Музыка для двоих

Тонкие пальцы быстро, но в то же время мягко перебегали со струны на струну. Изящная правая рука проводила по ним смычком, давая выход новым прекрасным звукам. Нота за нотой, такт за тактом объединялась эта длинная сложная мелодия. Казалось, в зале не дышала ни одна живая душа, слушая её, настолько она была завораживающей. Его длинные ресницы слегка дрожали, когда фраза достигала своей кульминации, будто бы Он пропускал её через себя и доводил до слушателей с благоговейным трепетом. На спокойных и выразительных мотивах его брови слегка поднимались, а губы изгибались в едва уловимой улыбке, такой же невесомой, как и его исполнение. Лёгкие и плавные покачивания, иногда затяжные, иногда порывистые — всё зависело от постоянно меняющегося характера музыки. Но не только от прекрасных чарующих звуков перехватывало дыхание. Весь Он был достоин поклонения. Посмотрев в эти глаза, можно было сказать, что в них проносилась целая гамма эмоций и переживаний за тот сокрытый в мелодии образ, которым в данный момент являлся Он сам. Скрипка из тёмного дерева контрастировала с Его светлой рубашкой и в то же время сливалась в оттенке с цветом волос, отражая приглушённый свет ламп в старинном стиле. И вот — последняя нота, постепенно растворяющая в акустике, шлейфом оставалась в головах присутствующих, и очень долго никто не прерывал тишину, будто бы надеясь услышать в ней продолжение. Наконец, Он едва заметно вздохнул, всё ещё находясь где-то в другом мире, незримом и прекрасном, и в зале раздались одинокие хлопки. Они вытащили Его из того тёплого, духовного места. К ним сразу же присоединились вторые, третьи, и уже через секунду зал наполнился оглушающими аплодисментами. Люди вставали со своих мест, высоко поднимая руки, кто-то кричал «браво!», и эта волна ещё долго не могла стихнуть. Он поклонился несколько раз подряд, в одной руке держа скрипку, другой хватая протянутые цветы, и ушёл за кулисы. Даже находясь там, Он слышал, что буря никак не успокаивалась, поэтому вернулся на поклон второй раз, тяжело дыша, но улыбаясь. Вдруг Ему в руки протянули ещё один букет, выглядящий более скромно в сравнении с другими, и тихо сказали: — Спасибо… за ваше волшебство. *** Хуа Чэн последним вышел из зала, ни живой ни мёртвый. Он долго смотрел в пустоту, прислонившись к стене, и освещал в памяти только что прошедший концерт. В его голове всё ещё было живо: вот Он поднимает скрипку, кладёт её на плечо, поправляя, проверяет натяжение волоса на смычке; вот он настраивает инструмент, чуть слышно, не торопясь, мягко подкручивая колки; слегка поворачивает свою белоснежную шею, расправляет плечи и, медленно проводя по струнам, извлекает первую ноту. Для Хуа Он являлся Богом, кумиром, на которого хотелось ровняться. Конечно, это было невозможно, ведь дотянуться до тех небес было возможным лишь в грёзах, и то доступным не всем. Ещё немного помечтав, Хуа Чэн глубоко вздохнул и прошествовал в тёмный холл. Людей практически не осталось, лишь одинокие звуки фортепиано доносились с конца коридора. Зайдя в аудиторию, парень посмотрел в окно, за которым уже давно стемнело, и, не включая свет, принялся доставать скрипку из футляра. Ему нравилось заниматься в темноте, так его ощущения становились более явными, а слух воспринимал малейшие изменения в звуке. Он прислонился спиной к подоконнику и начал тихонько подбирать по слуху мелодию, которую услышал этим вечером. После таких выступлений, честно, не знаешь, то ли стараться усерднее и достигать таких же высот, то ли закинуть всё это дело куда подальше и сменить род деятельности. Но у Хуа Чэна никогда не было сомнений