Ранним утром на крыльце

      Подросток вновь не спал всю ночь. Для него это привычное времяпрепровождение: залез в кровать часов в десять вечера, так и не вылезал из нее, изредка приподнимаясь за стаканом воды с тумбочки. В каникулы это частое явление, он засиживается за книгами, может часами слушать любимые треки или фильмы. Сегодня же он переписывался с кем-то, активно обсуждая насущные вопросы, как говорится в народе: «обо всем и ни о чем». — Ну, все, дружище, у меня уже веки магнитятся. Я на боковую

— Слабак))

— Давай, ночи

— И тебе. Не сдохни от недосыпа 💕 Ди усмехнулся: он держит свое здоровье в узде, контролирует суточную норму всего, что необходимо его биологической оболочке. Блондину нравится управлять своей жизнью и быть лучшим во всем, как и его отец. Он толком не помнит, когда в его мозгу щелкнуло, что именно Глэм — пример для подражания. Не помнит и того, как захотел стать лучше. Как бы сильно он не желал отречься от этой цели, что-то внутри него прожигало разум, своим: «ты просто оправдываешь свои слабости». Отпустить все, означало проиграть. И Ди хотел в это верить, хотя и понимал, что он раз за разом, терпит поражение от себя самого. Этим вечером отец оскорбил его, может, расскажи он кому-нибудь об этом, то его посчитали бы неженкой: «Ну настроения у человека не было. Он же извинился». Да и собеседник ничуть не был раздосадован тем, что его оппонент не имеет навыков игре на гитаре: «Это дело времени, не таланта, расслабься».       Нет, не то, чтобы у Ди в планах было стать музыкантом, но это был удар ниже пояса по его, и так не самой здоровой, самооценке. Он желает казаться уверенным, независимым, лучшим, но он остается подростком, со своими комплексами, мыслями и страхами. «Притворяйся уверенным пока не станешь уверенным», — прочел парень в какой-то из тех книг по саморазвитию, но с ним, кажется, такое не сработало. Как бы сильно ему самому не хотелось признавать, но он не мог быть лучше того, с кем себя сравнивал, как минимум, потому что у Ди еще нет всех возможностей взрослого человека. «А еще таланта, слуха и вообще», — ворчал про себя подросток, но остановить его самобичевание сумел луч восходящего солнца, который нечаянно попал в комнату из-за плохо зашторенных окон. Инстинктивно сощурившись, он прикрыл ладонью поток света и заинтересованно глянул на источник: «Уже рассвет».       Отбросив теплое одеяло, он слез с кровати. Пол под бледной ступней громко скрипнул, парень инстинктивно обернулся на дверь, словно боясь, что разбудил кого-то. В груди вдруг кольнуло от предвкушения, сердце, казалось, забилось где-то в глотке, а конечности обдало холодом. Переведя дух, блондин на ватных ногах подошёл к окну. Подрагивающими пальцами коснулся пыльных алюминиевых ламелей*, приятная тяжесть растеклась по легким, а в носу закололо, словно тело насытилось свежим горным воздухом. Просунув указательный и средний пальцы в отверстие меж ламелями, он аккуратно развел их в стороны, и Ди тут же ослепило яркими лучами летнего солнца. Он как-то случайно и криво улыбнулся такой неожиданности. Когда же он сумел разомкнуть веки, увидел родную улицу.       Безлюдный переулок, высокие частые деревья, чья крона до самых макушек была словно отлита чистым золотом, ветер ласково щекотал их листву, позволяя ей наслаждаться солнечными ваннами со всех сторон. Внезапно сквозь лепет листьев Ди расслышал разноголосое пение птиц, которое изредка прерывалось чьим-то хриплым пищанием. Голубые глаза метнулись. Подросток стал рассматривать ближайшие ветки и когда заприметил упитанную птаху, в голове вспыхнуло: «Серый сорокопут». Да, может, идеальный слух и не передался Ди от отца, но вот потрясающая память и быстрый анализ информации развивались в нем с самого младенчества и блондин считал, что это намного полезнее. Этим металлист и мечтал покорить отца: стать