти трудно представить, что первые несколько недель Ойкава понятия не имел, чего желал, был попросту не в состоянии самостоятельно принимать решения о том, что он хотел сделать, что хотел поесть, все еще придерживаясь убеждения, что у него нет права голоса. Ему внушали, что он ничего не значит так долго, что он не знал, как поступать со свободой, не мог естественно к ней относится, как нормальный человек. Перспектива этого, вероятно, казалась ему такой чуждой. И его прошлое, и его будущее оставались неясными, делая невозможным отыскать единственный прямой путь к обнаружению его назначения. И когда Иваизуми предоставил ему широко распахнутую дверь, Ойкава просто не захотел туда идти, выбирая остаться в единственном месте, где не чувствует себя потерянным.       У Ойкавы определенно нет семьи, к которой можно вернуться домой, что само по себе странно. СМИ никогда не рассказывали о его близких или том факте, что у него нет отчаянно ищущих его родственников. Его опрошенные университетские друзья и коллеги тоже мало знали о его прошлом. Место рождения неизвестно. Родителей нигде не найти. Он жил все это время в одиночку?       Ближе к финальной сцене дремота Ойкавы, как и ожидалось, выливается в более глубокий сон. Фильм своевременно затихает с мрачным пейзажем и горько-сладкой концовкой чьих-то похорон, мерцания бледно-голубого и оливково-зеленого проливаются с экрана, касаются каждой поверхности и податливого изгиба тела Ойкавы, свернувшегося на просторном диване и беззастенчиво использующего бедро Иваизуми в качестве подушки.       С этого ракурса Ойкава кажется таким хрупким: непокорные губы едва соприкасаются, тихие выдохи разделяют их, растрепанные волосы нашептывают лицу о нежной юности – и все эти вещи, если их объединить, являются гораздо более сногсшибательным зрелищем, чем любая художественная полнометражка, по личному мнению Иваизуми.       Единственный не уснувший не осмеливается пошевелиться и осторожно поднимает руку, заботливо заправляя за ухо болтающиеся пряди Ойкавы. Его пальцы остаются безобидно тревожить настил спутанных каштановых волос, в почти медитативном состоянии причесывая насыщенные розмарином локоны. Он чувствует неровную поверхность напротив своего большого пальца. Иваизуми наклоняется, чтобы проверить. В нескольких сантиметрах от чужого виска он замечает келоидный рубец, на маленькой площади вокруг которого больше не способны расти волосы.       Он проглатывает что-то раскаленное и покалывающее в горле, отталкивая подальше предположения о том, как Ойкава получил этот шрам.       Минуты растворяются, и расстройство Иваизуми впадает в варьирующуюся степень утомленности. Его бессонница все еще та заноза в заднице, но он начинает дорожить частотой своих длительных и непрерывных моментов сна. Теперь тот подкрадывается в более подобающие часы. Мужчина вглядывается в Ойкаву, крепко спящего на его коленях, чей безмятежный сон заразительнее, чем должно быть. Странно, что перед чем-то, что раньше было таким невообразимым, как сон, сейчас трудно устоять.       Выжав каждую каплю из своего бодрствования, Иваизуми позволяет сонливости завладеть им и закрывает глаза.