в том, чем он хочет заниматься. Да, он часто предавался иллюзиям, что когда-нибудь окажется на одном уровне со своим Богом. Хоть разумом он понимал, что это лишь пустые, глупые мечты, сердце всё же надеялось, верило в то, что в будущем, непременно, так и будет. Пока он играл, в коридоре выключили свет. Значит, вышел последний студент, и остался лишь он, наедине со своими мыслями и инструментом. Хуа с лёгким сердцем исполнил свою старинную сонату, шествуя туда-сюда по классу, совершенно не заботясь о постановке или технике. Обычно этому уделялось достаточное количество внимания, ведь без этого едва ли можно было что-нибудь выучить, но когда юношу захлёстывала волна вдохновения, он буквально забывал обо всём, кроме образа и сюжета, сокрытых в музыке. Этому он, конечно, научился у него. Неосознанно, подсознательно повторял его движения, манеру игры, перенимал изображения и динамику музыки. Возможно, в этот самый момент чувствовалась необычайная близость двух людей, которые даже не были лично знакомы. Оторвав смычок от струн в последнем аккорде, Хуа Чэн ещё долго не приходил в себя. Но в реальность его быстро вернул короткий заедающий мотив, слышимый откуда-то издалека. Особенность его была в том, что он не прекращался, при этом каждый раз он звучал по-разному. То пролетала одна нота, то менялось звучание, то съезжала интонация, в общем, сколько бы попыток не было предпринято, все они разбивались. «Видимо, пассаж действительно трудный, раз приходится учить его так долго», — заключил скрипач и, бережно положив инструмент на фортепиано, двинулся в сторону, откуда доносился мотив. Что за окном, что в коридоре, была абсолютная темнота, странно, что кто-то, помимо Хуа Чэна, решил остаться и позаниматься в консерватории в такой поздний час. Подойдя к белой двери, откуда исходил звук, парень остановился, дав себе ещё несколько секунд послушать попытки сыграть пассаж идеально. Но тут они резко прервались, и человек, стоявший по ту сторону, осторожно спросил: — Там кто-то есть? Услышав этот голос, Хуа замер, не дыша. Да ведь это же был его бог! — Я уже собирался уходить, поэтому… — продолжил Се Лянь, видимо, подумавший, что его собираются выгонять. — А, нет! Постойте! — крикнул Хуа Чэн и медленно отворил дверь. — Я… Простите, просто… Мне стало интересно, кто тут играет, поэтому… Еле связывая слова в предложение, у юноши потемнело в глазах от волнения. К несчастью, увидев, кто его подслушивал, Се Лянь опустил свою скрипку и с ужасом произнёс: — Ты… То есть хочешь сказать, что… Он ещё не договорил, а у Хуа Чэна уже подкосились ноги. Его рука нащупала дверную ручку: — Я уже ухожу, уже ухожу, извините, — бормотал он под нос. Видя, что цвет лица студента стал мертвенно бледным, Се Лянь, вероятно, почувствовал себя виноватым; быстро позабыв о своём собственном волнении, он подошёл ближе и мягко произнёс: — Вам не за что извиняться, просто вы застали меня врасплох… Не подумайте ничего плохого, прошу. Хуа не понял, о чём идёт речь: — В-врасплох? Се Лянь попытался объяснить ситуацию: — Да. Я помню вас, сегодня вы подошли и сказали, что то, как я играл, было волшебно. А сейчас… это вовсе не кажется магией, скорее чем-то несуразным. Кроме выдоха, на его признание поклонник больше не смел ничего ответить, лишь молча смотрел на своего идола. Спустя несколько мгновений тишины, прозвучало ещё одно извинение: — Наверное, я сильно напугал вас, мне очень жаль. — Нет-нет, не стоит! Это ведь я помешал, поэтому… Не дав ему договорить, Се Лянь издал тихий смешок и мягко улыбнулся. В этот момент у Хуа Чэна в груди пронеслась какая-то необычная волна, захлестнув всё