37 километров

как только по школе проносится громкий звонок, оповещающий об окончании последнего урока, тимур тут же подрывается с места. — скажи физруку, что у меня мигрень или что к зубному надо, придумай что-нибудь короче! максим тяжело вздыхает, закатывая глаза на то, как куров выбегает из кабинета физики, почти сбивая учительницу с ног. и снова извиняться за его проебы максиму. и снова оправдывать его отсутствие на тренировке максиму. ебаный куров. ебаный дашковский. несмотря на свою скорость соника, тимур всё равно стоит ещё пять минут у раздевалок с двумя куртками в руках и нетерпеливо топчет ногой. дашковский спускается по лестнице вальяжно, неторопливо, громко смеясь над чем-то, что сказал ему хитров. тимур бы и рад огрызнуться и наехать на славу за опоздание, да только он слишком любит его искреннюю улыбку и смех, чтобы так нагло стереть их с его лица. — я смотрю ты куда-то сильно торопишься. славик улыбается, забирая у него свою руку. — соскучился по тебе. дашковский громко смеётся, когда тимур набрасывается на него со своими объятиями, прижимая к себе крепко-крепко. от славы пахнет холодом кабинета русского и сигаретами. «снова бегал курить со старшеклассниками», — думает куров. он не знает, что так сильно привлекает славика в сигаретах, но никогда не отказывается, когда он предлагает разделить одну на двоих. возможно, куров боится стать зависимым. возможно, куров уже давно стал таким. просто без сигарет. — зайдем по пути в магазин за макаронами? у меня дома сосиски лежат, приготовим поесть. тимур радостно кивает. не котлета с пюрешкой, конечно, но он любит смотреть, как слава крутится у себя на кухне, готовя им обед. такой домашний, близкий и почти родной. и какая разница, что в итоге окажется в тарелке — сосиски или котлеты, главное, что куров будет есть их не один. — ты, кстати, платишь за них. из школы они выходят под громкий смех.