☆ ☆ ☆

      – Заходи и жди своей очереди.       Дверь со скрипом открылась в невыносимый цементно-серый.       Несмотря на бесцветность, это было посягательство на его чувства, и Ойкава ощутил, как глаза горят от яркого света, а горло сжимается от вкуса табака и сильного запаха духов. Но все это было ничто по сравнению с дюжинами бедных глаз, уставившихся на него. Ойкава хотел съежиться и умереть. Он чувствовал себя не в своей тарелке в крошечной комнате, полной женщин, удерживаемых против их воли. Все они были молодыми, возможно, немногим старше двадцати.       Он дернулся, когда дверь за ним внезапно захлопнулась с гремящим звуком.       Гул смеха за другой дверью из нержавеющей стали смешался с тихими шепотами иностранных языков, английское или японское слово терялось в скрытных разговорах то тут, то там. Основная их часть исходила от мигранток. Ойкава предполагал, что легче поработить женщин, которым некуда деваться и которые за тысячи километров вдали от дома.       С пустым лицом и подбитым глазом, который не открывался полностью, Ойкава медленным и мучительным шагом зашел внутрь. Это первый раз, когда он был в этой комнате. В отличие от весьма украшенного ночного клуба, пространство выглядело незавершенным. Стены были из цементных блоков. Бетонные покрытия освещены рядами люминесцентных ламп, закрепленных под потолочными панелями из стекловолокна. Он нервно обыскивал маленькую комнатку, ища свободное место, хотя стульев с самого начала было немного. Некоторые девушки просто сбились на полу в группы, все они сжались вместе, как сардины в банке, пока сплетничали о нем на своем родном языке, чтобы Ойкава не мог понять.       Другие девушки никогда с ним не разговаривали. Они вообще не так уж много разговаривали. Наконец, Ойкава увидел знакомое лицо и машущую ему руку.       Путри была единственной, кто не вела себя странно рядом ним, и он подсознательно искал ее, как ребенок, ищущий свою мать. Она не была такой старой, но определенно относилась к гораздо более высокой возрастной группе. Это помогало ей ладить почти со всеми, даже добиться расположения Козлова. Ее улыбка была глотком свежего воздуха. Большинство ставших жертвами торговли девушек смотрели на него так же, как и на других мужчин в здании, и Ойкава не мог их в этом винить.       Он сел на цементный пол рядом с Путри, обнимая свои колени.       Внутри было жарко, казалось, будто воздух не циркулировал. Кофта и спортивные штаны совсем не помогали ему охладиться. Подвешенный в вакууме сырости и непредсказуемости, Ойкава пытался думать о чем-то другом, кроме как о полном отсутствии комфорта, и блокировал мозг от осыпания себя еще большим психическим стрессом.       Он правда не знал, где находился. При каждой удобной возможности он изучал лица этих торговцев людьми, двое из них простаивали у металлической двери и оскорбляли женщин, не соответствующих их стандартам.       – Ты хоть поспал? – с сильным акцентом спросила Путри на своем обычном бодром японском.       – Эм, да, немного, – Ойкава лгал. Он не мог уснуть со всей этой пронзающей тело болью. Мешки под глазами и свежие синяки на руках и ногах были этому последствиями. Его усталые карие глаза устремились к металлической двери на другом конце комнаты. – Ч-что они там делают?       – Ежемесячные осмотры девочек, – сказала она. Ее взгляд переместился на молодую девушку напротив них, ее кожа явно покраснела от сыпи. Ойкава наблюдал, как лицо Путри перекосилось от жалости. – Нужно убедиться, что девочки не… больны.       Ойкава выпустил нервный вздох, понимая, почему его впервые взяли сюда. Несколько дней на его лице укрывался синяк под глазом. Болело горло. Швы на боку опухли. Колени причиняли настолько сильную боль, что парень, к которому его вчера швырнули, взбесился, потому что он едва мог опуститься на четвереньки. Его бы не отвезли в эту захудалую клинику в подвале, если бы с ним было все в порядке. Сердце рухнуло вниз. Боже, он не знал, как отреагирует, если окажется, что он чем-то заразился. Даже если у него не было какого-нибудь заболевания, его просто вынудят трахаться с незнакомцами, пока он что-либо не подхватит. Подавляющий страх заставлял Ойкаву держать язык за зубами, а мозг невосприимчивым ко всему, в то время как он нервно перебирал свои ушибленные пальцы.       – Всего лишь анализ крови и всякое такое, – уверяла его Путри, думая, что это то, что его пугало. Она положила руку ему на плечо, чтобы сбросить видимое напряжение в его мышцах. – Уверена, что у тебя все будет хорошо.       Короткий миг утешения был прерван, когда тяжелая стальная дверь открылась, и из нее вышла женщина, обхватившая себя руками. Должно быть, внутри холоднее. Один из двух охранников держал листок бумаги, на котором, как предположил Ойкава, были имена всех ожидающих, словно скот.       – Кавабата Хироми, – кликнул мужчина.       Ойкава тотчас узнал ее. Она встала с шаткого складного стула и смиренно вошла в комнату, уставившись в пол, чтобы спрятать лицо. Тот парень говорил с ней, и ее голос так навязчиво напоминал маленькую девочку, ведь она ею и являлась, и она не должна была находиться в подобном месте.       – Я слышала, что случилось, – Путри глянула на закрывающуюся дверь и снова посмотрела на Ойкаву. Она одарила его улыбкой. – Ты взял ее вину на себя, не так ли?       Брови Ойкавы сошлись вместе, и он прижался лицом к согнутым коленям. Он не мог ответить. Он ненавидел себя за то, что сожалел о содеянном, желая никогда не брать ту вину на себя. Игра в героя только привела его в комнату, полную чудовищ, которым нравилось насиловать и выбивать из него дерьмо. Это был дурацкий поступок. Его опрометчивость ничего не значила, никому не помогла. В конечном итоге, эта маленькая девочка все равно была вынуждена развлекать мразей в три раза ее старше. Он просто спас ее от одной рассерженной пощечины по лицу и ничего более.       – Козлов убил ее отца, – глаза Ойкавы расширились. Он мог лишь слушать в немом шоке. Путри глубоко и утомленно вздохнула. – Он сказал Хироми, что ее отец продал ее, но я должна была ей по секрету рассказать правду. Ее похитили, когда она возвращалась домой со школы. Это был ее первый день в девятом классе.       Вина начала поглощать его с выворачивающихся внутренностей до горла, и он зажмурился, прижав лоб к коленям, чтобы подавить хлюпанья. Он стыдился того, что с трудом сдерживал плач, в то время как ни одна из девушек не проронила ни единой слезинки. Он был трусом. Правда в том, что все они были сильнее его. Все они трагически лучезарные и миниатюрные, едва полтора метра ростом, тогда как он сам был огромной скалой безнадежности. Ойкава чем-то им завидовал. Некоторые из них все еще могли смеяться и улыбаться друг другу, даже если они находились на самом дне ада.       Когда он снова поднял голову, то встретился взглядом с женщиной, у которой были волнистые платиновые блондинистые волосы и кожа бледнее, чем у него. Он заметил, что ее намеренно отвели от остальных, и что ее руки лежали на заметно большом животе. Он не мог себе представить, насколько она, должно быть, в ужасе. Лишена свободы и беременна. Никаких шансов на побег. Ойкава и так знал, как Козлов поступит с этим нерожденным ребенком. Женщина была молодой и красивой, и им хотелось бы держать ее как можно дольше.       Молодость была товаром, а люди испытывали к ней больной аппетит.       – Где Козлов его достал? Он полукровка?       Ойкава посмотрел на обладателя голоса. Двое охранявших металлическую дверь мужчин сложили руки на груди, сканируя крошечную комнату, пока их взор не упал на Ойкаву.       – А? Ты имеешь в виду того япошку? – сказал другой с сильным прибалтийским акцентом, поднимая бровь. Ойкава лишь хмуро зыркнул в ответ. – Ха, да хуй его знает. Козлов забрал его, когда Коля-младший вышвырнул его со склада.       – А как насчет той дамочки рядом с ним? – спросил тогда первый, его голос сменился от отвращения к любопытству.       – По-моему, индонезийка. Те двое – филиппинки, а ту с фальшивыми сиськами Козлов раздобыл из Бангкока. Думала, что сорвет куш и выйдет замуж за миллионера.       Оба мужчины рассмеялись. Ойкава заметил, как Путри повела плечами и закатила глаза, подслушав их разговор. Она раздосадовано покачала головой и сжала челюсти.       – Правду говорят: когда в стране беднота, основная тяжесть ложится на плечи женщин и детей, – Ойкава взглянул на нее, и тошнотворный белый свет пролился на ее горькие черты. – Девушки здесь из бедных семей, все отчаянно пытались выбраться из своего родного города. Многие из них были одурачены этими людьми. Они верили, что нашли богатого мужа.       В конечном счете Ойкава отыскал в себе силы говорить:       – С тобой было так же?       – Намного хуже, чем ты можешь себе представить, – она глубоко вздохнула с резким и тягостным звуком. – У моего мужа была куча долгов. Он сказал мне, что знает кое-кого, кто может устроить меня на работу за рубежом. Я думала, что отправляюсь в место получше. Тот человек предложил мне работать домработницей, получая в десять раз больше денег, чем я зарабатывала в Джакарте. А потом, когда я сюда приехала, у меня забрали паспорт и продали другим мужчинам ради секса. Я поняла, что это мой муж продал меня им. Два месяца я этому подвергалась. Я не пыталась сбежать, как другие, потому что знала, что отсюда не выбраться. Козлов хорошо обращался с девочками, покуда мы продолжали приносить прибыль. Затем он выяснил, что я могу говорить по-японски. Видишь ли, в юности я работала на Окинаве кассиром в супермаркете. И он отправил меня заниматься офисной работой, а иногда быть хостес для иностранцев, разговаривающих только на английском, – она тяжело вздохнула, и Ойкаве оставалось лишь слушать. – Рада, что больше не оказываю секс-услуг, но я все еще хочу домой. Уже год прошел. Я скучаю по своим доченькам.       Лицо Путри застряло в сознании, вина терзала его за вопрос. Он устроил подбородок на коленях. Ойкава почувствовал облегчение от того, что ей больше не нужно было проходить через то, что проходил он. Позволив себе взглянуть на нее, в его глазах защипало от слез, тогда как она оставалась стойкой и сильной, несмотря на рассказанную ею историю. Хотелось бы Ойкаве рассказать свою, не считая того, что он даже не мог вспомнить, как сюда попал.       – Он следующий, – сказал один из двух охранников. Они не удосужились назвать его имя, ведь он был единственным парнем здесь.       Испытанием было встать с отчего-то поврежденным коленом. Он оглянулся на Путри, которая улыбнулась ему и произнесла одними губами, что все будет в порядке. В отличие от девушек, его грубо схватили за руку и толкнули вперед.       Эта комната была меньше предыдущей, и внутри находились двое мужчин. Она предназначалась для конкретной цели, нетрадиционно тусклая, с желтым освещением и сосредоточенным в углу медицинским оборудованием. В ней был Козлов и еще один мужчина в темно-синем медицинском костюме. Ойкава не мог толком разглядеть его лицо, наполовину прикрытое хирургической маской. Он сел на пластиковый стул возле стола доктора.       Ойкава запаниковал, увидев, что тот готовит укол. Он стал меньше беспокоиться, лишь когда заметил, что укол пустой.       – Эй, есть еще та дрянь, которую Янагихара использует на своих пациентах? – спросил Козлов. Он выглядел под кайфом от кокаина или чего-то такого. Красные глаза. Постоянно ерзал. Он был дерганным и чуть более враждебным, чем обычно, перерывая старые шкафы.       Голос врача приглушала маска:       – Какая? Кетамин?       Козлов громко рассмеялся, перестав, только когда сделал затяжку с зажатой во рту сигаретой.       – Я что, ебаное животное? Я имел в виду нормальную хрень! – он прошествовал к Ойкаве сразу же, как его заметил. Его рот изогнулся в оскорбительной ухмылке. – Здорово, давно не виделись, хах? – он затянулся зажженной и тлеющей красным пеплом сигаретой и щелкнул языком на фингал Ойкавы. С легким раздражением он провел рукой по своему лицу. – Я же сказал этим сраным кретинам не испоганить ему лицо. Кому захочется выебать одноглазого транса? Постарайтесь по-быстрому исправить эту херню, хорошо, сенсей?       – Да-да, – безразлично пробормотал человек в халате и крепко опустил чужую руку на пластиковый подлокотник, закатывая рукав, пока Козлов наблюдал сквозь облако сигаретного дыма.       – Видишь? Это здание чистки, Ойкава-сан. Мы ведь не хотим, чтобы ты передавал блядский сифилис моим постоянным клиентам. Люди здесь всегда ждут качественный товар. Я предоставляю им все в лучшем виде.       Ойкава заскулил со сжатыми губами, когда в руку воткнулся шприц, чувствуя, будто тысяча муравьев все одновременно укусили его. Он понял, что на этот раз они не вводили в него героин. Они брали кровь. Невзирая на неприятное ощущение, Ойкава сверлил взглядом Козлова, который уставился в ответ с омерзительным оскалом. Ойкаве казалось, что он должен хоть что-либо сказать, но разум был пуст от страха. Поливание грязью Козлова никогда не сулило ничего хорошего.       Через пару секунд держащий шприц мужчина вытащил иглу. Красная жидкость выливалась скудными пятнами. Она мозолила глаза, пока поверх не приложили ватку.       – Не видел его прежде, – сказал тот под маской, руками в перчатках подготавливая еще одну инъекцию. – Один из тех, что Квана? Обычно ты не держишь здесь симпатичных мальчиков.       – О, он показал себя настоящим бестселлером, и мне стоит добыть побольше парней вроде него. Ценю равенство в своем клубе, понимаешь? Забрал его от Янагихары. Он любимчик Квана, когда бы этот сукин сын не пожаловал. Убедись, что Ойкава-сан чист как стеклышко. Тот еблан, может, и распиздяй, но не любит, когда его игрушки истекают нахуй кровью.       Ойкава опустил голову, чтобы избежать жестокого осмотра Козлова. Каждый его мускул напрягся, а плечи полностью застыли, когда его уколола очередная игла. Он оставался неподвижным, сохранял кулаки и предплечья непоколебимыми и напряженными.       Он издал хриплый вскрик боли, когда зверская рука схватила его за челюсть.       – Я очень хочу оставить тебя надолго, Ойкава-сан, – горячился Козлов, приближаясь к его лицу. Ойкава крепко зажмурился, неосознанно задержав дыхание. Он онемел, когда хватка стала сильнее, а ногти впились в челюсть. Сердце билось о ребра, пока Козлов восторгался своим владением. – А ведь я еще не протестировал свой собственный продукт.       – Господи, твою ж мать, Казуо, – предостерегающе крикнул другой мужчина, сыпля проклятиями на почти идеальном английском. Ойкава даже не заметил, что шприц уже вытащили. Он почувствовал, что снова может дышать, как только рука на лице исчезла. – Можешь хотя бы дать мне, блять, закончить? Его кровяное давление будет просто зашкаливать из-за тебя, – прорычал он, закатывая глаза. Он покачал головой и развернул еще один шприц, поскольку предыдущий стал непригодным. – Будешь трахать его сколько угодно позже, ладно?       Козлов поднял руки, сдаваясь.       – Ладно, сенсей. Буду паинькой.       Воцарилась смертельная тишина, и он услышал, как готовится различная аппаратура, подавив укоренившуюся под кожей дрожь. Хотелось плакать. Он мог слышать собственное учащенное сердцебиение, собственный пульс, который так и норовил вырваться из вен. Козлов наблюдал за ним с определенной целью, выжидая, и Ойкава тяжело сглотнул, в ушах звенело. Он опять пострадает. Бежать было некуда. После всего этого Козлов снова причинит ему боль...       – Ойкава, вставай. Мы на месте.       Его пробуждение как в тумане.       Разум мгновенно стирает сон, воспоминания бегают кругами вокруг всего того неосязаемого, чего он не может с ясностью воскресить в памяти. Ойкава открывает глаза. Сетчатка неохотно впитывает поток безжалостного солнечного света. Он выглядывает в тонированные окна и видит, что Иваизуми припарковался в укромном месте позади здания.       – Эй, ты хорошо себя чувствуешь?       Взглянув направо, он столкнулся с Иваизуми в выглаженном костюме и с обеспокоенным выражением лица. Воротник был расстегнут нараспашку, никакого галстука. Он не мог определить, специально ли мужчина оставил так или на самом деле забыл надеть галстук.       Ойкава рассеянно кивает. Он выпрямляет спину и наклоняет голову из стороны в сторону. Ощутив, что шея немного затекла, он охает:       – Шея болит.       – Говорил же тебе вчера ночью идти спать в спальню, – отчитывает его Иваизуми, закатывая глаза.       – Нужно было разбудить меня или отнести в кровать.       – Ну уж нет. Ты слишком тяжелый, – Ойкава хихикает и отваживается бросить робкий взгляд. Прежде чем он успевает извиниться, Иваизуми продолжает: – Я тоже не собирался спать там до самого утра, так что не бери в голову. Давай, пойдем внутрь.       Ойкава кусает губы, перебирает пальцами, не в силах спрятать нервозность. Такое чувство, что его сердце вот-вот вырвется из груди, и он не знает почему. Возможно, он проснулся от плохого сна, который намеренно пытался забыть. Пытаться вспомнить что-то всегда ощущалось так, как смотреть на картину, на которой слишком много отколотых деталей.       Иваизуми отпускает педаль тормоза и выключает двигатель. Он уже почти готов выйти, когда поворачивается к Ойкаве. Тембр сочувствия четко звучит в его голосе, а рука сжимает плечо юноши:       – Это недолго. Я все время буду с тобой.       Как только Ойкава выскакивает из машины, ему кажется, что он очутился в другой реальности.       Хоть они и ужинали множество раз в центре города, Иваизуми никогда не брал его с собой днем, так что это первый раз, когда его захлестывает восьмичасовое солнце, сырое и колючее, от облучения его кожа сразу же краснеет. Довольно неприятное ощущение. На нем бейсболка, отбрасывающая на лицо утоляющую тень, и он жалеет, что не надел что-нибудь с рукавами подлинней или не взял с собой ту самую студенческую куртку. Он быстро следует за Иваизуми, и они заходят через черный ход в хорошо освещенный коридор.       – Это точно не похоже на место, куда мы обычно ходим ужинать, – бормочет Ойкава, стараясь скрыть свою тревогу за шуткой. Он обхватывает себя руками от внезапного порыва кондиционера внутри помещения.       Он прерывисто вздыхает, его пульс учащается, и он хватает Иваизуми за рукав. Его пронизывает страх. Сегодня утром Иваизуми заверил его, что поведет в частную клинику, а не в больницу. Трудно представить, что это здание не больница. Белая плитка. Натюрморты. Абсурдно яркие коридоры. Настенные светильники. Деревянные панели из светлого тополя. Отсутствие людей несколько облегчает его переживания, но иррациональный ужас по-прежнему досаждает, в то время как он все дальше углубляется в эту белую бездну.       Часы, змеей обвивающие запястье Ойкавы, блестят, когда на них падает освещение лифта, красный индикатор меняет цифры, пока они не останавливаются на 18-м этаже. Автоматические двери открываются. Ойкава замечает, что этаж такой же белый и пустой, как и первый. Кадык дергается от нервного глотка, и он понимает, что единственный выход – тот самый лифт, из которого они только что вышли. Голова идет кругом. Стены давят и поглощают его целиком. Он в чреве зверя и идет прямо навстречу…       Он застывает, будто загнанное в ловушку животное, его бегающие глаза словно ищут путь наружу.       – Я не могу, – Ойкава останавливается и уставляется в пол, его голос жалит страхом, смешанным со злостью. – Мне… мне страшно, и я даже не знаю почему.       Иваизуми смотрит на его оцепеневшую фигуру, оттенок вины сильно бьется в его груди. Ему начинает казаться, что, наверное, это плохая идея. Хоть Ойкава и чувствует себя комфортнее в социальных взаимодействиях, у него все еще есть синдром белого халата, какой он до сих пор не может преодолеть, а подавленные воспоминания подают ему интуитивные предостерегающие знаки.       Он берет другого за запястье, проводя большим пальцем по учащенному пульсу Ойкавы.       – Ойкава, – заверяющее зовет он юношу. Хотел бы Иваизуми попросту стереть глубокие морщинки тревоги, преследующие лицо Ойкавы. Голос мужчины остается низким, и он утешительно касается рукой его головы. – Я знаю этого человека. Он не настолько глуп, чтобы сделать тебе что-нибудь, пока я здесь, – Ойкава смотрит в сторону, взглядом скользит по пустому вестибюлю в поисках опасности. Последующие слова медленны и суровы. – Ничто не сможет причинить тебе боль, пока ты со мной. Я ведь уже говорил тебе об этом, так?       Карие глаза расширились, и он нерешительно кивнул головой. Уголки его губ дрогнули в благодарной улыбке.       Иваизуми позволяет ему следовать за ним по пятам. Они входят в кабинет с мягким рассеянным светом, гладкие линии приятно сочетаются с дружелюбной обстановкой из комнатных растений и вертикальных жалюзи на окнах. Здесь немного уютнее, чем в остальной части здания. Должно быть, это помогло снять страх Ойкавы, потому как его плечи ослабли.       – Рад тебя снова видеть, Иваизуми.       Мизогучи Садаюки заходит, будто обычный медик, в белом халате и белых кроксах, выходя из подсобки с кружкой кофе в руке. В его чертах все линии прямые – брови, нос, глаза – создают ауру властности, несмотря на небрежный прикид. Ему год или два до сорока, волосы перекрашены в светлый в надежде, что это поможет ему выглядеть лет на десять моложе. Грязно-золотистый цвет напоминает ему о подростках, впервые пытающихся осветлить свои неподдающиеся черные волосы.       – Ты чертовски рано. Вижу, и друга с собой привел, – с поднятыми бровями он садится за стол. Ойкава ставит ноги вместе, слегка наклоняясь вперед и резко кланяясь. Мизогучи выражает признательность и отпивает кофе. Иваизуми всматривается в ответ с многообещающим намеком. – Вы с Мацукавой не особо вдавались с подробности. Это ему нужно медицинское обследование?       – Да, – кивает он. Ойкава осторожно поворачивается к нему, его глаза отчаянно спрашивают, что ему делать. Иваизуми нежно кладет руку ему на поясницу, легонько подталкивая и жестом указывая сесть напротив Мизогучи.       – Я бы предложил заполнить бланк, но уверен, что ты просто отметишь галочкой все в списке, – Мизогучи допивает кофе и встает. Он разглядывает Ойкаву. – Хм, ты выглядишь примерно того же возраста, что и Иваизуми, когда тот ворвался в мою старую клинику с проломленным черепом.       Широкие встревоженные глаза устремляются на Иваизуми.       – Все в порядке, – быстро говорит он. – Это было давным-давно.       Мизогучи натянуто весело смеется.       – Так, и как тебя зовут, дитя?       – О, эм, Ойкава, – хрипит юноша, украдкой бросая еще один параноидальный взгляд на Иваизуми, неуверенный, можно ли ему вообще произносить свое имя вслух.       – Знаю, ты напуган, Ойкава, – говорит мужчина в белом халате грубым, но как ни странно отеческим голосом, стараясь упомянуть его имя. Он снова со смехом фыркает. – Если тебе от этого станет легче, я напуган не меньше твоего, потому как человек позади тебя без колебаний выстрелит мне в голову, соверши я хоть малейшую ошибку.       Иваизуми не ожидал, что эта больная шутка вырвет из Ойкавы слабый смех.       – Можешь переодеться вон там, и мы начнем, – Мизогучи указывает взглядом на дверь в другом конце комнаты.       Она ведет в узкую раздевалку. Ойкава сначала снимает свои наручные часы и передает их Иваизуми на хранение, а тот вручает ему хлопковую больничную сорочку ослепительного мятно-зеленого цвета. Она по щиколотки, но на длинных тощих ногах Ойкавы доходит чуть ниже колен. Мизогучи подзывает их собраться в комнате для клинических обследований. Она просторная и светлая, с естественным освещением, дубовый пол сияет от воска. Когда они заходят, Иваизуми держит руку на спине Ойкавы.       Его любезно попросили сесть в кресло для осмотра с мягкой обивкой того же цвета, что и его сорочка. Ойкава легко взбирается без выдвижной табуретки. Иваизуми стоит прямо за ним, скрестив руки.       Мизогучи говорит, регулирую спинку:       – Иваизуми малость рассказал мне о твоей ситуации, – он кладет два пальца на запястье, чтобы проверить артериальный пульс. Считая удары, он продолжает говорить: – Сможешь вспомнить любые случаи, скажем, опухолей, быть может, какие-то хирургические операции, которые могли вызвать потерю памяти?       Ойкава молча качает головой, рассеянно прижимая руку к своему боку. Слова выходят с заиканием:       – Я не знаю… Я… У меня были эти швы, когда я… То есть, я не знаю, откуда они взялись… – Мизогучи достает прибор для измерения артериального давления, пока Ойкава говорит, затем заматывает надувную резиновую манжету вокруг руки Ойкавы.       – Давление высокое, – говорит он Иваизуми.       – Не уверен точно, что произошло… Со мной или что… Я не знаю…       – Ладно-ладно, – сдержанно перебивает его Мизогучи. – Тогда давай посмотрим, – он глядит на Иваизуми и понимающе поднимает брови.       Иваизуми приходит в движение и опускается на мягкий стул рядом с Ойкавой.       – Могу я…? – спрашивает он, когда Ойкава смотрит на него сверху вниз. Тонкие брови юноши сдвинуты вместе, он беспокойно оглядывается.       – Д-да, – запинается Ойкава и утвердительно кивает. Иваизуми развязывает тесьму, державшую верхнюю часть тела закрытой. Полотно кожи стало чище, чем раньше, а шрамы аккуратно возвращаются к естественному цвету кожи Ойкавы. Иваизуми замечает, что кожа юноши стала бледнее, ведь тому в течении долгого времени приходилось оставаться в четырех стенах.       Мизогучи сужает глаза.       – Парочка старых швов здесь, – говорит он, ощупывая область на животе и напротив брюшной полости. – Неряшливая работа. Кому-то явно было наплевать, – затем его пальцы задевают большой диагональный келоид на боку Ойкавы. – В основном это незначительные порезы, не слишком глубокие, но вот этот…       Иваизуми страшится. Он не до конца уверен, чего ждать, и серьезное выражение лица Мизогучи совсем не успокаивает.       – Что? Что такое?       – Нефрэктомия, – тон Мизогучи низкий и эмоциональный, как будто ему трудно это говорить. – Похоже, почка была удалена.       Ойкава со сдавленным звуком и нахмуренными бровями уставился на Иваизуми.       Его тело моментально замыкается в абсолютном ужасе, и Иваизуми, пронизанный кошмарным зрелищем, инстинктивно кладет утешающую ладонь на чужую дрожащую руку. «Все в порядке. Мы все исправим». Он повторяет ему это снова и снова, как если бы все было так же просто, как поменять спущенное колесо.       Он не знает, как… но он это исправит.       – Ты уверен? – обеспокоенно спрашивает Иваизуми. Очевидно, что Ойкава борется с выступающим на лице видимым страхом. Даже он сам может сказать, что операция прошла без согласия.       – Практически. Если вы, ребята, хотите, можем провести пару рентгенологических тестов. Пожалуй, некоторые пробы на функциональность почек тоже будут не лишними.       Иваизуми пришел в клинику, ожидая худших результатов, но он не включил в уравнение душераздирающую реакцию Ойкавы.       – Не мог бы ты теперь посмотреть его колено? – просит Иваизуми. Ойкава вопросительно ему моргает, потом задирает сорочку. Он обнажает голени и колени, длинный розовый шрам вертикально проходит по всей его коленной чашечке.       – Еще одна операция, – почти сразу же заключает Мизогучи. – Не выглядит слишком старым, но похоже, зажил довольно неплохо, – он приподнимает бровь, глядя на Ойкаву. – Ты спортсмен? – Ойкава снова качает головой, поджимая губы в размышлениях. – Этот надрез может означать только операцию по замене коленного сустава. Травмы, вызванные экстремальными видами деятельности, такими как спорт, или автомобильные аварии могут привести к сломанной коленной чашечки. Для полного выздоровления потребуется как минимум два месяца физиотерапии. Испытываешь боль при ходьбе? Часто опухает?       – Вообще-то… нет, – отвечает Ойкава, перед каждым словом то и дело поглядывая на Иваизуми. – Оно… ну, побаливает иногда, например, когда я слишком много хожу или слишком долго стою.       Задумчиво хмыкая, Мизогучи кивает.       – Это мало о чем говорит, в смысле насчет твоей потери памяти, – он приступил к осмотру зрения, посветив крошечным фонариком прямо в глаза Ойкаве и наблюдая, как его черные зрачки приспосабливаются к свету. Он выключает фонарик и задает следующий вопрос. – У тебя был опыт употребления наркотиков?       – Я… – Ойкава осекается, его ресницы трепещут, противясь. Прикусывая нижнюю губу, он ищет утешение в чужих ореховых глазах.       – Ойкава, – Иваизуми мягкой хваткой сжимает его плечо и позволяет своей руке остаться, – ты можешь ему рассказать.       Ойкава наклоняет голову, нервно дергая рукой за больничную сорочку. Взгляд остается потупленным, пока он пробирается сквозь свои воспоминания.       – Я был… я был как… подопытный кролик для… экспериментальных наркотиков. Я не… я не знаю…       – Мне... жаль это слышать, – говорит Мизогучи, после чего смягчает голос. – Помнишь, какие именно? MDMA*? Метамфетамин?       – Не помню, – бормочет Ойкава, выглядя так, будто он изо всех сил пытается перерыть свои воспоминания. – Эм, героин, может? Обычно его вводили в руку, – он протягивает правую руку, чтобы Мизогучи смог посмотреть. Иваизуми задерживает дыхание и хмурится, когда в поле зрения появляются старые следы от уколов.       – Понятно, – строго говорит Мизогучи. – Помнишь о каких-либо травмах головы? Подобное может повлечь за собой целый ряд психоневрологических симптомов.       – У него есть рана на голове, – вклинивается Иваизуми.       Ойкава моргает широкими глазами.       – Да?       Та рана, которую он обнаружил прошлой ночью – рубец около виска. Мизогучи наклоняется ближе, чтобы рассмотреть, куда указал Иваизуми.       – Вижу. Не могу точно сказать откуда она возникла, припухлости нет, поэтому волноваться не стоит. Вероятно, в результате падения или другой сильной травмы, возможно, от удара тупым предметом, учитывая его... прошлые обстоятельства.       Ойкава склоняет голову к Иваизуми, рассеянно и неосознанно прижимая бледную руку к своей голове.       – Я и не знал об этом.       – Я заметил ее, пока ты спал, – говорит Иваизуми, крепко завязывая киперные ленты, чтобы больничная сорочка Ойкавы не соскользнула с кожи.       – О.       Мизогучи прищуривает прохладные серые глаза и окидывает Иваизуми странным взглядом, прежде чем неловко прочистить горло.       – Во всяком случае, – произносит тот и тяжело вздыхает, видно утомившись от того, что ему пришлось воспринимать всю эту удручающую информацию. Мизогучи смотрит в сторону Ойкавы, а потом хлопает в ладоши. – Давайте поскорее закончим проверять жизненные показатели и перейдем напрямую к лабораторным анализам.