нутро. — Мне кажется, нам обоим следует перестать молить о прощении друг друга. — Да, вы правы, — согласился Хуа и немного успокоился. Конечно, "успокоился" в такие моменты — понятие относительное. — А что вы здесь делаете? — Я просто люблю заниматься в тишине и темноте, поэтому жду самого позднего часа. — «На самом деле мне хотелось как можно скорее взять в руки скрипку после того, как я вновь увидел вас на сцене. Как же вы были прекрасны», — закончил он про себя. Губы Се Ляня образовали "о" а затем вновь изогнулись в улыбке. — Тогда у нас есть что-то общее: мы оба любим тишину. Скрипач вёл диалог весьма отвлечённо, но Хуа заметил в его глазах нотки переживания. «Неужели он подумал, что его светлый образ разрушится в моих глазах после того, что я услышал?» Он уже хотел спросить об этом, как из-за двери послышался женский голос: — Консерватория закрывается, пожалуйста, покиньте классы. Хуа Чэн посмотрел на часы, висящие сбоку. Краем глаза он заметил, что Се Лянь несколько мгновений смотрел прямо на него, а затем быстро отвернулся и пошёл складывать инструмент в футляр. Задерживаться более было бы невежливым, хоть и очень желанным, поэтому Хуа встал и, поклонившись, сказал: — Было очень приятно встретить вас, всего доброго. Перед тем как ответить Се Лянь будто немного замешкался, но затем ответил: — Спокойной ночи. Придя домой, парень ещё долго лежал, пытаясь уснуть, вот только царство грёз при таком огромном количестве мыслей совсем не хотело принимать его душу. В конце концов он вышел на балкон. В голове крутились воспоминания о сегодняшнем насыщенном, не сказать иначе, дне, пока Хуа смотрел на небо, на котором мелькало совсем небольшое количество звёзд. Их сияние напоминало Его. Нет, хоть Хуа Чэн и слышал, каким трудом достаются кристально сыгранные на сцене ноты, это нисколько не отразилось на образе, запечатлённом сознанием. Даже напротив. Теперь, когда он узнал об этом, Се Лянь словно спустился для него с небес, став ещё на капельку ближе. Также юноше было стыдно за бывшие мысли о том, что такому богу всё достаётся легко. Постояв ещё немного и начиная постепенно замерзать, Хуа Чэн наконец вернулся в постель. Вздохнув, его губы дрогнула едва уловимая улыбка, и он прошептал: — И вам спокойной ночи. *** После той встречи Хуа Чэн и вовсе забыл о дневных занятиях, начиная играть только тогда, когда восходила первая звезда. Пока звучала его спокойная мелодия, несколькими классами далее, со страстью, раздавалась очень техничная и эмоциональная музыка. А затем они менялись местами, будто чёрное и белое постоянно перестраивали свои позиции. Иногда парень выходил на небольшой перерыв в коридор, присаживался на пол, давая себе возможность вслушиваться в каждую ноту кумира, эхом раздававшуюся по длинному полутёмному коридору. И хотя не все они были такими прекрасными, как на сцене, всё же было в них что-то такое неуловимое, от чего хотелось не отрываться от них. Заходить в кабинет, который всегда брал Се Лянь, самый дальний, студент себе не позволял. И вот в один из дней, когда Хуа Чэн уже собрался выключать свет в аудитории, раздался тихий стук. — О, вы уже уходите… — приоткрыв дверь, заключил Се Лянь. Хуа повернулся, не зная, что ответить. Ведь если его кумиру что-то от него бы понадобилось, он непременно бы остался. Поэтому после непродолжительной паузы, которая тянулась для обоих довольно долго, парень спросил: — А у вас ко мне какое-то дело? — Ну, вообще-то, мне бы хотелось услышать, как вы играете, посмотреть и… Что-то, но только не это. Хуа Чэн не дал ему закончить и только покачал головой: — Не думаю, что в моей игре вы найдёте что-то