гениальным ученым или, может, даже нобелевским лауреатом, что-то ведь должно было впечатлить Глэма. И подросток не сходил с этого пути, все учился, попутно зарабатывая на ленивых детях в школе. В этой череде обыденных дней, хмурых понедельников и видеоигр, подросток даже забыл в каком живописном мире он существует, как много красок может показать одно лишь утро. Каждый день: будильник-колкость-учебники-дорога-учебники-будильник, как белка в колесе, а ведь эти годы уже нельзя будет вернуть и Ди не хотел думать о том, как сильно будет сожалеть о потраченной молодости. Что сидел взаперти, что грубил родным и не заводил приятелей. Будучи взрослым мужчиной он обязательно осознает это и содрогнется в порыве истерики, но это будет потом.       — Еще есть время, — пролепетал тот и, окутанный трепетом и радостью, тут же накинул на себя рубашку, первые попавшиеся под руку брюки и вылетел из комнаты. Шустро спустившись по скрипучей лестнице, лишь на секунду задержался в прихожей, обуваясь.       Ди отпирает входную дверь и его бледное веснушчатое лицо искривляется от обилия солнечного света и ветра, бьющего по ушам и путающегося в его кудрях, цвета зрелой пшеницы. Он вдыхает холодный воздух июньского утра и на выдохе с непривычки кратко смеется. На лице буквально расцветает улыбка, веснушки кажутся ярче, а глаза наполняются жизненным блеском. Подросток твердо ступает за порог, но внезапно останавливается на крыльце, перенося центр тяжести вперед, но не решаясь встать обеими ступнями на холодный камень. Он всматривается в свои потрёпанные кеды, затем исподлобья смотрит на территорию, где столько простора, что дворовый пес уже уссался бы от счастья. Парень оглядывается, а затем улыбается, зажмурившись: «Я точно пожалею. Вопрос лишь в том о чём именно». Ди цокает, немедля ступает на ступень второй ногой и срывается.       Бежит, куда-то в густую высокую траву, пугая бабочек и божьих коровок, сметая расцветшие одуванчики и их семена. Сжимая руки в кулак, ритмично жестикулируя ими, он оббегает территорию, едва ли открывая глаза, боясь даже думать о том, что он позволяет себе. Его щуплые ноги уверенно отталкиваются от земли, развивая скорость, плохо затянутая резинка слетает с густых волос и позволяет им распушиться в потоке воздуха. Подросток просто бегает несколько минут, на лице все еще широченная улыбка, но все еще неловкая, словно он делает что-то ужасное, за что ему точно будет стыдно. Но впервые за последнее время ему кажется, что он выбрался из коробки собственного мира.       И тот бегает, раз через раз подпрыгивая, норовясь улететь куда-то ввысь. Но чувствует сухость во рту, колющее давление в глотке и бешеное сердцебиение, не позволяющее сделать ни одного глубокого вдоха. После очередного прыжка Ди падает в траву, будто ребенок в мамины объятия, а потом резво перекатывается на спину. Он открывает глаза, видит просторное голубое небо усеянное белыми, как парное молоко, облаками, пролетающими птицами и солнцем, которое все еще неспешно отдалялись от небосклона. Вокруг лишь звуки природы, никаких машин или людей, только щебечущие птицы, создающие брачные узы, жужжащие над цветками пчелы и его хрип. Ди уже физически больно улыбаться, щеки начали болеть, а отдышаться все еще нужно и он не может сомкнуть губ. И он дышит. Дышит полной грудью. Вдыхает чистый воздух, чувствует, как все его тело пробирает дрожь, а конечности перестают беспрекословно слушаться, будто после алкогольной попойки.       «Это все с непривычки», — думается подростку, когда он замечает, как две птицы пролетают прямо над ним. Одна крупная, вторая поменьше, но, кажется, они не дерутся за территорию или пропитание. Их полет схож с бальным танцем. Одна уступает второй, а после та отлетает для первой, словно они кружатся в счастливом порыве, понимая друг друга и желая разделить новый день, который они встретили вместе. Подросток не может различить ни их вида, ни пола — все еще щурится от солнца — но что-то в груди вновь приятно кольнуло. Они такого разного оперения, может, конечно, две особи одного вида и разного пола, но то, насколько они непохожи и одинаковы одновременно заставляет как-то мимолетно задуматься о вечном. А быть может это две птицы разных видов, они просто решили полетать и осмотреть все на предмет добычи вместе?       Улыбка стала более спокойной, едва заметной, сердце все продолжало отбивать басы, а Ди осознавать, как же он ошибался, считая себя взрослым, мечтая во всем превосходить окружающих и быть мудаковатым эгоистом. В жизни ведь никому нет до тебя дела, каждый думает о себе, твои успехи для остальных лишь графа в списке результатов, которая ничего не значит. В чем смысл человеческого существования вообще? «Просто жить и наслаждаться красотой мира?» — молча усмехнулся подросток, провожая взглядом птиц, скрывшихся за макушками деревьев.       Парню захотелось поделиться переполняющим его счастьем и безмятежностью со всеми: Хэви, Мамой, Папой. Они были самыми близкими, теми, кому изредка не было все равно на тебя и твои чувства. Да, они были не лучшей семьей, но для них ты значил многое, ведь они любили тебя даже когда ты, будучи младенцем, плакал и кричал каждую ночь, превращал кухню и детскую в руины, по-доброму ругался на их мягкосердечность и любил в ответ, так же сильно, но молча. Может, никто из них и не умел говорить о любви, но каждый точно знал, что любит и выражал привязанность по-своему.       Ди приподнялся на локтях, зачесал назад кудрявые пряди и взглянул на ноги. Трясутся. Подросток хмыкнул, улыбнувшись, столько дней без значимых физических нагрузок и тут на тебе, минут пять кардио упражнений. Он попробовал встать, но, очевидно, усталость и дряблость мышц не позволила сделать этого. Под птичьи серенады Ди таки поднялся и добрался до крыльца, устало плюхнувшись на ступеньках. Солнце светило все дальше от небосвода, а остальная природа стремительно очухивается от затяжного сна. Блондин не спеша ощупывал свои волосы, рукой вычесывая из них редкие травинки: «Ничего страшного, все равно их сегодня мыть». Пальцы извлекали из прядей растительность, совсем позабыв об остальном мире.       — Свободно? — послышался знакомый голос из-за спины, Ди неверяще обернулся. На пороге стоял Глэм будучи в полудрёме: домашняя рубашка, растрепанные волосы, собранные в хвост хлипкой резинкой, и очки на макушке. Очевидно, тот совсем недавно проснулся, быть может от скрипа лестниц, хотя, кто его знает. Проследить распорядок дня отца было весьма проблематично. Младший обычно не решался проверять кабинет или спальню, бывает, у мамы поинтересуется, но каждый день такие вопросы — перебор.       Ди отодвинулся и глянул на освободившееся пространство, затем возвращая взор на отца, чьи губы дрогнули в натянутой улыбке, а затем послышалось мелодичное: «Благодарю». — Давно ты проснулся? — в лоб интересуется Ди, чувствуя некоторое смущение из-за своего недавнего поведения. Ему и так самому за себя стыдно, если выяснится, что и его «идол» видел это шоу, то он умрет от стыда на месте. Его отец тем временем приземляется рядом, привычно смотря в никуда. — Минут десять назад, — все еще дежурно улыбаясь, ответил Глэм, а затем моргнул и взглянул на место, где секунду назад, как умалишенный бегал его сын. — Но видел я достаточно.       С минуту Ди молчал, уставившись на отца своими огромными глазищами, пока тот все так же добродушно улыбался. Все, что он смог из себя выдавить, это глупое: «Какой позор», — говоря уже в колени, подтянутые к груди. Со стороны Глэма не было слышно слов утешения, он лишь положил свою большую теплую ладонь, на плечи, за которыми скрывалось раскрасневшееся лицо младшего из блондинов. Да, вот уж не думал подросток, что краснеть — это так унизительно и неприятно.       — Ди, все в порядке, я рад, что ты все еще ребенок, — озвучил металлист, одобрительно качнув головой. Его рука плавно скользнула вниз до поясницы, а затем плавно вверх и снова, и снова, старший пытался приободрить сына. Поглаживания по спине вызывают приятные детские воспоминания и возвращение к состоянию, когда человек ощущал себя в безопасности, так считал металлист. Он помнил маленького, смешного Ди, который любил, когда ему уделяли внимание, дарили тактильную связь и укачивали на руках. Порой Глэм отчаянно желал отмотать назад все, чтобы понять, где он сделал что-то не так. — Ты давно не улыбался без оскала.       Ди глубоко вздохнул. Его распирало от обиды еще за вчерашнюю выходку отца, а теперь он опять не доволен его поведением и мимикой. Подросток молчит, но чувствует напряжение, которое старший, кажется, передает ему используя свою ладонь. Парнишка уже хочет отстраниться от колен и молча уйти, но не успевает.       — Я пытаюсь быть хорошим отцом, но мне кажется, я все время недостаточно хорош для тебя, — в голосе больше не слышно улыбки, даже натянутой, лишь сожаление и горькое послевкусие упущенной возможности, знакомой Ди не понаслышке. Глэм, кажется, наконец, сумел достать что-то из глубин своей души, надеясь получить отдачу. Раз уж им пришлось столкнуться в ситуации, где у обоих нет причин для вранья, то стоит воспользоваться этим и раскрыть карты. Мужчина лишь надеялся, что не пожалеет об этих откровениях после. — Мне сложно говорить о своем детстве, знаешь. Но, думаю, тебе оно объяснило бы многое. Я ведь знаю тебя всю твою жизнь, а ты в курсе лишь небольшого клочка из моей истории.       Глэм прервался на секунду, пытаясь найти подходящие слова, чтобы объяснить его мысли сыну. — Мы смотрим на взрослых так, словно они пусты и их жизнь началась с твоего сознательного возраста, забывая, об их чувствах. Не понимаем порой их поведения, фраз и отношения, ведь совсем не знаем их. Я не виню тебя, Ди. Знал бы ты, что пришлось вытворить мне в твоем возрасте. Юношеский максимализм, — Блондин совсем поник, говорить ему стало заметно сложнее. — Я рос не в самой благополучной семье и мне… постоянно приходилось доказывать отцу, что я стою чего-то, что я достоин его внимания и любви.       Металлист останавливается. Ком в горле не позволяет продолжить рассказ. Он надеялся, что эти раны уже зажили, что после того, как причина его надломленной психики слегла в могилу он сможет рассказать обо всем. Он ошибся, дико просчитался. Не стоило и пытаться начинать все это, как он теперь попросит сына не поднимать эту тему. Тот и так его не жалует, за всю хладнокровность и безразличие, теперь еще и недосказанность ребром встанет.       «Я лишь не хочу мешаться в твоей жизни» — вертится на языке, но так и не произносится вслух. Глэм не хочет, чтобы его сын боялся держать в доме безделушки, чтобы он боялся и ненавидел родной дом, чтобы сбегал по ночам, только бы попробовать жизнь на вкус. Не хочет, чтобы его сын вырос с такой же большой трещиной в сердце, не хочет, чтобы Ди пытался заполнить её спиртным или табачным, девушками с трассы или наркотиками. Глэм бы отдал сыну сердце, если бы это только понадобилось, но он не умеет показывать эту любовь, не умеет проявлять чувства. А ведь он готов отдать все ради своей семьи, но произнести это вслух так тяжело и так глупо.       «Мне не все равно на тебя. Но я не хочу питать тебя ложными надеждами и не могу говорить правду мягче, меня не научили этому. Вся моя жизнь череда битв от которых зависела моя жизнь, я хотел бы подарить тебе всю нежность, но я не знаю как, я не умею. Теперь, когда ты стал таким взрослым это в миллион раз сложнее», — мысли заставляют съежиться, надеясь, что его поймут и Ди бы точно его понял, если бы только мог услышать.       — Ты знаешь, мне от тебя тоже порой только одобрение и нужно было, — чувствуя, что пауза затянулась и рассказ отец не продолжает, вполголоса произносит подросток, сжимая в кулаках ткань брюк. Старший вздрагивает от неожиданности реплики, а затем, когда до него доходит смысл, его сердце словно бьется во второй раз.       Он не смог ему дать даже того, о чем сам мечтал, о недостатке чего знал, как никто другой. Сколько книг и курсов он посетил, готовясь стать отцом, готовясь сделать своего первенца самым счастливым на свете ребенком. Хороший ли он вообще родитель, если тот, кого он любил всей душой, из кожи вон лезет, чтобы только услышать от него ласковые слова? Глэма одолевает дрожь и отчаяние. На небе стало заметно больше туч, горящее солнце вот－вот зайдет за большое плотное облако, создавая еще более гнетущую атмосферу.       — На словах все проще, － на одном дыхании, наконец, произносит металлист, поднимая глаза в небо, всматриваясь в темнеющий небосклон. Он нервничает, это слышно. — Я ожидал, что со временем это придет, как и всем другим родителям, которые были в восторге от странных каракуль их детей, их пластилиновых фигурок и песочных куличиков. Но мне все еще сложно одобрять кого-то, кажется, что я обманываю его, ведь знаю, что можно сделать лучше. Это сложно объяснить. Ты, когда-нибудь высказывал положительное мнение о действиях Хэви?       Ди все еще не отрывает лица от колен и ему вдруг приходит озарение. Действительно, он ни разу не хвалил младшего брата, может, он и был доволен действиями, но это всегда было что-то вроде: «Ну, ты даешь», «Ты же знал, что это можно было заебашить нормальнее?», «Мгм, круто». Не мог, потому что гордость не позволяла или потому что сам никогда не понимал, как приятно получать похвалу от близкого, а может все же не знал, как именно нужно дарить её? Его отец тоже не знал.       Что же такого отец мог натворить будучи подростком, что вся его семья отреклась от него, даже будучи не самой примерной? Ведь ни тёти, ни бабушки с его стороны никогда на приезжало погостить или наведать родню. Его выгнали или, может, его родители погибли? «Я ведь вообще о его прошлом ни черта не знаю» — Ди размышлял над словами старшего, с каждой секундой понимая свою неправоту больше и больше. Его отец однозначно пережил какой-то пиздец, здоровые люди так себя не ведут и не улыбаются. Мужчина чувствует, как чужие плечи напряглись, внезапно, тот поднимает голову и Глэм может лицезреть молодое веснушчатое личико, раскрасневшееся и опухшее, возможно, это еще ночной отек не спал. — Ди?       На плечи металлистов падают первые дождевые капли, погода совсем испортилась, небо полностью затянулось темными тучами. Во дворе стало прохладно, а все вокруг было в ожидании живительной воды с небес: шумело и расправлялось от потоков ветра, надеясь получить как можно больше. Кучерявые облака наползают друг на друга, не оставляя ни единого солнечного пятнышка на траве, всё темнеют и сгущаются дальше. Старший опасается, что начнется, гроза.       Пока отцовская рука все еще покоится на сутулой спине, парень пододвигается ближе, секунду колеблется, а затем внезапно обхватывает торс и жмется ближе, обнимая. Глэма буквально парализовало от такой неожиданности. Он был готов ко всему: молчаливому уходу, едкому комментарию, но не принятию. «Ты ведь не знаешь и половины, но тебе даже этого не понадобилось. Может, еще есть время все наладить», — думает про себя металлист, тело содрогается от такого четкого источника тепла, щуплых ручонок за спиной и полной идиллии. У младшего блондина глаза на мокром месте и он всеми силами вжимается в чужом плече, надеясь, что его не заставят установить зрительный контакт с этим безумием в голубой радужке. Но теперь не так страшно. Не страшно, когда знаешь, что в глубинах этих самых стеклянных глаз, под окоченевшей корочкой льда, где-то в жилках сердца, Глэм все еще так же крепко любит его, как и любил пять лет назад, десять. Ди не хочет смотреть лишь потому что вид у него сейчас жалкий, как детсадовец распустил тут нюни.       — Ди, пожалуйста, прости меня, — слышит подросток, когда руки уверенно смыкаются за его спиной, а губы шепчут куда-то в макушку, затем кратко целуя её. Это так ему несвойственно, так необычно и неловко, но Ди ценит его попытки, теперь он знает, что для отца проявление чувств является тяжким трудом. Глэм прижимает сына ближе, обнимая его сильнее, словно надеясь, что тот не услышит надрывистых вздохов из-за невовремя начавшегося плача. Себастьян никогда не умел плакать тихо, Глэм тоже не научился.       — Пап, ты тоже меня прости, — пытается сдержать кривую улыбку блондин, пока на лице редкие слезы мешаются с дождевой водой, волосы липнут к шее, а теплая грудь отца вдруг отдается вибрацией на его собственной и тот замечает, в каком бешенном ритме стучат их сердца.       Может у них и никогда не повернется язык сказать это прямо в лицо, но они знают, что любят друг друга, невообразимо сильно, несмотря на все, что происходит между ними и в каждом из них. Это намного больше, чем просто эмоциональная привязанность. Кажется, две одинокие души в это дождливое утро переплелись и теперь составляют одно целое, нераздельное. День, которого ждали так долго, даже не осознавая этого, день, когда все встало на свои места и еще с тысячу раз собьется с этого самого места, но теперь у них есть силы бороться со всеми проблемами, сопровождающими их жизненные пути. Два непризнанных гения, обиженных ребенка, чью пустоту в сердце теперь будет восполнять эта неосязаемая связь, сплетенная из платонической любви и понимания.       Парни давно уже промокли, их волосы потеряли форму, одежда прилипала к телу, а обувь насквозь залита дождевой водой, но металлисты все обнимались на крыльце и не могли отстраниться, как будто их объятия восстанавливали их после сложной битвы или диалога. Кто знает, сколько бы они еще сидели на мокрых ступеньках, если бы не Виктория, которая с утра не обнаружила их двоих в доме.       — Да вы ахуели совсем под дождем тут прохлаждаться! — все же с некоторым облегчением возмутилась Вики, мало ли, куда там её проблемное дите ушататься могло, особенно после рассказа мужа о вчерашнем конфликте. — Щас простынете, а потом спускай на ваши лекарства всю зарплату. Ага, разбежались, ну-ка живо домой! — Да, Вики, мы уже идем, — привычно отозвался Глэм, благо, макияж он с утра нанести не успел, а то пришлось бы еще полчаса тушь с щек оттирать. — Ди, ты не против, если я возьму твое кокосовое молоко? — дразнится с кухни Хэви, нарочно открывая холодильник. Подросток отрывается от мужчины и подскакивает со ступеней, влетая в дом, быстрее любых гончих. — Только попробуй, я тебе сейчас руки оторву, — смеется старший из сыновей где-то в коридоре, а затем слышится разноголосый смех и топот. Братья, кажется, устроили поединок за молоко, которым оба хотели насладиться с утра.       Глэм и Виктория переглянулись, та улыбается, устало вздыхая. Глэм поднимается с крыльца и его холодные губы кратко касаются веснушчатой щеки девушки, после чего промокшего супруга загоняют в дом добродушным шлепком по заднице. Виктория хохочет, пока провожает взглядом тучку-Глэма, с которого стеной стекает вода, оставляя дорожку от прихожей до самой ванной. За окном сверкнула первая молния, дверь запирается, рыжеволосая просит сыновей навести порядок на территории, где два блондина устроили реку Амазонку.       Это утро изменило многое в длительной перспективе, но на сегодня план не особо менялся: все спустятся завтракать, поболтают и разойдутся заниматься своими делами. Будни порой так скучны, думается Хэви, пока он не видит крепко обнимающихся брата и папу в дверном проеме кабинета.