☆ ☆ ☆

      Весь этаж – город-призрак.       Наверняка Мизогучи позаботился об этом. Он водил Ойкаву от одной комнаты без таблички к другой для разного рода обследований в каждой: клинические анализы крови и мочи, проверка на онкомаркеры, УЗИ, и даже заставил его бегать на беговой дорожке с прикрепленными к груди электродами. Во время каждой процедуры Иваизуми околачивается вокруг юноши, не отставая от него, словно неминуемая тень дождевых облаков, желтым кирпичом прокладывая дорогу, чтобы Ойкава мог ступать без опасений. В конечном счете это помогает юноше расслабиться, но на протяжении всего дня держит Мизогучи настороже.       Наконец, Ойкаву отводят в отделение радиологии.       Иваизуми следует за ним, пока они не достигают тусклой комнаты визуализации с лампами накаливания. Окруженный гигантскими оборудованиями, Ойкава выглядит заблудившимся в лесу, как будто вокруг него злобные гончие. Его страх возвращается с новой силой, и Иваизуми практически может услышать чужое учащенное сердцебиение. Юноша снова застыл, и вряд ли это из-за интенсивного кондиционера.       Мизогучи велит Ойкаве лечь на длинный прямоугольный стол. Он перемещает установленную на потолке верхнюю трубку и выравнивает сканер на туловище Ойкавы.       Когда Ойкава ложится, Иваизуми убирает волосы с его лица.       – Не волнуйся. Я буду прямо за тем стеклом.       Ойкава выдыхает короткий смешок.       – Прости, – извиняется он, но Иваизуми не понимает почему, – Ива-чан весь день твердит мне, чтобы я не волновался, а у меня никак не выходит.       Иваизуми отклоняет его извинения с небольшой беспечной улыбкой, моментально исчезающей, когда в воздухе разносится громкий голос…       – Эй, Ёдзимбо-сан*! Будь так любезен, выйди оттуда, чтобы мы могли начать.       На сей раз Мизогучи разделяет их, указывая ему оставаться в комнате управления. Иваизуми стоит за стеклянным окном. Он пристально наблюдает за лежащим на спине Ойкавой, освещенным лучами подвесного света.       – Обычно у меня для этого есть рентгенолог, но я обещал тебе сверхсекретное обследование, – Мизогучи вздыхает, не слишком довольный, что приходится самому делать всю работу. Иваизуми поднимает брови. Неужели тот думает, что он перестреляет всех его сотрудников, стоит им увидеть Ойкаву?       – Начнем с рентгенографии грудной клетки, затем нижних конечностей. Хорошо, что сейчас все цифровое, так что много времени это не займет. Вот в мое время…       Иваизуми ждет рядом с ним, скрестив руки на груди, пока тот продолжает лепетать. За считанные секунды и после некоторых простых калибровок на компьютерных мониторах загорается оптимизированное рентгеновское изображение верхней части тела Ойкавы. Оно контрастное черно-белое, сильнее всего проявляются ребра и ключицы. Глаза мужчины округляются…       Все кажется в норме.       Он не видит никаких выделяющихся посторонних предметов и невольно вздыхает с облегчением. Мизогучи выходит из комнаты управления всякий раз, когда нужно подкорректировать оборудование, а потом возвращается обратно к консоли.       – Ты, Иваизуми, подогреваешь мой интерес, – говорит он, взаимодействуя с сенсорным экраном. – Ты мог пойти к любому медику для такого несложного обследования, впрочем, я вроде как понимаю, почему ты настолько осмотрителен.       На экране появляется другое изображение. На этот раз это брюшная полость Ойкавы. Иваизуми не мог точно сказать, было ли что-то не так, лишь мог распознать позвоночник и тазовые кости. Все они казались довольно обычными.       – К слову, я знаю, кто этот пацан. Пару месяцев назад он был во всех новостях.       Он отвечает, насупив брови:       – Я его не похитил, если ты об этом.       Мизогучи усмехается, когда замечает оскорбленное выражение Иваизуми.       – О, я знаю. Он выглядит ухоженным и очень к тебе привязался. Больше склоняюсь к тому, что… подобрал брошенного щенка.       Иваизуми корчит гримасу и стискивает челюсти.       – Ойкава – не какое-то животное, которое можно приютить, – резко говорит он.       – Ага, – губы доктора растягиваются в скупой улыбке, пока он невозмутимо печатает что-то на своем компьютере. – Как ты вообще его нашел?       Смесь ярости и стесненности сжимается в его животе. Во рту возникает неприятная сухость, и он издает странный сдавленный звук, прежде чем начать говорить:       – Нашел его в клубе в Кабукичо, – объясняет он. Рентгеновское оборудование гудит, замещая краткую паузу. – Оказалось, это была подпольная сеть секс-торговли.       – Вот черт, – тягостно вздыхает Мизогучи, тотчас сожалея о своем предыдущем выборе слов. Он качает головой. – Это… это ужасно. Сожалею.       Иваизуми молча принимает извинения и позволяет Мизогучи сосредоточиться. Экран компьютера вспыхивает еще одним обработанным изображением костей Ойкавы. Он отводит взгляд от монитора и фокусируется на Ойкаве, что терпеливо ждет. Он ужасно расслаблен в окружении всех этих машин. О чем он думает вот так уставившись в потолок?       Вздох вырывается изо рта, и он задает вопрос, не сводя глаз с юноши за стеклом:       – Что, по-твоему, с ним произошло?       – Хм… – Мизогучи не вполне уверен, как следует продолжить. Его взгляд омрачается до окаменело-серого, пока он каскадом располагает все цифровые рентгенограммы Ойкавы, в несколько кликов скрепляя их вместе. – Могу ошибаться, но, похоже, он был втянут в небольшое… извлечение.       – Извлечение…?       – Извлечение органов, – Мизогучи хмурится, быстрым движением выпрямляя спину. – Травма колена, вероятнее всего, связана со спортом, но тот огромный шов на его боку свидетельствует об удалении почки. На все сто процентов. Тесты и рентген не указывают на аплазию*, а значит, хотел он этого или нет, в конце концов почку изъяли.       Иваизуми закрывает глаза и вздыхает. Желудок скручивает, когда он складывает два и два. Если Ойкаву похитили во время перестрелки в резиденции Ранкей, это означает, что у него есть какая-то связь с Кёдай-кругом. Это объяснило бы, почему он нужен был им живым и как попал в руки Козлова. И все-таки досье Ойкавы чисто. Никакой связи с любой преступной сетью. Никакой связи с кем-либо…       – Думаешь, это связано с тем, что случилось вчера?       Брови Мизогучи взмывают вверх.       – Вчера? В смысле? Что случилось вчера?       – Несколько людей из Аобаджосай-кай были найдены мертвыми, – мрачно говорит он. – Их органы отсутствовали.       Доктор в сомнении морщит нос.       – Не могу сказать точно. Ты будешь удивлен, сколько банд в этом бизнесе по «поставке органов». Новый тренд на черном рынке. Местные триады просто обожают подобную хрень.       Вяло тикая, позади них вальсируют настенные часы. Двенадцать тридцать. Прошло четыре с половиной часа, и Иваизуми даже не заметил, что они пробыли здесь так долго. Он вновь мельком взглянул на мониторы, какие сосредоточенно изучал Мизогучи.       – Что-то не так с его тестами? – спрашивает он, сжимая губы в тонкую линию.       – Ничего необычного. Анализы крови и мочи пока в порядке, уровень креатинина в норме, так что он не нуждается в специальной диете или нечто таком. Ничего плохого в его рентгеновских снимках я не вижу, но титановая коленная чашечка может вызвать ряд проблем, если он не будет осторожен. Плавание должно стать для него хорошим упражнением. Верни силу его коленям, – Мизогучи скрещивает руки и смотрит прямо в глаза Иваизуми. – Очевидно, что он прошел через многое. Он столкнулся с физическим насилием и в какой-то момент, по-видимому, с наркотической истерией. Как тебе уже известно, в потере памяти замешаны основные нейроанатомические структуры. Как правило, двустороннее повреждение этих структур приводит к таким расстройствам, как амнезия. Его мозг мог стереть травмирующие события, чтобы справиться со стрессом, понимаешь, психологическое вытеснение. Не редкость у людей с диагнозом ПТСР, и если его память вернется... – он нарочно прерывается, выдыхая со свистом. – Что ж, не скажу, что это будет приятно.       Иваизуми делает глубокий вздох. Он уже ожидает этого, просто не знает, как действовать в случае возникновения такой ситуации. Это нервное напряжение, что в опасной близости к страху. Не такой уж частый гость в голове Иваизуми, скорее новшество, с которым он предпочитает не сталкиваться в повседневной жизни. Он рад, что у Ойкавы, похоже, не проявляются никакие ухудшения физического здоровья, но Иваизуми хотел официально написанное подтверждение, чтобы полностью облегчить свое беспокойство.       – Спасибо, – искренне говорит Иваизуми. – Я благодарен тебе за помощь.       – Эй, да не за что. Обычное дело для боссов Сейджо, – произносит он, хлопая Иваизуми по спине. – Ты и сам знаешь, что подобные комплексные обследования не из дешевых, но ведь держать рот на замке – тоже не бесплатно, верно?       Иваизуми усмехается с самодовольной улыбкой.       – Я перевел деньги на твой счет еще до того, как сюда приехал.       – Блестяще, – Мизогучи снова похлопывает его по плечу, проходя мимо, заметно счастливее. – В общем, можешь сказать пареньку идти переодеваться. Вы двое ждите в моем кабинете, пока я подготовлю результаты. Однако для РНК теста потребуется время, так что пришлю его в другой раз. Конфиденциальность гарантирована.       Иваизуми предлагает быстрый поклон головы, прежде чем возвращается к Ойкаве. Он наблюдает за тем, как Мизогучи выходит из помещения радиологии, оставляя их наедине с льняного цвета галогенным освещением и колоссальными машинами. Уединенность несколько помогает успокоить его разум, и странная смесь эмоций остывает и утихает.       – Ива-чан? – он слышит зов Ойкавы, его голос окрашен невинностью и облегчением. Он воспринимает присутствие Иваизуми как указание сесть и с надеждой хлопает ресницами. – Мы все? Я могу сейчас встать?       – Да, – говорит Иваизуми, хватая его за руку, чтобы помочь Ойкаве слезть с рентгеновского стола. – Давай, пойдем...       Торжествующая близость Ойкавы с нежностью врезается в его сознание, как только пара рук обвивает его шею. Иваизуми немного оступается, но ему удается рефлекторно восстановить равновесие их соединенных тел, когда юноша утыкается лицом в его шею. Напротив него в груди Ойкавы стучит сердце, что весь день не могло оставаться спокойным, а теперь бьется в мягком ритме, медленном и расслабленном – баллада, записанная иглой электрокардиограммы.       В этот раз Иваизуми позволяет тяге овладеть собой и покорно обнимает другого человека, обхватывая его талию руками, пока они не раскинутся на спине юноши. Дыхание мужчины слегка колышет чужие волосы. Ойкава все еще в больничной сорочке и ужасно тих, прижимаясь к нему и наслаждаясь теплом.       – Ты отлично справился, – хвалит он его полушепотом. – Прости, что так внезапно привел тебя сюда.       Он улавливает слабые запахи антисептика для рук и геля для УЗИ, заменяющие обычный аромат розмарина Ойкавы.       – Ты задолжал мне обед.       Иваизуми издает короткий хриплый смешок. Он не может увидеть, но уже представил себе надутое лицо Ойкавы, судя исключительно по его ноющему и капризному голосу. Ойкава наконец-то выпутывается, сдерживая улыбку и глядя в ответ. Иваизуми вытаскивает из кармана костюма наручные часы и защелкивает их обратно на запястье Ойкавы.       – Какие будут пожелания?

