Арно

      Когда я сказал, что скучаю по тебе, я имел ввиду, что я буквально занят этим на протяжении целого дня. Каждого дня. С утра и до самого вечера, словно это моя работа, словно у меня есть определенная квота и случится нечто ужасное, если мне не удастся ее соблюсти. Я засыпаю и просыпаюсь с мыслью, что тебя здесь больше нет.       Время идет медленно, а проходит быстро.       Я наливаю кипяток в канареечного цвета чашку и осторожно держу ее, потому что на боку уже появилась трещина — понятия не имею, откуда. Она может расколоться от кипятка, но я не могу отказать себе в садистском удовольствии вспоминать, как ее касались твои губы и пальцы. Ты все время говорил, что ненавидишь ее, что ее давно пора было выкинуть, но каждое утро снимал с полки именно ее, игнорируя десяток других: новых, тщательно отобранных тобой же невзрачных чашек. Эту канареечную тоже купил ты: так ни разу и не сказал, где ее взял — просто принес и поставил на полку, мол, теперь эта нелепость будет жить с нами. Странно, что забыл про нее, когда приходил забрать свои вещи.       Я так сильно скучаю по тебе, что мне иногда тяжело дышать. Как тогда, когда ты сжимал пальцами мое горло: всегда был намного сильнее. Однажды мог ненароком убить. Мне приходится открывать окна, считать выдохи, считать секунды до вдоха — даже купил себе кислородный баллон (так и не разобрался, как им пользоваться) и бросил его в прихожей среди такого же «по глупости купленного». Скоро там невозможно будет пройти, и мне придется-таки устроить ежегодную генеральную уборку, как всегда, под конец весны.       В телевизоре мелькает транслируемый по федеральному каналу фильм (у меня их осталось всего три: остальные отключили за неуплату), и я скучаю по тому, как сидя на этом диване, ты закидывал на меня свои тяжелые ноги, откидывался на подлокотник и отказывался отдавать мне пульт. «У тебя напрочь отсутствует вкус», — говорил ты с таким важным видом, словно у тебя самого он был. Я смотрю на женщину с бокалом вина и скучаю по тому, как в четыре часа утра ты пьяный рассказывал мне о философии жизни — прочитал забытую кем-то в части книгу, чтобы не заснуть во время дежурства. Странный выбор. Но ты всегда любил читать, и тебя мало волновало, что именно.       Я читаю книгу, купленную в последний момент на кассе в продуктовом магазине, и мне хочется ее тебе порекомендовать или даже отдать собственный экземпляр с подчеркнутыми карандашом строчками и восклицательными знаками на полях, чтобы ты понял, в какие моменты, на каких сочетаниях слов я о тебе думал. Два года назад ты бы ее прочитал только лишь для того, чтобы потом подробно объяснять мне, что я был неправ в выборе этого чтива. «Читать нужно то, что развивает мозг, а не захламляет его», — голосом, словно прожаренную карамель тянущим слова.       Самое сложное для меня — перестать верить в лучшее. Первые несколько месяцев после того, как ты в последний раз закрыл за собой дверь, я еще мог обманывать себя утешениями, что скоро все наладится. Звон, с которым ты уронил на комод ключи, был куда оскорбительнее пощечины, и все-таки я был уверен, что ты вернешься. Вера в любовь чем-то напоминает веру в Бога: ты можешь верить, но никогда не получишь ответ. Ты верил в Бога, а я верил в любовь. Мы оба ошиблись, и в то время, как я преумножаю свои шансы подхватить ВИЧ (я проверяюсь, честно — не хочу заразить других), твою кожу изнутри проедают черви. Они копошатся там, где раньше трепыхались бабочки от моих поцелуев. Или чьих-то чужих: я не знаю, успел ли ты кого-то найти.       А я все пытаюсь. Оправдывая себя тем, что мне пора двигаться дальше, ищу, но позорно сбегаю после первого секса. Никогда раньше у меня еще не было настолько строгих критериев отбора. Мне так повезло, что у тебя была самая обычная внешность — я бы сошел с ума, если бы пришлось искать веснушчатого, бородатого, с гетерохромией, а русым и сероглазым был каждый второй. Я стараюсь не смотреть в их глаза, потому что мне нравится делать вид, что я по-прежнему нахожусь в твоих объятиях. Я прошу их обнять меня со спины, положить правую руку на мое левое плечо, погладить ключицу, и я наклоняю голову вниз, чтобы поцеловать их запястье. Я закрываю глаза, и их левая рука, сжимающая меня поперек живота, поднимается при каждом моем участившемся вздохе.       