Арно

      У нас с тобой все снова не слава богу. Очередные четыре часа ссор на ровном месте — я знаю это, потому что напоминание проверить счетчики, которое я поставил на 12:30 и постоянно «переносил», уже приходило семь раз. Если все продолжится в том же духе, в лучшем случае мы с тобой останемся без горячей воды в следующем месяце. В худшем — я останусь без тебя. На неопределенный срок.       Я смотрю, как ты продеваешь руки в рукава теплой флисовой кофты и застегиваешь молнию на груди, и не понимаю, что ты делаешь и что должен делать я. Ты уходишь, Арно? Ты хочешь пойти проветриться или ты бросаешь меня одного разбираться с треклятыми счетчиками и управляющей компанией, третью неделю не способной починить чертовы трубы на кухне? Что ты делаешь, Арно? Что? Ты? Делаешь? Я потеряно вожу по тебе взглядом, впервые за несколько лет не понимая, что ты от меня хочешь, и до мурашек по коже боюсь, что правильный ответ — «ничего». Ты не смотришь на меня, и я не узнаю ни один из твоих невербальных сигналов, а потому лишь молча провожаю тебя взглядом до двери.       До последнего верю, что ты не уйдешь.       Ты уходишь.       Ты не хлопаешь за собой дверью, но звук закрывающегося замка все равно отдает вибрацией у меня под кожей — я все так же стою посреди комнаты, неловко теребя в руках уже высохшую синюю тряпку (я хотел протереть пыль перед тем, как мы сцепились из-за сущего пустяка). Я неуверенно перевожу взгляд с собственных пальцев на статичную деревянную дверь, и обратно, и снова на дверь, и снова на пальцы, не понимая, что только что произошло. Я словно сбился с пути и зашел в тупик, и мне бы вернуться обратно на правильную дорогу, но мы ведь далеко не в компьютерной игре с продуманными второстепенными квестами: ты ушел, и я не имею ни малейшего представления, что должен сделать, чтобы ты вернулся обратно.       Я не хотел с тобой ссориться. Я не собирался тебе хамить и вести себя так, словно мне нет дела до твоего мнения, но позволил себе это, потому что верил, что мы перешли ту границу, когда «расстаемся» по каждому поводу. Я верил, что наши отношения выше этого и небольшое недопонимание не сможет им навредить. Давно так сильно не ошибался. Ты был из тех людей, кто на раз-два повышал голос: матерился на подчиненных так, что уши закладывало, и я давно перестал удивляться тому, что на службе ты орешь на меня с тем же энтузиазмом, с каким вечером прижимаешь дома к стене, шепча на ухо, как сильно ты меня любишь. Перестать обращать внимание на твой тон — было большей ошибкой, чем мне было позволено, и я все продолжаю стоять и, как пес, преданно глядеть на дверь и верить, что ты вернешься.       Прошло больше семи часов с нашего последнего поцелуя, но я до сих пор чувствую прикосновение твоих губ к своим, и, чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне страшно, что больше ты не придешь. И я не увижу твой задумчивый взгляд и высунутый от усердия кончик языка, пока ты готовишь для меня очередной кулинарный шедевр, и взъерошенные моими шаловливыми пальцами светлые волосы, и мои самые любимые руки, и твои восхитительные пальцы, и я не услышу, как ты вновь и вновь раскаиваешься о какой-то глупости. Я боюсь, что больше ты не придешь, и мне немного трудно дышать, потому что я не знаю, что мне делать. Мне страшно выпить стакан воды, потому что, кажется, даже этот незначительный жест сотрет с меня твое последнее прикосновение.       Я набираю тебе раньше, чем успеваю осознать, что именно я делаю — времени, чтобы найти твой номер, мне нужно даже меньше, чтобы сделать полноценный вдох: он первый. Всегда первый. Ты отвечаешь после второго звонка, будто держал в руках телефон, но ты молчишь — и я молчу. Тупая боль в груди стыдит за мою безнадежную наивность.       — Что дальше, капитан? — тихо, но твердо.       — Ты выдержал без меня двадцать минут.       — Я не выдержал. — Мне потребовалось двадцать минут, чтобы понять, что единственное, что я должен сделать в этой жизни, это услышать твой голос и снова сказать, как сильно я люблю тебя. — Ты вернешься?       Ты не отвечаешь. Ты молчишь, а мне нечего добавить, ведь решение здесь принимаю не я. Всю мою жизнь решит короткое «да» или бесконечно долгое «нет», и, когда я наконец слышу твой хриплый голос, чувствую влагу, впитавшуюся в хлопок футболки на груди: не заметил ни одну из пролитых в тишине слез.       — Арно? — То ли вслух, то ли все это мой глупый внутренний голос.       В твоих излюбленных книгах всегда романтизировали родинки на теле любимого человека: разбудите меня среди ночи, и я по пальцам пересчитаю их все. Я был из немного другой компании — не мог с точностью назвать, где находятся твои. Точно знал, что есть одна на шее и две на ребрах, но справа или слева — не знал. Зато наизусть выучил все свои шрамы. Как в картотеке: время, место, орудие. И тупая боль в подкорке, словно все это случилось со мной. У тебя была дурная привычка тереть большим пальцем рубец на тыльной стороне ладони каждый раз, как что-то заставляло тебя нервничать, и я едва сдерживаю смешок, осознавая, что это — именно то, чем я занимаюсь сейчас: прижимая телефон к уху плечом, до красноты расчесываю кожу на собственной левой ладони.       — Арно, ты вернешься? — вопрос рикошетом бьет прямо в мозг, отражаясь от выбеленного тобой потолка. — Ты вернешься?       Ты кладешь трубку, бросив то самое короткое «да», и воздух в комнате превращается в орудие пытки. Меня пробирает озноб.       У нас с тобой впереди еще не один десяток ссор. И эта — точно не наша последняя.