☆ ☆ ☆

      Без четверти шесть.       Дождя нет, несмотря на разрозненные грозы в прогнозе погоды. В такое время трудно передвигаться по городу незамеченным, но Иваизуми считает иначе. Пятничные шесть вечера заставляют жителей носиться вокруг, слишком занятых, слишком поглощенных собственной несообразностью, чтобы заметить всякие мелочи. На средней скорости он едет на север под гудение радио.       – Преступные организации становятся целью полиции. Главное управление полиции возобновляет кампанию, изначально запущенную бывшим начальником комиссии по безопасности Такемурой Масаёши, чтобы остановить непрерывные бандитские разборки и расправы между некоторыми организованными преступными группировками, патрулируя территорию и выслеживая противообщественные силы...       Пару сотен метров спустя движение облегчается, как только улица сужается до коммерческого переулка с барами, секс-шопами и магазинами все по 100 йен. Кабукичо изобилует людьми различного происхождения, тротуары едва заметны из-за возрастающего числа пьяных прохожих. Парковка разрешена по обе стороны дороги, поэтому, когда Иваизуми видит пустое место перед Ministop, то спешно сворачивает к обочине. Он вытаскивает клочок бумаги из кармана своей куртки.       Твоя цель – портфель Montblanc. Квартира 1788. Избегай обнаружения. Не убивай. Высокое присутствие полиции в окрестностях. Оставь цель в MI-306. Провал будет классифицирован как неповиновение.       Разум плавно погружается в тишину, позволяя откровению витать в воздухе. Кто, блять, пишет эти записки? Они становятся все более угрожающими с каждым заданием, но он не слишком зацикливается на этом. Иваизуми не забирает резиновую маску, какую они всегда оставляют для своих оперативников. На этот раз он узнает в маске третьесортную Star Fox* – еще одна причина ее не использовать.       В звонке, поступившем час назад, упоминался жилой дом неподалеку от этого района. Сегодня толпа плотная и омывается мощными неоновыми огнями нетрезвости и острых ощущений пятничной ночи. Иваизуми решает пройтись пешком. Он выскальзывает из машины и с легкостью смешивается с оравой полуночников.       Пот образовывается юркими каплями, прилипая к коже и просачиваясь под замотанные бинтами ладони. От этого лоб намокает по краям. Надетая бело-зеленая кепка не особо помогает. Иваизуми думает, что сейчас неподходящая погода, чтобы носить черный бомбер, поэтому снимает его и завязывает вокруг талии, выставляя темно-серую Henley и немного чернил. Жара – это кошмар. Она швыряет его, как в газовую печь, пока он держит руки в карманах.       Продвигаясь вглубь Иваизуми замечает башню из черного стекла, на вершине которой желтым неоном горит фраза «Вимур Люкс», а на соседней улице строится похожее здание. Грохоты и скрипы грузоподъемного крана и строительных работ разносятся по всему району, отражаясь вздымающимся эхом. Иваизуми считает, что это может помочь заглушить некоторые звуки.       Первым делом он замечает камеры наблюдения в вестибюле.       Внутри всего лишь три человека, ожидающих водителей Uber. Он вскользь проходит мимо них. Иваизуми не хочет перерезать кабели, чтобы вывести из строя некоторые камеры, и выбирает простое решение. Он достает телефон и включает фонарик, светя им прямо на камеры, пока заходит в лифт. Автоэкспозиция сузит апертуру*. Это сделает запись размытой.       Он добирается до желаемого этажа и квартиры, где должна быть его цель. Камер нет. Иваизуми подходит, чтобы подслушать. Судя по звукам внутри есть постояльцы – двое мужчин, не более. Зайти через парадный вход – не лучший вариант, если ему нужно остаться незамеченным. На данный момент ему не хватает смертоносного оружия. Отступая, Иваизуми смотрит на дверь рядом. Квартира 1789. На двери висит старое пыльное рождественское украшение, хотя сейчас июль. Жильцов не было дома уже давно…       Заперто.       Иваизуми догадывается, что это обычный пятиштифтовый цилиндровый замок. Очень легко взломать даже с помощью стержневой отмычки и натяжителя, сделанного из канцелярской скрепки, которой он как раз располагает, поскольку та доказала свою полезность на миссиях. Иваизуми проверяет коридор по обе стороны. Пусто. Вращательными нажатием он вставляет самодельный натяжитель в замок, затем отмычку. Кончиком нащупывает каждый штифт, пока цилиндр не поворачивается…       Он проникает внутрь, но свет не включается.       Осмотревшись, он обнаруживает двухэтажную кровать и ретро кухоньку и предполагает, что торшер у двухместного кресла должен еще работать. Тот освещает крохотную квартиру-студию приглушенным лимонным цветом. Иваизуми открывает ящики, пока не находит под раковиной молоток. Он взвешивает стальной инструмент в правой руке, текстурная резиновая рукоятка отлично легла в ладонь. У него тяжелый боек и острые зубцы. Компактный, но смертоносный. Он довольствуется и этим.       Жилое пространство совпадает с обеденной зоной, простираясь далеко до ведущей на балкон стеклянной двери. Иваизуми не выходит наружу. Пока нет. Он заглядывает на соседний балкон. Перила на расстоянии почти тридцати сантиметров друг от друга, поэтому он без труда мог бы перепрыгнуть на другую сторону. Он терпеливо выжидает, очищая разум в повернутом на открытый балкон кресле, тусклая синева лунного света неторопливо блуждает по его чертам.       С громким скрипом из соседней двери проливается свет, как только один из мужчин выходит покурить.       – Иногда мне просто хочется с ними поговорить. Я всегда готов потрахаться, это уж точно, но я простой обычный парень, который хочет отдохнуть подальше от жены и детей, понимаешь? – грубоватый голос рявкает посреди разговора, в студию пробирается дым.       В этой чернильной темноте Иваизуми мечтает о сигаретах, прежде чем слышит голос другого мужчины. Тот слабый и исходит изнутри, но теперь, когда дверь их балкона открыта, его легче расслышать.       – С тем, сколько ты платишь, лучше сними какую-нибудь телку. Сходи в хостес-клуб, если хочешь потратить бабки на пизду, ведущую себя так, будто ей не насрать.       – Хах, деньги – не проблема. Босс раньше каждую неделю устраивал ночь покера и ебли, предоставляя нам бесплатное обслуживание. У того козла все было схвачено: проститутки, трансы, съемки порнухи – и если ты хорошо себя вел, он позволял делать с ними все что угодно.       Иваизуми закатывает глаза и глубоко вздыхает. В этом гребаном городе извращенцы никогда, кажется, не закончатся. Мужчина докуривает самокрутку и отворачивается, ленивым шагом исчезая внутри.       Снаружи квартира по соседству представляет собой освещенный желтый квадрат, контрастирующий с глубоким черным цветом отражающей стеклянной башни. Иваизуми тихонько выходит, поощряя влажный воздух, летний бриз сушит скопившийся на линии волос пот. Сердце непоколебимо бьется, когда он опирается на перила.       Он напрягает слух и подслушивает.       – Отвечаю, это было пиздец дико. Иногда у него были больные уебаны, наносящие вред девушкам, но перед этим он отводил их вниз в свой офис для личного одобрения. Чувак, я сутки напролет трахал украинок. И вот что скажу, если тебе нравится иметь товары высокого качества, то Козлов был тем человеком, с которым ты бы захотел встретиться.       Иваизуми застывает, хватка на перилах ужесточается.       – Эй, ты ведь год пробыл в Вальхалле, так? Помнишь того японского пацана?       – А? Какого?       – Япошку. Козлов пару раз заставлял нас отхуярить этого хуесоса.       – Еб твою мать, ты теперь по трансам? Кван все-таки до тебя добрался? Ха! Так и знал, что ты увлекаешься подобной хренью!       – Что за хуйню ты несешь? Я не пидор. Это просто избиение другого парня! Это не считается…       Предложение обрывается, зубцы молотка вонзаются мужчине в голову.       Огни города позади Иваизуми окутывают его зловещим плащом, тени отползают прочь от его тела, когда он входит. Его лицо остается затемненным под козырьком кепки, он шагает с грозной тяжестью, способной кого угодно заставить ослабеть от страха. Громкий топот его ног гармонирует с плюхающимся на деревянный пол телом, вес застрявшего в черепе молотка ускоряет падение.       Другой мужчина заваливается назад, охваченный ужасом и неуклюжий от паники.       – Чт… Откуда ты, черт возьми, взялся!? Как…! – он шатко поднимается на ноги и движется в ванную, чтобы запереться внутри, вскрикивая бессловесным звуком труса, что столкнулся в джунглях с диким зверем.       Иваизуми не торопится. Он никогда не торопится. На работе он всегда терпелив, позволяя своим жертвам оценить ситуацию и понять, что их еще столько всего ждет. Он ставит тяжелый ботинок на расколотый череп, помогая себе вытащить молоток. Дергаясь на спине, как таракан, упавшее тело впоследствии судорожно вздрагивает на полу, который теперь блестит от влаги и в оттенках красного. Горячая кровь хлынула из головы старого грязного мудозвона, когда как его выпученные от ужаса глаза так уставились на Иваизуми, будто он все еще был жив…       И это было здорово.       Так здорово, что Иваизуми хотелось петь.       Он полностью забывает о своих указаниях, психологическое облегчение блокирует каждое чувство в мозгу и придает героиновый кайф, берущий верх над всем, что его сдерживает. Знание того, что этот парень сыграл роль в прошлом Ойкавы, моментально сводит на нет любые сомнения, которые только могли быть, и выпускает потребность утолить его безобразную жажду возмездия.       Мимолетное мгновение всемогущества стремительно превращается в нескончаемую разновидность озлобленности. Она восстает внутри самым ужаснейшим образом, и Иваизуми ступает туда, где прячется другой человек. Тот думает, что он его просто так оставит? Он кричит, когда Иваизуми колотит по двери молотком, дерево соскребается, стоит ему во второй раз замахнуться на дверь. Он собирается ударить дверь снова, как вдруг слышит за ней бешеный голос.       – П-постой! Послушай, прошу-! В сейфе припрятаны деньги! Можешь все забрать! Я дам тебе код! Только оставь меня в покое! Пожалуйста-!       Иваизуми чувствует, как больше гнева выплескивается наружу.       – Знаешь, сколько ублюдков вроде тебя предлагали мне такую же херню? Не выйдет. Не нужны мне твои деньги. Хочу, чтобы ты сказал мне, почему я не должен вытрясти, блять… – он бьет стальным молотком по двери, пробивая большую дыру. – …Из тебя все дерьмо, как только ты выйдешь из-за этой ебаной двери!       – Я все расскажу! Ч-что бы это ни было…! Я... я расскажу…! – мужчина рыдает, его звуки с трудом можно назвать человеческими.       Иваизуми ударяет своим портативным оружием по ручке и пинком распахивает дверь.       Темно-зеленые глаза опускаются вниз на беспомощного дрожащего человека. Он худощав, ноги настолько короткие, что кажутся не более чем отростками верхней части тела. Иваизуми проходит в маленькую комнату. Белая плитка. Белый фарфор.       Его голос полон чистой злости:       – Сколько раз ты насиловал по приказу Козлова?       Чужие налитые кровью глаза лихорадочно моргают.       – Ч-что… Что это за вопрос такой? Я-я никого не насиловал! То были парни Квана! Я никогда... никогда…!       – Кого? – он наклоняет голову.       – Судквана! Бизнес-партнера Козлова! Он... Он тот, кто заправляет шлюхами в секс-клубах!       – Так это он привел Ойкаву Тоору?       Мужчина трясет головой, будто в припадке, его челюсть неудержимо дрожит, когда он говорит:       – К-кто… Кто это? Я-я его не знаю...!       Иваизуми бьет его в кадык. Мужчина задыхается от крика и, шатаясь, ударяется затылком об раковину. Он хватается за шею, а его лицо искажается от боли.       – Думай, долбаеба ты кусок! – Иваизуми сжимает в кулаке ворот его рубашки, все сильнее перекрывая кислород. Он наклоняется. – Твой мертвый дружок назвал его япошкой, вспомнил?       – Я-я-я не знаю, где он… я не знаю!       – Это не то, о чем я спросил.       – Я видел его… того пацана… в ночном клубе! Он был одним из новобранцев Козлова..!       – Кто его забрал? Кто похитил? Это был Судкван?       – Я не… я не уверен! Может быть он…!       – Еще раз, как зовут эту мразь?       – С-Судкван… С-Синла… Синлапа… пачан…       Иваизуми бьет того по лицу.       – Говори четче!       – Судкван… Синлапачан…! – теперь он все заслюнявил, как только Иваизуми его отпустил. – Я не знаю, где он… Он не отсюда…!       – Ладно, следующий вопрос, – говорит Иваизуми и выпрямляется. Он нависает над другим человеком. – Где портфель?       – К-какой портфель?       – Так сильно хочется сдохнуть?       – Н-нет! Пожалуйста! П-портфель... Если ты про бригадирский ноут, то… то нет его у нас! Он у Лаки! – Иваизуми в сомнении прищуривает глаза, и другой мужчина, видимо, заметил его замешательство. – Франциско «Лаки» Диас. Филиппинец, то есть, пиздец урод. Его люди так его называют, потому что ему совсем не везет. Ошивается он на той стройке, рядом с этим… этим зданием. Тебе стоит наброситься на парочку мудаков внутри, и они его сдадут!       – Расскажи мне о нем, – требует Иваизуми, оценивая, заслуживает ли тот или иной человек смерти или нет. Мужчина, которого он допрашивает, существенно успокоился. – Чем он занимается? Он работал на Козлова?       – Нет…! Он…       – Выкладывай.       – Босс ни на кого не работал! Л-Лаки начинал с уличного сутенерства. У него сеть проституции. Он доставляет девочек-подростков в гостиничные номера за пять кусков за ночь и половину забирает себе. Он заключает сделки с местными копами, чтобы те не устраивали облавы на его бордели…!       Иваизуми останавливается, делая вдох. Другой мужчина видит его глаза: болезненные и пронзительные, но красные, как кровь трупа, уже гниющего в соседней комнате.       – А чем ты занимаешься?       Паника сжимает горло мужчины так, что тот поначалу не может говорить. Он знает, что лгать нельзя.       – Я-я работаю на Лаки ... Я-я-я отвожу д-девочек к… к их клиентам. Иваизуми вздыхает и принимает решение. Мужчина дрогнул, разразившись рыданиями, чувствуя его разочарование.       – П-подожди! Я… я рассказал все, что знал!       Иваизуми хватает оставшегося человека за волосы и с небольшим усилием поднимает его, пока тот не болтается, как марионетка с оборванными нитями. Со скоростью питчера* он опрокидывает его и ломает чужой череп о кафельный пол. Все происходит в течение секунды, и мужчина едва успевает вскрикнуть. Словно заевшая пластинка, он разбивает чужую голову, пока темно-красные струи не бьют из всех щелей лица, а яркая алая жидкость не растекается по белой плитке ванной комнаты.       Иваизуми улучает момент, чтобы подумать, вдыхая смрад свежей крови. Он вытирает с лица все следы телесных жидкостей, и, несмотря на жару, прикрывает курткой испачканную футболку с длинным рукавом.       Жажда крови вдыхает в него жизнь, и он выходит из квартиры.