Мне зачем-то отдали твою форму (почему ты не исправил свой экстренный контакт?), но я никому из них никогда не позволю ее надеть. Ее выстирали, но мне по-прежнему кажется, что переплетения ниток впитали твой запах, и я храню ее в специальном чехле на антресоли рядом с нераспакованными рулонами обоев, которые мы выбирали, когда делали ремонт в этой квартире: чуть не подрались прямо в магазине, потому что я не хотел жить «как в больнице», а ты обещал сойти с ума, если на стенах дома будут узоры. Пошли на компромисс: узоры настолько мелкие, что ты со своим зрением в «минус полтора» не мог их разглядеть. Пока не додумались до этого, пять раз чуть не расстались. Это было так давно, что в этой квартире скоро снова пора делать ремонт, и мне кажется, в этот раз я попросту закрашу все стены белой или бледно-зеленой краской. Если бы я так много с тобой не спорил, ты бы остался? Нет, думаю, нет. Все было куда проще: ты меня разлюбил. Но никто об этом уже никогда не узнает. Все будут думать, что мой мужчина погиб на задании — все буду меня жалеть.       Ты бы даже не удивился, узнав, перед сколькими после тебя я встал на колени. До сих пор не знаю, поверил ли в то, что тебе — только тебе — я не изменял. Ни разу за все десять лет (могло было бы быть двенадцать). Тебе пришлось смириться с количеством моих бывших на втором или третьем году нашей совместной жизни, после того как меня в очередной раз кто-то узнал на улице, и ты не стал спрашивать, кто это, — лишь молча закатил глаза. С тех пор такое случалось еще несколько раз, и мне отчего-то кажется, что ты верил, что я все еще с ними сплю: не может у так много лет моногамного человека быть такое количество бывших. Мы больше не обсуждали это: я не хотел в это лезть.       Мне порой кажется, что, забывшись, я называю их твоим именем. Я никогда не был особым любителем поговорить, но бывают моменты, единичные случаи, когда… вырывается. Соскальзывает с кончика языка, и остается только верить в то, что они не услышали или не обратили внимание — или что это случилось только в моей голове. Так часто повторяю про себя твое имя, что это сочетание звуков давно должно было потерять для меня всякий смысл, но меня по-прежнему каждый раз пробирает дрожь. Волосы на руках встают дыбом, по шее бегут мурашки: прямо как тогда, когда ты шепотом произносил мне что-нибудь на ухо.       Я так скучаю по тебе. Так усердно, что уже давно перевыполнил всякие нормы.       После твоих похорон жить оказалось проще. Мне больше не надо волноваться о том, где ты и когда вернешься домой. Мне не нужно больше включать звук на телефоне перед сном на случай, если ты решишь позвонить — старая привычка. Столько твоих лекций выслушал, когда ты не мог до меня дозвониться, что каждый раз, ложась вечером в кровать, специально проверял, что не забыл включить звук. До сих пор проверяю. Мне больше не приходится волноваться о том, что я поздно возвращаюсь домой и что ты будешь переживать, все ли со мной в порядке. Я вообще не в порядке, нет.       Прошло уже столько времени, а ты до сих пор занимаешь слишком много места в моей жизни. Я не могу перестать думать об этом. Я мою по утрам голову, вспоминая о том, как я мыл твою, когда после перелома запястья ты боялся намочить гипс. Я сбриваю успевшую отрасти за сутки щетину бритвой, которую ты подарил мне, после того как я несколько раз поцарапался ее предшественницей. Я пью чай из твоей кружки, ем твой любимый хлеб, потому что мне всегда было все равно, а ты покупал только этот, я мою посуду так, как меня учил это делать ты, и я, черт побери, каждый день просыпаюсь в твоей кровати. Жизнь в этой квартире сводит меня с ума, но я так сильно боюсь переехать.       Научно доказано, что, чтобы приобрести или избавиться от привычки, человеку нужен двадцать один день. Прошло больше семисот, но ты все еще первое, о чем я думаю, когда просыпаюсь, и последнее, что приходит мне в голову, когда я засыпаю. Скажи мне, что ты за привычка, от которой невозможно избавиться?       Мне говорили, что смерть любимого человека переживают два года. Честно говоря, я вообще не понимаю, что значит это ироничное «пережить». Физически я пережил тебя, потому что я жив, а ты нет. Потому что мое сердце по-прежнему продолжает биться. Пережить — преодолеть? Нет. Сомневаюсь, что я в принципе когда-то смогу с этим смириться.       Если бы я не вышел на пенсию в сорок пять, мы были бы вместе на задании, на котором тебя убили?