*

— хочешь что-нибудь посмотреть? — спрашивает слава, закидывая пустые тарелки в раковину. «надо будет не забыть их помыть, пока мать не вернулась». — типа нетфликс и чилл? — смеётся куров. — ну типа. тимур бежит к чужому ноутбуку, быстро загружая любимый паблик с сериалами. дашковский негромко смеётся, мысленно думая о том, что тимур похож на маленького ребенка, дорвавшегося до любимой игрушки. о том, что слава и есть его любимая игрушка, он предпочитает не думать. громко падая на диван, славик утягивает за собой тимура, обнимания со спины, нежно целуя в шею. — то есть ты сразу решил перейти к «чилл», пропустив «нефтликс»? — я люблю есть десерты сразу. тимур громко смеётся, но поворачивается назад, оказывается лицом к лицу со славой, смотрит в глаза преданно-преданно, почти влюбленно. дашковский улыбается, не хищно, не как он обычно любит, а тепло и мягко, почти по-домашнему, почти с любовью. и целует он тимура абсолютно так же. без напора, без перетягивания власти и контроля, а легко и нежно, как хрупкую хрустальную фигурку, которую он боится разбить. знал бы только куров как сильно дашковский боится случайно его разбить. или, что ещё хуже, — разбить намеренно. тимур кладёт свою руку ему на шею, пока сам слава зарывается своей в чужие черные волосы. от волос курова всегда пахнет медовым шампунем, неудивительно, что весь куров такой сладкий. слава, кстати, обожает сладости. тимур придвигается ещё ближе, когда чувствует, как чужие руки опускаются ему на талию. славик почти смеётся, думая о том, что если бы куров был песиком, то сейчас бы радостно вилял хвостом. за это куров и нравится ему — такой простой, открытый, а главное понятный. славе всегда не хватает подобного в жизни — совсем чуть-чуть простых, понятных и приятных вещей, которые помогают держаться и не ломаться. сам дашковский считает, что его уже невозможно починить. такие осколки невозможно собрать обратно. прямо в тот момент, когда слава тянется к чужой ширинке, его телефон начинает пиликать кучей пришедших уведомлений. дашковский почти рычит в поцелуй, притягивая тимура ближе, стараясь игнорировать надоедающие сообщения, отрывающие его от любимой сладости. и всё же куров сам находит рукой чужой телефон, пихает его в грудь славе и наконец-то разрывает поцелуй, тяжело дыша. — вдруг что-нибудь важное. славе хочется ответить, что для него сейчас нет ничего важнее тимура. нет никого важнее. и всё же он читает сообщения. — ничего важного, просто яна жалуется на домашку по литературе. и всё же слава замечает, как меняется выражение лица тимура. дашковский втягивает его в очередной поцелуй, заправляя выбившуюся прядь за ухо, но что-то кажется неправильным, тимур будто ушёл куда-то в свои мысли и присутствует рядом лишь физически. — что не так? дашковский смотрит пронзительно, снова подключая свои следящие и суженные как у змеи зрачки — пытается понять, что происходит в голове у курова, где он успел проебаться, а главное как это побыстрее исправить. — у вас есть что-то с яной? слава непонимающе смотрит на него, пытаясь прикинуть откуда к курову вообще пришла такая идея. яна хорошая, яна замечательная, и сложись ситуация как-нибудь по-другому он бы обязательно в неё влюбился, потому что, ну, а как тут не? яна слишком идеальная, чтобы существовать, не то что представлять себя рядом с ней. и всё же — нет, мы с ней просто друзья детства, неудивительно, что мы близки. — тогда почему мы всё ещё не вместе? куров понимает, что сильно проебался ровно в тот момент, когда хватка на его талии ослабевает и ему становится непривычно холодно. — в каком смысле? тимур бы и рад закончить этот диалог, притвориться, что ничего не было и вернуться к приятным и мягким губам славы, стараясь заглушить свои мысли. но почему-то ему кажется, что если они не поговорят сейчас, то этого не случится никогда. — ну, почему мы не встречаемся официально? и вот тут дашковский понимает, что застрял в глубоком говне. у славы много загонов и проблем в жизни, в которые он бы очень сильно не хотел впутывать курова. у славы образ (не)идеального сына, который он пиздецки сильно боится разрушать. у славы в жизни есть лишь одна хорошая вещь, которую он уже чувствует, как безвозвратно теряет. — с чего бы нам встречаться? — только не пизди, что тебе парни не нравятся. — если бы мне не нравились парни я бы не сосал твой член, проблема не в этом. — а в чем тогда? дашковский не умеет доверять людям и в этом его главная проблема. мать с детства твердила ему о том, что он должен быть настоящим мужчиной, не показывать своих эмоций и не предавать близких, чтобы не стать повторением своего папаши. на протяжении ужасно долгих лет единственными близкими людьми для него были его мать и яна. лишь одна из них видела его слезы. лишь одна из них являлась изначальной причиной этих слез. дашковский просто не умеет доверять, боясь, что это приведет его к боли. люди приходят и уходят, они каждый раз забирают себе частичку тебя, оставляя на её месте зияющую дыру, которую ты отчаянно пытаешься чем-то заполнить — сериалами, алкоголем, другими людьми. дыру, которую оставил после себя отец славы, его мать всю жизнь пыталась заполнить своим сыном. получалось, откровенно, хуево. слава однажды прочитал, что большинство моральных травм происходят из детства. славику хочется сказать огромное спасибо своей матери. — твои друзья знают про меня, мои друзья знают про тебя, что тебе ещё нужно? — и что конкретно знают твои друзья? что я тебе сосу? слава не отвечает. а что он может ответить? что хитров уже заебался выслушивать о том, как тимур пиздато сыграл в последнем матче? или может о том, что коля устал пропускать славу перед собой в очереди в столовой, только чтобы дашковский успел купить сосиску в тесте для курова, пока их все не разобрали? или о том, что хитров постоянно закатывает глаза, когда слава начинает затирать ему про очередной сериал, который посоветовал ему тимур? куров хочет услышать это? что ж, очень жаль, ведь если дашковский когда-нибудь признается в этом вслух, это будет означать лишь одно. слава дашковский влюблен. а такого допускать нельзя. прежде, чем славик успевает ответить, в дверной замок вставляют ключ с обратной стороны. — блять. слава вскакивает с дивана, поднимая за собой курова, протягивая ему рюкзак и прямым текстом говоря о том, что ему сейчас же нужно валить. — привет, дорогой, я сегодня вернулась пораньше. о, ты привел гостей? славик натянуто улыбается матери, говоря, что тимур уже убегает, что буквально зашел забрать учебник. куров здоровается с женщиной и быстро выбегает из квартиры с курткой в руках, не смотря на славу. «не заслужил», — думает дашковский. — я-то думала, что пока меня нет ты водишь к себе девочек, но, видимо, зря надеялась. — смеётся его мать. — кстати, как там яна? — получила в прошлом году красный аттестат, всё ещё планирует стать врачом. — какая замечательная девочка! вот с кем тебе стоит проводить свободное время! пригласи её как-нибудь к нам на ужин, я приготовлю твою любимую пасту. слава кивает, продолжает улыбаться и быстро ретируется в свою комнату, закрывая за собой дверь. только сейчас он наконец-то глубоко вздыхает, наконец-то осознавая, что задержал дыхание несколько минут назад. дашковский знает, что круто проебался, что не выполнил указание матери и предал близкого человека, став лишь сильнее похожим на ушедшего отца. дашковский слишком сильно боится стать таким же, прекрасно зная, как сильно страдают люди из-за подобных личностей. ну уж нет, славе легче не подпускать никого близко к себе, чем знать, что рано или поздно он проебется и сделает кому-то больно. такой груз для него неподъемен. и это единственное, что знает слава. но чего дашковский сейчас не знает, так это того, что куров ему это простит. куров будет прощать ему любые проебы ещё долгие месяцы, послушно раскрывая свои объятия, становясь на колени, открывая рот и смотря преданно-преданно, почти как щенок с виляющим хвостом. слава никогда не признается в своих чувствах, а пьяный тимур каждый раз будет говорить заветное «ты мне нравишься», забирая из его рук сигарету, затягиваясь, поддаваясь своей зависимости. однажды их станет две. у славы и тимура ещё долгие месяцы сложных и совершенно ненормальных отношений, где дашковский приучит себя не спускать свою маску в его присутствии, а куров будет притворяться, что не знает, что скрывается за ней. но это будет потом. а пока что слава достаёт из рюкзака учебник литературы и пытается понять на какое же произведение жаловалась ему яна. однажды всё будет хорошо. слава хочет верить в это.