☆ ☆ ☆

      Ранним вечером на стройплощадке бурлит жизнь: пространство захватили каркасы из нержавеющей стали и арматуры, погрузчики и бульдозеры создают невыносимый шум. Грузоподъемный кран нависает над стройкой, словно верховный священник, даруя густую тень, из-за которой даже самое громадное оборудование кажется ничтожным.       Охрана восточной стороны ослаблена, и Иваизуми прокрадывается внутрь, притворившись рабочим и заранее украв оставленную кем-то в грузовике каску. Это огромная серая площадка с бесчисленным множеством людей. Он бдителен и насторожен, но не выглядит таковым, просто оглядываясь по сторонам. Если бы Ночной Звонок сказал ему раньше, что именно здесь находится этот дурацкий портфель, у него не возникло бы трудностей.       Он замечает мужчину в опрятной повседневной одежде и в каске, шагающего рядом со строительными рамными лесами. Иваизуми предполагает, что это не просто обычный рабочий в чистой пастельно-розовой футболке-поло.       – Здравствуйте, эм, Цукиока-сан, – зовет Иваизуми, произнося его имя, как только служебный пропуск попадает в поле зрение. Человек оборачивается и окидывает его пристальным взглядом, чужой вежливый голос ему явно незнаком. – Не знаете, где мне найти Лаки? У меня есть парочка докладов, которые ему все еще нужно просмотреть.       – А… ты про Диаса, ну так думаю, он по-прежнему на 7-м этаже. Кстати, а ты..?       Иваизуми прощается, прежде чем инспектор по безопасности успевает спросить, как его зовут. Минуя нескольких рабочих в касках, он доходит до пассажирского подъемника. Он ступает на оцинкованную открытую платформу и нажимает на кнопку, дабы подняться. Платформа извергает звук скрипучего металла. Когда он прибывает на этаж, то видит одного единственного человека, разговаривающего по телефону и склонившегося над кипами документов на циркулярной пиле, что превратилась в некое подобие импровизированного офисного стола.       Он без труда замечает на ней бежевый портфель Montblanc.       – Мне насрать, где ты их возьмешь! Мы, сука, договаривались! – Лаки кричит в мобильный телефон на вульгарном беглом японском.       Иваизуми припадает к штабелю гипсокартона, крупные тени от балок и брусьев должным образом укрывают его. Воздух горячий. Прожекторы окаймляют открытое пространство как жаровню. Он снова снимает куртку и завязывает вокруг бедер, обнажая окровавленную футболку. Он становится нетерпеливым. Все это слишком затянулось, и единственное, что ему сейчас нужно, – отправиться домой и поужинать, потому как у него яростно урчит в животе.       Он прислушивается, гадая, когда тот закончит разговаривать по телефону.       – Да, ты не ослышался! – кричит Лаки в трубку. – Скажи тому мудиле, пусть засунет это себе в задницу!       – Что засунет себе в задницу?       Лаки разворачивается на звук голоса, и Иваизуми застает спешку на его лице, прежде чем ударить пяткой по чужой стопе. Он хватает его за запястье. Скручивает руку за спиной, будто арестовывает его. Телефон выскальзывает из руки и разбивается при ударе. Лаки ловит ртом воздух и стонет от боли. Механический шум от кранов и бульдозеров настолько громкий, что в конечном итоге чужой визг звучит просто как лязг металла.       Иваизуми одним резким движением раздробляет тому запястье, затем ослабляет хватку. Лаки теряет равновесие и падает на фанерный пол. Его колени стукаются о поверхность, а тяжелое неуклюжее тело изгибается от мучительной боли.       – Ах… аргх…! Конченый придурок! Ты сломал мне руку! Что за хуйня…! Агх…! – Лаки сплевывает, его жалкое лицо морщится и кипит от негодования. Он баюкает свою теперь уже хромую руку. Со слезами на глазах он гневно выплевывает: – Да кто, мать твою… ты такой… блять!       Иваизуми фыркает, раздражение отражается в напряженных чертах его лица.       – Я сломаю другую, если ты нахрен не заткнешься.       – Н-нет… – стоны постепенно переходят в страдальческие крики. – М-мне нужен врач…! Помоги…!       Иваизуми не уверен, с ним ли разговаривает Лаки, но решает подыграть. Его голос угрюмый и монотонный, когда он садится на корточки рядом с мужчиной.       – Хочешь, чтобы я вызвал скорую? Тогда лучше расскажи мне что-нибудь стоящее.       – Ладно-ладно! – Лаки зажмуривается, прежде чем пристально и с болью посмотреть на Иваизуми. – Ч-что ты хочешь узнать?       Те недоумки из квартиры были правы. У Лаки глаза как у свиньи и низкий отталкивающий голос. Его кожа рябая и бледная, словно призрак, украшенная густыми усами, торчащими из-под кончика похожего на луковицу носа. На него очень тяжело смотреть.       – Ты работал с Козловым? – спрашивает Иваизуми.       – Р-работал с ним пару раз…       Следующий вопрос заставляет его стиснуть зубы:       – Знаешь Ойкаву Тоору?       Лаки отвечает бешеным трясением головой:       – Я не знаю! У Козлова было много работающих на него ребят! Он мертв, но некоторые парни до сих пор торгуют героином на улицах, пытаясь подсадить всех в городе. Видишь ли, героин не так популярен, но Козлов и его шайка позаботились о том, чтобы разнести слухи… Парень, о котором ты говоришь, может быть одним из них!       Профессия Иваизуми предоставила ему возможность научиться считывать правду, что зачастую пряталась в людских глазах. Лаки ничего не скрывает. Его сплюснутое лицо покраснело от боли и пота, но Иваизуми все равно может это определить. Этому человеку известно немногое. Он просто очередной подлый извращенец, свободно расхаживающий по улицам, потому что у него есть деньги на взятки копам. Скорее всего он заполучил приспешников Козлова после его смерти.       Он выпрямляется и хватает стоящую на пиле-столе дрель, проверяя, работает ли она. Когда Иваизуми включает ее, дрель издает резкий, оглушающий скрежет. Лаки дергается подальше от него, дрожа и дико тряся головой. Он отталкивает себя, гребя ногами, словно застрявшая в грязи жаба.       Дело уже вовсе не в портфеле.       – П-прошу! Н-не надо! – рявкает он, задыхаясь от ужаса. – У меня три маленьких дочери! Умоляю…!       Иваизуми сжимает губы, подавляя раздраженную насмешку. Он отворачивается и выдыхает с коротким смехом.       – Ты продаешь девушек, но у тебя самого три дочки, – бурчит он, а его рот дергается от некого безумия. – Охуеть можно, – Иваизуми вперяет взгляд вниз, ощущая, как рыдающий крик прорезается сквозь его сознание. – Хочешь узнать мое мнение? Думаю, твоим детям лучше расти, зная, что ты нахуй сдох.       Мужчина ползет, медленно приближаясь к нему единственной работающей рукой и хватает за ногу.       – Н-не убивай меня! Пожалуйста! Прости меня! Прости меня-!       – Простить тебя? – Иваизуми держит дрель, как пистолет, нажимает на переключатель, и массивное сверло начинает вращаться с невероятной скоростью. Он небрежно пожимает плечами в ответ, стоит их глазам вновь встретиться. Иваизуми смеряет его холодным взглядом и хмурится. – Пусть это останется между тобой и богом, Лаки. Моя же работа – организовать вашу встречу...       Вращающееся латунное сверло одним сильным толчком проникает в твердую плоскость чужой головы. Крики агонии пронизывают воздух так же, как и дрель. Кровь мгновенно хлынула наружу. Она вырывается мокрыми, красными и случайными брызгами, прилипая к забинтованным рукам и лицу Иваизуми. Лаки безудержно трясется, и Иваизуми старается крепко держать включенную дрель, прежде чем выдернуть ее. На лице мужчины застыло окровавленное задыхающееся выражение, сведенное до фотореалистичной картины человека с красным, почти черным туннелем посередине лба.       – Хотя сомневаюсь, что вы встретитесь.