интересное. — Напротив, мне было бы очень интересно, — настаивал Се, подчеркнув слово «очень». Посмотрев ему в глаза, Хуа всё-таки сдался. Опять разложив скрипку, он подошёл, чтобы включить свет, но Се Лянь быстро остановил его, едва прикоснувшись к руке. — Не нужно, — прошептал он. Хуа Чэн быстро отвёл взгляд в сторону и набрал воздух в грудь. Либо от смущения, либо от того, что прямо в этот момент ему нужно было сыграть для Его Высочества. Или, видимо, от всего вместе. — Заранее извиняюсь за фальшь и неровный ритм, если таковые будут… — Уверен, это не так, — прозвучала фраза, присёкшая извинения и тем самым добавляя исполнителю смелости. А смелость в такие мгновения действительно была нужна, ведь не часто приходится играть перед своим идолом. Снова глубоко вздохнув, Хуа Чэн поднял инструмент и, прикоснувшись смычком, нежно извлёк первый звук. Его руки немного дрожали, что мешало сосредоточиться на музыке, а пронзительный взгляд карих глаз перед собой и вовсе заставлял сходить с ума от волнения. Сыграв первую страницу, исполнитель остановился. — Я… Наверное, не смогу показать вам этого. Се Лянь повернул голову набок. — В чём же дело? — Мне ещё никогда не приходилось вот так… — Играть в темноте перед одним человеком? — Но этот человек — вы! — Ну, я же тоже всего лишь зритель, — приподнял уголки губ Се Лянь. — Поймите, — он встал и подошёл ближе, — неважно, кто сидит в зрителях; вы должны играть только для себя. Хуа Чэн прикрыл ладонью лицо и, казалось, размышлял о чём-то. — Да, вы правы. После этого парень вновь взял скрипку в руки, решив предпринять вторую попытку. На этот раз слушатель не сел на своё место в "зрительном зале", а остался стоять рядом, неотрывно наблюдая за движениями исполнителя. Хуа Чэн, у которого никак не получалось достичь расслабления, ещё раз вспомнил строгий взгляд и совет от Се Ляня. И, как только он подумал об этом, практически перестал замечать гостя, играя свою сонату. Руки стали более пластичными, а ум спокойнее, освободившись от ненужного волнения. По мере продвижения к кульминации его разум становился всё более пустым, в то время как сердце наполнялось музыкой. Се Лянь, наоборот, нахмурился. Закончив произведение, студент поклонился и замер в таком положении, переводя дыхание и боясь поднять глаза. «Это было очень, очень плохо», — подумал он. — Это было очень и очень хорошо, — прозвучала похвала, точно отзеркалив его мысленную фразу. — Правда?.. — поднявшись, переспросил Хуа. — Стал бы я обманывать? Мне понравилось, что твоя музыка… идёт от сердца. — Как и твоя… Се Лянь невесело усмехнулся и в тот же миг принял на себя серьёзное выражение лица. — Спасибо, что показал мне. — Не за что, — кратко ответил Хуа, и его кумир вышел из аудитории, ничего больше не сказав. Неизвестно, о чём он думал в тот момент, но Хуа Чэн всё равно почувствовал себя неуютно и почему-то виноватым. *** На следующий день Хуа решил не оставаться вечером в консерватории, вместо этого играя дома. Конечно, в домашней обстановке занятия продвигались не так продуктивно, не было той атмосферы, но идти в храм музыки не хотелось. Ему казалось, что, если он пришёл бы туда, то своим присутствием помешал бы Се Ляню. Это чувство, будто он что-то сделал не так, тяготило его, но сделать с этим ничего было нельзя. И всё-таки, видимо, по привычке, во время вечерней прогулки ноги привели его к ступеням консерватории. В окне того самого класса не горел свет, однако было слышно партиту Баха с её сложными интонациями и пассажами. Хуа Чэн постоял немного, но решил, что задерживаться было бы не очень удачной идеей, и пошёл восвояси, поддавшись нехорошим мыслям.