☆ ☆ ☆

      Тонкая полоска призрачно-белого света просачивается сквозь щель из-под двери ванной.       Иваизуми ступает под холодные струи воды. Наверное, та электрическая дрель каким-то образом уничтожила его барабанные перепонки, резкий поток воды сдержан и приглушен, пока смывает чужую кровь, а затем и его собственное изнеможение. Быстрого душа достаточно, чтобы избавиться от вцепившегося в кожу медного запаха, и он наблюдает за тем, как розоватая лужа спускается в канализацию.       Озноб разбредается по влажной коже, а бицепсы покрываются мурашками, когда Иваизуми выходит из душа. Он обматывает полотенце вокруг талии и берет телефон с раковины.       Иваизуми поднимает голову и смотрит на свое отражение в зеркале, капли холодной воды стекают с его лица, всего минуту назад покрытого брызгами крови. Капли льнут к главному экрану, как только он прижимает телефон к уху.       – Можешь мне помочь с кое-чем?       В облицованной плиткой ванной комнате Иваизуми с шумом втягивает воздух. Он ждет ответа.       – Что такое? Тебе нужен еще один доктор?       – Нужно, чтобы ты нашел мне кое-кого, – хрипит он, глядя прямо на свое бесцветное отражение. Иваизуми хватается рукой за край раковины, другой сжимает телефон. Его костяшки становятся белыми, словно фарфор. – Его имя Судкван Синлапачан. Его люди зовут его Кван.       Мацукава отвечает не сразу.       – Только не говори мне, что ты снова подсел на героин.       – Нет, – говорит он, насупившись и сощурившись в замешательстве. – С чего ты взял?       Телефон издает громкий звук помех, а потом он слышит голос собеседника:       – Кван – торговец, и вещи, которыми он торгует, не совсем легальны. Крупный поставщик героина, наряду с другими… незаконными вещами. Он высшего ранга засранец. Зачем он тогда тебе понадобился? Тайские проститутки?       Иваизуми чувствует, как болит челюсть, когда он стискивает зубы, а в глазах пылает безмолвная ярость.       – Мне просто нужно поговорить.       – Просто поговорить, хах? – другой мужчина недоверчиво фыркает. – Я попытаюсь отследить этого парня. Позвоню тебе, если он будет в городе.       Последовательные гудки звенят в ушах, как только Мацукава кладет трубку.       Иваизуми выходит из ванной и берет спортивную сумку Nike. Надев чистую одежду, которую хранил на заднем сиденье машины, он садится на край кровати королевского размера, охваченный зловещей тишиной и пыльным воздухом, указывающим на то, что номер в отеле использовался только как точка сброса, а не для проживания.       Должно быть, Momo Inn когда-то был шикарным местом. Индустриальность. Навеянный западом бетон. Белая краска и кубические формы, отражающие оптимизм поздней эпохи Сёва. Сейчас он превратился в бюджетный отель с выцветшей вывеской и старыми фонарями. В приютившем его номере скудные лампы, нет ковров, все четыре угла пропитаны гнетущей чернотой, лишь усугубляющей растущее разочарование Иваизуми.       Он падает спиной на матрас.       Часы в голове говорят, что сейчас почти семь или чуть больше семи, и он оказывается прав. На прикроватном столике лежит телефон в придачу с цифровыми часами. Семь четырнадцать. Иваизуми задается вопросом, не понизят ли его до маски хомяка за невыполнение инструкций. Но это его не волнует. Он годами нарушал служебный кодекс поведения Ночного Звонка и никогда не попадал ни в какие неприятности, помимо того, что получал нагоняй от Ханамаки. Во всяком случае они всего лишь посредники. Если его нужно наказать, Аобаджосай-кай будут теми, кто вынесет приговор. Самое главное, что он не попался и что он не настолько глуп, чтобы оставить улики.       Иваизуми глазеет немигающим взглядом на вращающийся потолочный вентилятор.       Укол облегчения вновь пронизывает грудь и протыкает ребра. Иваизуми понимает, что это всего лишь мимолетное мгновение. По опыту знает, что сладость мести не продлится долго. Убийство головорезов, убивших его отца, не вернуло его отца. Убийство людей, причинивших Ойкаве боль, волшебным образом не избавило того от травмы. Удовлетворение перерастает в обжигающую вспышку – саморазрушительную искру злости, направленную ни на кого, кроме самого себя. Что, если бы он оказался в нужном месте в нужное время? Он мог бы как-то найти Ойкаву раньше, любым чертовым способом, и, возможно, ему бы не пришлось так страдать. На коже Ойкавы не было бы шрамов. Его улыбка была бы ярче…       То, что кто-то мог подумать, что Ойкава принадлежит им, приводит в бешенство, голос в голове наделяет непреодолимой потребностью изуродовать каждого человека, кто поспособствовал мрачному прошлому Ойкавы.       Иваизуми не считает себя героем, каким выставляет его Ойкава. Он просто плохой парень, ненавидящий других плохих парней. От постоянных мыслей о том, чтобы разделаться с ними и привести их к гибели, Иваизуми осознал, что он не так уж далек от ублюдков, которых настолько сильно ненавидит.       В этом и вся суть ненависти. Она причиняет ему гораздо больше боли, чем людям, которых он презирает, отравляя его мысли так, что он видоизменяется до кого-то, кто просто смирился с желанием убивать и потакает этому. Всегда будет кровь, хрипы и вываливающиеся органы, как и в любую другую ночь. Это комично унылая рутина. Истерический плач. Отчаянные прошу-не-убивай-меня.       Сегодняшний вечер был таким же, но необычно другим. Это напоминает ему о его первом убийстве. Одно из таких, где избавиться от ненависти в сердце помогает знание того, что люди, причинявшие боль Ойкаве, больше не существуют и потеряли всю накопленную за жизнь власть. Это превосходящее чувство облегчения от осознания, что на одну сволочь в мире меньше – на одного человека в нераскрытом черном списке Ойкавы меньше.       Они по-прежнему останутся в глубинах его сознания, но исчезнут со временем.       Иваизуми глядит в сторону и видит лежащий на кресле портфель. Сделанный из воловьей кожи, он потрепан и масляный от использования, стопки сложенных документов мешают молнии полностью закрыться. Пару секунд он прожигает портфель взглядом, прежде чем уступает своему любопытству.       Похоже, именно ноутбук – настоящая цель Сейджо. Помимо него Иваизуми находит несколько папок и досье, в основном касающихся строительных фирм, и личные письма. Особенно выделяется одна папка. На обложке написанная на английском фраза. Кроваво-красный маркер. Заглавные буквы.

ЛУЧШЕ ЦАРСТВОВАТЬ В АДУ, ЧЕМ ПРИСЛУЖИВАТЬ В РАЮ

      Иваизуми открывает папку всего с несколькими листами бумаги внутри. Ночь тяжело опускается на его плечи, и недовольство угасает, когда взгляд цепляется за некоторые знакомые имена.       Кому: Янагихара Таданобу       Доклад разведки 2016-041       КОНФИДЕНЦИАЛЬНО: ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ ЯНАГИХАРЫ КИЧИХОШИ       Подробности:       – Бывший офицер разведки Кёдай-круга Кохаку Уткин утверждает, что Кёдай-круг заказал убийство Янагихары Кичихоши через подпольную телекоммуникационную компанию под названием «Ночной Звонок».       – Убийца признан независимым киллером без прежних или текущих связей с Кёдай-кругом. Его анонимно наняли через «Ночной Звонок».       – Замысел заказного убийства Янагихары тесно связан с его участием в создании Коалиции Братства.       Тот начальник полиции был прав пару недель назад. Коалиция Кавамото Икэбэ являлась катализатором растущей между двумя группировками вражды, и этот еще один лейтенант Японской-кай захотел возродить ее, но был убит прежде, чем смог сделать политический ход.       Иваизуми это уже знает, но причастность Ойкавы до сих пор неясна, ведь он начинает думать, что тот не просто какой-то парень, случайно ввязавшийся в эту заваруху. Он пролистывает страницы и видит на самой последней красные чернила, как и на обложке папки. Уделив ей особое внимание, он мгновенно обнаруживает целое море имен…        РАЙ АД       Иванна Байкова            Окубо Минору              (0820A [2])       Ривера Шерил             Фукуда Коичи              (0801/0130)       Карьяди Оливия            Ойкава Тоору              (0820A [1])       Рамадан Джей             Мацуи Сорачи              (0130/0820A [2])       – Ойкава, – шепчет он, цепляясь за имя, слишком знакомое Иваизуми. Его сердце выкачивает все больше и больше крови, пока что-то турбулентное не поражает низ живота. Тошнота. Жгучая тошнота. Дух покидает его, как будто его сбил поезд, и он не может заставить себя оторвать взор от больших красных иероглифов имени Ойкавы. Ошеломленный от недоумения, он переводит взгляд на остальной красный шрифт.

      ВЫВОЗ ГРУЗА В 23:00       B1(28)(6)(1-3)B2(43)(1)(1-2)B1(129)(5)(7-8)       B3(480)(3)(1-2)B6(652)(3)(2-5)       B3(503)(4)(1-2)B8(554)(3)(1-2)B10(465)(4)(1-5)       B1(769)(8)(1-2)B11(514)(4)(3-4)B6(543)(9)(1-3)B7(33)(2)(1-2)       B10(464)(6)(1-2)B9(291)(1)(7-8)

      Какой-то буквенно-цифровой код. Это может быть ключом к чему-то… или к какому-то месту. Очевидно, здесь намек на адрес. Но замешательство по поводу шифра пересиливается внезапной волной беспокойства от того, что ему впервые пришлось столкнуться с именем Ойкавы, и он ломает голову над тем, что делать дальше. Все файлы адресованы некому Янагихаре Таданобу – сыну погибшего лейтенанта и знакомому Казуо Козлова. Это могло означать лишь то, что Ойкава так или иначе связан с Кёдай-кругом.       Иваизуми не понимает загадочный код, не имеет ни малейшего представления о том, как расшифровать эту хреновину, будучи уверенным, что шанс оказаться этому в его руках – не что иное, как совпадение. Жизнь построена на чокнутых случайностях и удаче, и если, зная этот зашифрованный адрес, он разыщет его, то несомненно найдет ответы на многие вопросы.       Схватив спортивную сумку с окровавленной одеждой, Иваизуми с папкой под мышкой оставляет портфель внутри и направляется к припаркованному снаружи черному «Лексусу».

☆ ☆ ☆

      В восемь часов Ойкава слышит шаги за дверью.       Он отрывается от просмотра фильма и слушает, как жизнерадостно звенит электронный замок. Дверь распахивается, весьма изнуренный Иваизуми заходит внутрь и бросает спортивную сумку у дверного проема. Не успевает Ойкава поприветствовать его, как Иваизуми с ожидающим настроением бредет прямо на кухню.       – Что сегодня на ужин? – спрашивает мужчина, разыскивая в холодильнике еду.       Ойкава сглатывает, украдкой поглядывая на кухонный остров. Он ставит фильм на паузу и следует за Иваизуми на кухню.       – Я сегодня ничего не приготовил, – хрипит он, словно напуганный бродить по лесу олень, и застенчиво потирает затылок. – Думал, может, вместо этого мы сходим куда-нибудь поужинать. Этим утром у меня жутко раскалывалась голова и…       Чужой вздох заставляет Ойкаву замолкнуть, когда Иваизуми с глухим стуком закрывает дверцу холодильника. Обеспокоенная хмурость обрамляет карамельные глаза. Ойкава хочет мысленно пнуть себя, стоит вине подобраться к груди. Это единственный раз, когда Иваизуми приходит домой усталым и голодным, как гончая, а он в итоге ничего не приготовил. Ему и вправду страшно не везет. Поджав губы, он смотрит на чужую фигуру. Он не может сказать, разочарован ли Иваизуми или попросту устал, но в любом случае Ойкава ощущает ужасную необходимость извиниться…       – Одевайся. Жду тебя в машине.       Он удивленно моргает, быстро махая ресницами. Иваизуми поворачивается, чтобы взглянуть на него, и Ойкава не видит ни капли злости на лице мужчины, но все же его черты сокрушаются от напряжения, а волосы заметно влажные. Его осанка вялая, и обычно мужественная походка почти не присутствует. Очевидно, он не в настроении спорить. В воздухе между ними витает беспокойство, пока Ойкава не проявляет привязанность, вполне уверенно выражая ее и поднимая руку, надеясь освободить лицо Иваизуми от утомленных морщин.       – Уверен? – тихо спрашивает он, вглядываясь в темно-зеленый цвет и пытаясь прочесть мужчину. Его рука замирает, и Иваизуми расслабляется под лаской. Ойкава скользит ладонью вниз к чужому затылку, затем к плечам, невольно убаюкивая Иваизуми до пустого, оцепенелого выражения. – Ты неважно выглядишь. Что-то случилось? С тобой все в порядке?       Иваизуми, моргая, выходит из транса.       – Я… я в порядке, – запинается он, качая головой и хмуря брови. Ойкава сжимает губы. Странно слышать, как Иваизуми запинается. В его голосе нет ни злобы, ни жалобы, но явно есть взволнованность.       Внезапная тяжесть руки Иваизуми на его ладони посылает теплый оттенок к щекам. Тогда мужчина проходит мимо него, похлопывая Ойкаву по спине и направляясь к дверям.       – Живее переодевайся. Я голоден.       Будто солдат, Ойкава вытягивается в струнку и бросается одеваться во что-нибудь поприличнее. Он пытается отбросить волнения и идет в спальню. Погода все еще колкая от летних лучей, поэтому он останавливается на белой хлопковой футболке и темно-синих джинсах, надевает кепку и очки с темной оправой, прежде чем натянуть замшевые Vans. Он спешит к скоростному лифту. Стоит дойти до подземной парковки, как в поле зрения появляется припаркованный на своем обычном месте Lexus GS F.       – Хах, быстро ты, – комментирует Иваизуми, и тень улыбки растягивается на уголках его губ, когда он переключает на FM-радио.       Юноша запрыгивает внутрь и закрывает дверь, улыбаясь.       – Ага, что ж, не ты один умираешь с голоду.       Обтекаемый автомобиль разгоняется с резкой скоростью, но вся поездка неторопливая и осторожная. Сидя на пассажирском сиденье, Ойкава чувствует, как мимо проносится ночь, размытые огни города и бешеные неоновые вывески мчатся перед глазами.       Несколько попсовых песен спустя на радио раздается медленная баллада, звучащая, словно из дорамы.       Ойкава бросает взгляд на мужчину. Его одежда отличается от той, в чем он ушел сегодня утром. Однако вокруг его талии завязана та же куртка, угольный V-образный вырез неплохо очерчивает его ключицы, свободные рукава закатаны до локтей, обнажая часть татуировок. Усеивающие дорогу полыхающие уличные фонари мелькают в глазах Иваизуми, их больше не преследуют темные круги и злоупотребление химикатами. Тень и свет играют на его классически красивых чертах, отсутствие никотина придало его губам здоровый цвет. Он чаще более расслаблен, меньше морщит брови, меньше хмурится. Наверное, Иваизуми и не замечает намека на улыбку, что сияет на его губах всякий раз, когда он отвечает на что-то, сказанное Ойкавой.       Он отрывает взгляд, как только ореховые глаза всматриваются в ответ.       Вскоре после этого машина плавно тормозит и останавливается на темной улице. Они далеко от главной дороги, серые блоки выдают смесь как жилых, так и коммерческих объектов. Окрестности погружаются в неизменную синеву, стоит им дойти до тротуара, воздух шепотом поет вместе с отчетливым стрекотом ночных цикад.       Иваизуми ведет его в скромный ресторанчик в виде традиционного двухэтажного дома. Тот примостился между невысокими офисными зданиями вдоль узкого переулка. Фасад ресторана, где должен быть вход, заменен закаленным стеклом, загроможден четырьмя блоками наружных кондиционеров и крупными решеточными вентиляторами, испускающими теплый воздух, когда они проходят мимо. Большие продолговатые фонари горят красным и в открытую свисают с водостока на крыше. Они не раскачиваются. Жаркие летние ночи в середине июля не приносили такого бриза, который заставил бы ряд из огней плясать. С левой стороны – открытый захламленный гараж с тремя мотоциклами для доставки, припаркованными, видимо, рядом с единственным входом в это место с заплесневелыми львами-стражами по обе стороны от дверей. Ящики для пива. Угол загромоздили пустые железные корзинки. Ржавые промышленные тележки. Ойкава догадывается, что лапшичная «Пион» не особо привередлива насчет внешнего оформления, считая ее достойной вписаться в винтажный кантонский* фильм.       Внутри лапшичная такая же тесная, компактная и неброская, и официант кланяется, дружелюбным тоном приветствуя Иваизуми. Здесь не слишком многолюдно. Ограниченные места вокруг открытой кухни. Мебель обшарпана: пожелтевшие от возраста пластиковые табуреты, лакированные деревянные столы, потерявшие лоск потолочные светильники. Ойкаве кажется, будто он наткнулся на тайник, пока Иваизуми проводит его к укромному угловому столику.       – Обычно ты первым делом заказываешь бутылку виски, – произносит Ойкава и наклоняет голову с дразнящей улыбкой.       Сидя друг напротив друга, он может видеть каждое микровыражение, окрашивающее лицо Иваизуми – темные ресницы опускаются вниз, чтобы прочитать меню, хотя Ойкава почти уверен, что тот уже знает, что заказать. То, как официант общался с ним, наводит на мысль, что, возможно, он завсегдатай. Ойкава ставит локоть на стол и устраивает подбородок на ладони.       – Сегодня снова не пьешь?       Иваизуми мельком поднимает взгляд и опять смотрит в меню.       – Я чувствую, что мне это и не нужно, когда ты рядом.       Ойкава глядит на него глазами размером с луну, затем быстро отворачивается и просматривает меню, пряча румянец, что окрашивает его бледную кожу. Он приоткрывает губы, пытаясь непринужденно ответить, но его спасает подходящий к их столику официант. На нем футболка тай-дай, красный фартук и такого же цвета бандана, а в руке – маленький блокнот на кольцах. Этот ресторан не особо парится ни об эстетике, ни об униформе. Ойкава думает, что, возможно, они компенсируют это своими блюдами.       Иваизуми заказывает какую-то жареную лапшу, тогда как Ойкава отдает предпочтение чему-то с горячим бульоном. На улице отвратительная влажность, но и внутри не так уж здорово. Интенсивно работающий кондиционер – это чересчур, как считает Ойкава. Тут похоже на морг. Он разглаживает мурашки на коже, растирая их ладонями, следом за этим обхватывая руками чашку улуна*.       Их еда появляется после парочки тихих дискуссий.       Глядя в свою тарелку, Ойкава в замешательстве хмурит брови. Он ожидал смутный светло-коричневый бульон, но этот пугающе оранжево-красный. Наверное, он нечаянно заказал острый вариант. В меню не было картинок, поэтому трудно было определить. Ему дают тарелку вытянутой вручную лапши, толстой, но мягкой, подтверждающей идеальное вымешивание, когда он зажимает ее палочками для еды. Тарелка заполнена супом, и говяжья грудинка, сухожилия и требуха* плавают в нем, дополняя яркую зелень лука и пекинской капусты.       Вкусно и не слишком сложно. Насыщенный, теплый и ароматный. Ойкава не жалеет о том, что заказал пряную версию, пока не чувствует, как горит горло сразу после двух укусов. Чтобы скрыть боль во рту, требуется вся концентрация, и он зажмуривается, выдыхая горячий воздух. Непроизвольные слезы навернулись на его нижние веки. Он залпом выпивает целый стакан воды, но этого недостаточно, чтобы унять колющий дискомфорт по всему языку. Тогда он хватает чай и выпивает большими глотками.       Его лоб зудит от блеска вызванного перцем чили пота, жар усиливается, и он подбирает ложку, чтобы незаметно вычерпать плавающее на поверхности бульона красное масло чили и переложить на пустое блюдце. Он надеется, что Иваизуми ничего не заподозрит…       – Просто закажи другую, – решительно говорит ему Иваизуми перед тем, как откусить лапшу из своей тарелки. – Я попрошу их эту упаковать с собой. Съем ее дома.       Ойкава надувает щеки.       – Тогда я буду то же, что и ты, – хнычет он с онемевшим языком и слезами на глазах. Рот Иваизуми дергается от мимолетной вспышки забавы.       Через несколько минут приносят еще одну тарелку. На этот раз это нарезанная кубиками свиная грудинка, обжаренная вместе со свежей лапшой, желтая паста из соевых бобов придает ей темный соус и пряный аромат. Затем ему вручают пластиковый контейнер для острой мерзости на вынос.       Их разговоры вполголоса между стуками деревянных палочек и ложками горячего бульона протекают в непринужденной манере: игривые подшучивания, колоритность зарубежных фильмов, банальность повседневной жизни. В основном простая болтовня, но далеко не пустая.       Ойкава все время пытается сдержать улыбку.       Время тает, они оба умяли почти весь ужин. Иваизуми оплачивает счет и забирает пластиковый пакет с едой на вынос. Когда они выходят на улицу, в воздухе внезапно оседает в серо-синих гематомах слой тумана, сильного из-за статического шума.       – Дождь идет, – говорит Ойкава и прислушивается к мягкому стуку капель дождя по водосточным трубам ресторана. Капельки воды скатываются к фонарям и водопадом льются с края алюминиевой крыши. Он делает шаг назад, чтобы не намокнуть.       Вдвоем они остаются в неподвижном созерцании под крышей бокового входа. Они могли бы вернуться внутрь, но там в десять раз холоднее. Тогда он окидывает взглядом Иваизуми, чьи столь же безмятежные зеленые глаза наблюдают за ливнем. Его машина припаркована в той стороне квартала, и Ойкава понимает, что им придется ждать, пока дождь не утихнет, когда видит, как Иваизуми прислонился к цементной стене со смиренным вздохом…       – Давай подождем, пока не прояснится.       Ойкава робко плетется за ним, останавливаясь у зеленого пивного ящика, полного пустых бутылок Tsingtao. Он кладет фанеру сверху, чтобы можно было сесть, существенно уменьшая свой рост. Ойкава вытягивает ноги. Рядом с ним с открытой пастью стоит одна из ветхих статуй комаину* и Иваизуми справа от него. Электрические весенние фонарики над ними мягко потрескивают ярко-красными и золотыми искрами, алые пятна ютятся в безрадостных чертах юноши, сочетая его настроение с погодой.       Есть в дожде что-то такое, что будоражит беспорядочные воспоминания Ойкавы. Ливень сейчас такой же сильный, как и когда Иваизуми вызволил его из погибели. Все это похоже на давнишнюю историю, почти, как если бы все произошло между его несбыточными мечтами и фантазиями. Не в первый раз Ойкава повторяет ту ночь в своей голове, не в первый раз он воссоздает каждый момент, когда Иваизуми утешал его, обнимал или гладил по волосам.       Каждое воспоминание о его теплых прикосновениях вызывает тропический закат на коже. Он сверхосознает свою постоянную потребность в проявлениях привязанности Иваизуми, наделяя их смыслом, пусть даже они, скорее всего, не содержат в себе ничего, кроме жалости и снисходительности.       Взор падает на мокрый асфальт, печаль и горечь окисляются с новой силой, и Ойкава оставляет все как есть, позволяя себе улыбку, позволяя плачевной погоде пропитать его сознание и кости.       – Ты выглядишь счастливым.       Ойкава смотрит вверх. Иваизуми разглядывает его не совсем подходящую погоде улыбку. Мужчина оставляет едва различимую паузу витать в воздухе, улавливая землистый запаха дождя, прежде чем заговорить вновь:       – Тебе это очень идет, – мягко говорит он.       – Вот как? – Ойкава кусает губы, чтобы сдержать польщенную улыбку. Со своего места он может различить красные прожилки света, что очерчивают челюсть Иваизуми, и его взгляд вдаль. – Да, я счастлив. Ива-чан теперь намного чаще водит меня куда-нибудь, и дома есть чем заняться, – Ойкава поднимает голову и встречает чужие глаза. – Знаю, ты устал, но спасибо, что все равно провел время со мной.       Иваизуми скрещивает руки и отводит свои глаза от карих, что под шелковыми фонариками больше похожи на выжженную охру.       – Не нужно делать это каждый раз.       Ойкава наклоняет голову.       – Что делать?       – Благодарить меня.       – Ох, ладно, извини…       – И перестань извиняться.       Ойкава застывает, его губы надуваются, как у ребенка.       Он признателен за все, что в данный момент лежит у его ног: за еду, одежду, мягкую постель и за все прочие благие дары, среди которых и сам Иваизуми. Как же он может перестать благодарить его? Ойкава думает обо всех внутренних демонах, до сих пор кричащих о чужом внимании, о токкэби, танцующих вокруг и глумящихся над тем, что он того не стоит. Теперь их стало проще держать в узде, ведь он всегда может вцепиться в этот источник света, что достигает ста восьмидесяти сантиметров в высоту.       Переход от тогда к сейчас кажется таким сюрреалистичным.       Ойкава наблюдает за стекающей водой, в то время как мурашки пробегают по его позвоночнику. Он крепко обхватывает себя руками, нарушая молчание одним громким чиханием и последующим сопением.       – Ух… холодно, – ноет он, потирая нос. – Было так жарко, когда мы вышли из здания.       Что-то теплое и тяжелое падает ему на плечи, обнимая, как старого друга. Ойкава дернулся назад и почувствовал, как кожи касается знакомый материал. Это куртка Иваизуми – та, которую Ойкава выбрал в торговом центре. Он повернул голову, выражая благодарную улыбку Иваизуми, который уже вернулся на свое прежнее место и глядел вдаль, скрестив руки на груди.       – Который час? – спрашивает Иваизуми. Голос не прорывается сквозь дождь, а безукоризненно с ним сливается. Ойкава застает его рефлекторно смотрящим на свое пустое запястье. – Я подумывал о том, чтобы забежать в видеопрокат, пока тот не закрылся.       – Одиннадцать сорок, – отвечает юноша, взглянув на часы. – Наверное, он уже закрыт. Мы вообще можем поехать сразу домой. Я еще не досмотрел ту последнюю серию фильмов, что ты мне принес.       Вдалеке громко грохочет гром, и Иваизуми замечает, как Ойкава слегка вздрагивает от звука.       Ойкава – это тот, о ком Иваизуми знает так много, но в то же время так мало. Зато маленькие, незначительные вещи, которые он о нем знает, не уместятся и на целой полке. Ойкава любит все сладкое: сахарный хлеб, романтические сцены в фильмах, пастельные свитера, фруктовый Gatorade*. Он пугается грома, но не боится грозы. Ему нравится гавайская пицца. Он напевает случайные песни, которые сочиняет в уме. Он дует щеки от малейшего разочарования…       Наплыв вины струится под кожей Иваизуми, когда он понимает, что для Ойкавы все иначе. Тот ничего о нем не знает… не считая то, какой тофу он предпочитает и его раздражающую необходимость хранить дурацкое барахло своей давней, нормальной жизни, чтобы он в любой момент мог вскрыть свое прошлое и погрузиться в самые пучины депрессии.       – Эй, тебе нравится быть со мной?       Голос Ойкавы поразил его. Словно молния, тот настигнул его, и Иваизуми молчит, растеряв все слова для устного ответа. Никто из них не шевелится, пристально наблюдая за проливным дождем. Сердце Иваизуми внезапно шумно забилось. Ойкава знает, как задавать вопросы, как вспарывать сердце, пока оно не истечет кровью. Есть у него это странное мастерство.       – Потому что мне нравится быть с тобой, – продолжает тот, и Иваизуми бросает на него косые взгляды, различая безмятежное поведение и мягкую улыбку, что весьма контрастирует с угрюмой атмосферой. – Мне нравятся рестораны, в которые ты меня водишь, и то, что Ива-чан говорит мне перестать просить по три тарелки риса, потому что от этого у меня только заболит живот. Мне нравится, когда ты все равно смотришь со мной фильмы, хотя уже посмотрел многие из них. Я всегда с нетерпением жду возможности провести с тобой день или чего-то, что усадит в машину рядом с тобой.       Иваизуми нравится его компания. Отчасти прозрачная и свежая, липкая и неизменно теплая, как полуденный летний дождь. Он не уверен, к чему клонит Ойкава, и делает выдох, не подозревая о том, что задержал дыхание.       Вздохнув, Ойкава опускает голову. Он оставляет руки болтаться меж раздвинутых колен. Затем он смеется и снимает кепку, проводя рукой по волосам.       – Честно, не знаю, сколько я еще смогу прожить в твоем доме, не разрушив нашу дружбу.       Иваизуми морщится от слова «дружба», будто это и есть самая странная вещь из всего контекста предложения. Он поворачивает голову к Ойкаве, нежданное потрясение простреливает вены и выдергивает запрятанные в глубине сердца струны. Он не может прочитать другого. Ойкава – это огромный клубок душевных травм и от природы безупречных волос. Он лабиринт, сложный и запутанный, но во всех смыслах чувствительный, легко читаемый в большинстве дней.       Сегодня не один из таких дней.       Может, это была какая-то слуховая галлюцинация, несмотря на то, что последний месяц он был на удивление трезвым. Он молчаливо уставился, сморщив брови в полном замешательстве и пытаясь найти что-нибудь, да что угодно, что можно сказать. Ему удается лишь неубедительно запнуться:       – Ойкава, что ты-       – Я пытаюсь сказать, что… – оборонительно громкий голос обрывается. Он ломается на последнем слоге, противореча нескончаемой улыбке, что начинает казаться фарсом на симпатичном лице. – Тебе лучше вышвырнуть меня сейчас, пока я все не испортил.       Перед пустым сырым фасадом здания Иваизуми чувствует, как ноги подкашиваются от мокрого тротуара, чувствует одновременно миллион других вещей, чувствует, будто умирает перед дешевой лапшичной в свои двадцать шесть рядом со страдающим амнезией, который, возможно, только и хочет, что нанести последний удар.       Сильно ударяясь коленом, он опускается на землю до уровня Ойкавы.       Согнув одно колено, Иваизуми смотрит на юношу, что сейчас перед ним, смотрит на драматически киноварный свет, заливающий его полные удивления и интриги глаза. Затем он смотрит на пряди, что свободно упали на его лоб, все благодаря влажности и причесавшей их вниз бейсболке. Он не сопротивляется желанию заправить чужие волосы за ухо – привычка, что возникла столь же естественно, как солнечный свет после шторма. Губы Ойкавы приоткрываются от прикосновения, он нервно их морщит и надувает, и Иваизуми не понимает, почему он находит это привлекательным. Этого быть не должно, но все же это так.       Он приходит в себя с осознанием того, что самое сильное чувство, которое он только способен испытать, – это не злость. Оно разжигает в нем искру человечности, разжигает подпитываемую отчаянием силу притяжения и наводит на него маниакально странные чары. Его плечи распрямляются, машинально останавливая движение руки, чтобы та не двигалась туда, куда захочет, но сила природы завлекает его своими безнадежно влюбленными приказаниями, и пальцы обвивают шею юноши.       Иваизуми наклоняется, их носы соприкасаются, а после он прижимается своими губами к губам Ойкавы.       Это его безмолвный ответ на все сомнения Ойкавы, и он вдыхает трепетный вздох, что вырвался из чужого рта, улавливая нежность губ юноши. Почти как первый поцелуй: сладкий и легкий, лишенный какой-либо дикости, специально взывающий к некой чувствительности. Все не так уж и потрясающе, хоть Иваизуми считает, что, наверное, так и должно быть. Время для них не останавливается. А дождь для них не прекращается. По его мнению, это должно было случиться в самый разгар смертельно опасной ситуации, когда сердце бешено стучит, дыхание рваное, а полные адреналина глаза уставились друг на друга.       Вместо этого все случается перед старым китайским рестораном, под наэлектризованными душами красно-золотых фонарей и небом, пронизанным преследующим черным, и вся сцена подсвечивается густым туманом томных рубинов.       Легкие Иваизуми сжимаются, грудь втягивается, словно сердце желает лишь сбежать из его тела, пальцы проводят по темно-коричневым локонам, ласково, медленно, как будто Ойкава сделан из стекла, что может разбиться от одного его прикосновения. Он наклоняет голову и нежно посасывает нижнюю губу юноши. Но не позволяет мягкому напору зайти дальше, неохотно отрываясь.       Ойкава выглядит так, будто потерял дар речи, закрываясь, словно пляжный домик зимой, его глаза такие большие, какие Иваизуми еще никогда видел.       – Ч-ч-что… Что это было… Что…? – Ойкава в панике заикается, бешено мигая глазами. У него закончились защитные механизмы, чтобы отреагировать на это должным образом, его лицо пылает цветущими пионами, что соперничают со всеми освещающими их фонарями вокруг.       Улица остается неестественно застывшей, в то время как вблизи продолжает каскадом лить дождь.       – Хочу сказать, что ты можешь оставаться столько, сколько пожелаешь.       Горло обжигает мучительная боль, как только Иваизуми видит, что его собственное отражение расплывается в стеклянных глазах Ойкавы. Сам того не подозревая, Ойкава разразился слезами. Иваизуми лихорадочно подносит обе руки к лицу другого, ласковыми поглаживаниями вырисовывая его потрясенные очертания.       – Постой, Ойкава… Почему ты…? Я...?       Ойкава с трудом поднимает руки и вытирает слезы с глаз и щек. Он, похоже, не собирался вот так плакать. Должно быть, он ощутил такое высвобождение, что Иваизуми смог почувствовать, как водопад стресса схлынул с тела напротив. Юноша качает головой, насмехаясь над собой. Иваизуми ищет напряженность на его лице, не способный понять, счастлив ли тот или расстроен.       – Н-нет… Ты тут не при чем...! Просто... просто я не понимаю... – возражает он голосом в нос. Глаза начинает жечь из-за соли от слез, из-за того, что они слишком долго были открытыми. Он зажмурился, прежде чем снова взмахнуть ресницами, глядя на несчастного мужчину. Тогда Ойкава накрывает своей ладонью чужую, отводя руку Иваизуми. – В смысле, я ведь просто испорченный ребенок, у которого проблем больше, чем волос на голове. Я не могу... ничего тебе дать взамен. Я… я всего лишь...       Ойкава останавливается, чтобы проглотить ком в горле, робко опустив глаза на пакет с едой на вынос, который Иваизуми поставил у своих ног. Он поднимает взор на обеспокоенное лицо Иваизуми и кусает нижнюю губу. Подбородок юноши дрожит от затяжной гримасы, пока он пытается хоть что-нибудь сказать, еще одна порция слез выступила из глаз цвета корицы.       – Я всего лишь чьи-то останки.       Его слова пронзительно кричат в сознании Иваизуми, разновидность ненависти пылает в его груди, болезненно ноет внутри, как кариес в зубе. Почему он говорит так, словно он какой-то подержанный автомобиль? Все, от сердца до пяток, пульсировало от разочарования, гнева и решительной необходимости утешить разрывающуюся душу. Он отворачивается, ноздри раздуваются. Его сердце могло разбиться лишь при виде искореженного слезами и ненавистью к себе лица Ойкавы.       Ойкава не догадывается, что он непокорный и дремучий лес с пологом из хвои и дикорастущих цветов, произрастающих в подлеске. Они заново вырастают, как и все остальное в природе, как бы на них жестко не наступали или вырубали, сколько бы лесных пожаров ни вспыхнуло. Его тело не храм, как сказано в книгах. Храмы могут быть разрушены на войне, осквернены язычниками. Кирпичи не вырастают заново, как деревья.       Он юн и прекрасен, тот, кого этот жестокий мир не заслуживает.       – Я никогда о тебе так не думал, и тебе тоже не следует.       Ойкава делает вдох, как будто собирается что-то сказать, но не произносит ни слова. Иваизуми обхватывает руками чужие ладони, что сжались в кулаки.       В такие моменты Иваизуми жалеет, что у него нет таланта подбирать слова.       – Я ничего от тебя не жду, – продолжает Иваизуми, его голос приглушен и ласков, достаточно для того, чтобы связаться с ангелом. Его взгляд блуждает, встречая глаза Ойкавы в их чистейшем виде. Он проводит большим пальцем по щеке юноши. – Я только хочу, чтобы ты взял столько времени, сколько тебе потребуется для исцеления.       Иваизуми под прицелом больших карих глаз, из-за которых он не помнит, как дышать. У Ойкавы сильный разум, но хрупкое сердце, хорошо охраняемое зарослями шипов и ядовитых лоз. Никто не сможет сквозь них пробраться, если только сам Ойкава не решит срезать их всех. Поначалу мужчина не мог понять, чего же хочет Ойкава, если он сам в состоянии разрезать стену из многолетних лиан внутри своей груди, но потом Иваизуми увидел, как юноша улыбается, уставившись новорожденными алмазами из-под длинных ресниц, без слов говоря ему делать то, что он хочет.       С убежденностью мужчина возвращается, целуя улыбку, будто желает поглотить и хранить смех юноши внутри себя. Сердце тает, когда он чувствует, как те же самые губы приоткрываются, прижимаясь к нему с любовью. Они теплые, пряные и мягкие, как дождь.       Их целомудрие прелюдии испаряется в одно мгновение. Ойкава жадно тянет его на себя неуклюжими руками, наполняя чувства Иваизуми пылающим желанием. Ойкава не знает, куда деть руки, неосознанно проводя ими по твердой, как камень, груди Иваизуми, пока не обретает уверенность, обхватывая ими шею мужчины.       Ящик для пива громко лязгает о стену, когда Иваизуми толкает Ойкаву вперед, подталкивая его их соединенными ртами, пока затылок и позвоночник юноши не стукаются о бетонную стену, а между ними не остается совершенно никакого пространства. Одну руку он кладет на голову юноши, а другой немедленно обвивает его талию. Кровь бурлит внутри, как только Ойкава отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, сразу же снова прижимаясь с хриплым стоном и приоткрытым ртом, соединяясь своими губами с чужими в другом пылком обмене.       Слишком скоро, по мнению Ойкавы, Иваизуми слегка подается назад, переводя дыхание, их рваные вздохи смешиваются.       – Могу я…? – нежно спрашивает мужчина, предоставляя путь к отступлению, чтобы убедиться, что Ойкава по-прежнему не против этого нового безмолвного языка. Словно неисправная конечность робота, его рука вздрагивает, как будто он хочет прикоснуться к Ойкаве, но не посмеет продолжить без “зеленого света”.       Ойкава часто и тяжело дышит, коротко смеясь.       – Да, – любезно шепчет он в его губы и улыбается. – Да, конечно.       Иваизуми цепляется за эту уверенность и свободно ведется на еще один поцелуй.       Этот неторопливее, менее отчаянный, но все же достаточно сильный, чтобы дать понять Ойкаве, что ради него он разорвет этот город на части, а кара небесная постигнет любого, кто осмелится его забрать. Летний дождь не стихает, барабаня для них медленную песнь из капель, и их фигуры отражаются в пурпурных и красных тонах, что блуждают на мокром асфальте и тают на твердом бетоне.       Потерянный в их тепле друг друга воздух манит обратно июльскую жару.