Удовольствие без раскаяния

Он обнимал меня и качал, как маленькую. Словно фарфоровую куклу, которая разбилась. Но ведь он даже не понимал, что обратно её уже не склеить. Следы никуда не спрячешь. Все увидят, что она разбита. Я открыла глаза. Снова белый потолок моей комнаты. Это не был сон. Это реальность. Самая настоящая. Я провела языком по своим засохшим губам, сильно прикусив их. Но ничего не почувствовала. Никаких ощущений. Абсолютно ничего. Он успокаивал меня, хотя ему было также плохо. Может даже хуже. Ведь именно ему пришлось ехать на опознание тел, сгоревших в машине. Именно ему пришлось отвечать на звонок от полиции. Самый большой груз упал на плечи брата. А он сидел и успокаивал меня. Меня, из-за которой и произошла эта авария. Меня, которая заставила отца возвращаться обратно в центр, чтобы меня забрать. Я не заслужила такой жалости и сострадания. Я ничего из этого не заслужила. Перед собой я снова увидела таблетки и воду. Снова успокоительные. Третий день подряд. Но они не помогали. Разве никто не замечал, что от них легче не становится? Таблетки не помогали мне спать. Не помогали переставать плакать. И не помогали вернуть родителей. Они делали только хуже. Осознание того, что мне приходилось их глотать, заставляло меня ощущать себя больной. — Ну же, выпей, — тихим голосом попросил меня Илья. Я не могла ему отказать. Он слишком многое пережил, чтобы ещё пытаться и меня спасти. Меня спасать не надо. Я этого совершенно не заслуживала. С трудом проглотив эти чёртовы таблетки, я посмотрела на брата. Илья был подавлен. Он был разбит. Но держался ровно. Ради меня. Моя семья всегда жертвовала всем ради меня. А я? А я ничего из этого не ценила. Я предпочитала им друзей и развлечения. Моё сердце колотилось как бешеное. От одного взгляда на брата, мне стало только хуже. Я не могла ему помочь, хотя должна была. Я не могла ему помочь, потому что мне самой требовалась помощь. Но я совершенно не заслуживала эту помощь. В отличие от Ильи. Я отключилась. Не знаю в какой именно момент. Но я больше ничего не помнила о третьем дне после смерти родителей. Этот день будто стерся из моей памяти. Точно так же, как и предыдущие два. Точно так же, как и следующие два месяца. Я не помнила ничего из того, что происходило. Я не помнила, как ко мне в комнату стучались друзья, но я никого не пропускала. Не помнила, как выключила телефон в день смерти родителей и так и не включила. И тем более совершенно не помнила, каким образом меня освободили на всё это время от школы, присылая задания на дом. Но я и не хотела всё это помнить. Я ничего из этого не хотела. Я хотела проснуться и понять, что это страшный сон. Сон, а не реальность. Но это реальность, а не сон. Мне не было так больно, как в первый день. Мне после этого дня вообще больно не было. Мне было никак. Я ничего не чувствовала. Я больше не хотела ничего чувствовать. — Тайка, — Илья старался говорить спокойно. Он не хотел, чтобы я чувствовала его боль. Он хотел забрать мою боль себе. Но я не могла этого позволить, — просыпайся, тебе сегодня надо в школу. Брат будил меня тихим и аккуратным голосом. Почти как это делала раньше мама. Мама. Теперь у меня её не было. Теперь меня никто больше не разбудит так, как это делала она. — Я уже не сплю, — с трудом произношу, не поворачиваясь в сторону брата. Я не хотела видеть его страдания. Я не хотела, чтобы он видел мои страдания. Мне повезло, хоть я этого и не заслуживала. В расписании сегодня не было литературы. Я не увижу Дмитрия Леонидовича. За время дома я похудела. Не слишком сильно, так как за мной наблюдал брат, но похудела. И стала выглядеть более болезненно. Так, будто я сама потихоньку превращалась в труп. Чтобы скрыть свою худощавость, которая меня совсем не устраивала, я натянула большую толстовку на себя. Так будет лучше. Я не хотела, чтобы кто-то что-то спрашивал. Мне было совершенно не до вопросов. Волосы я убрала в пучок, проклиная, что отрастила такую неудобную длину. В школу меня довозил Илья, по пути расспрашивая, точно ли я готова. А точно ли я готова? Ответ на этот вопрос могла знать только я. Но я не знала его. Я уже ничего не знала. За время, которое я провела дома, на улице стало уже теплее. Можно было выйти в одной толстовке, не переживая, что замёрзну. Хотя и не переживала. Переживал Илья. Тепло на улице означало, что ЕГЭ уже на носу. Но и на это я забила. Мне было совершенно не до экзаменов. Когда я зашла вместе со звонком в нужный мне кабинет, а именно – кабинет химии, на меня уставились все одноклассники. Они знали обо всём. И я знала, что они знают. Такие слухи всегда разносились быстро. Окинув весь класс взглядом, я нашла свободное место рядом с Алёной. Но мне не хотелось туда садиться. Мне не хотелось сидеть в середине кабинета. Поэтому я села назад. В самый левый ряд у окна. Одна, за последнюю парту. Одноклассники внимательно следили за каждым моим движением. Раздражая меня до тех пор, пока я не окинула их яростным взглядом. Они всё поняли и отвернулись. Два урока с Верой Геннадьевной подряд. В первый же день. Судьба решила посмеяться надо мной. Но я не возмущалась. Я это заслужила. Я заслужила вещи гораздо хуже этого, осталось просто дождаться, когда они наступят. Я не слушала обсуждения нового материала. У меня не получалось слушать. Да у меня в принципе ничего не получалось. На перемене ко мне никто не подходил. Точнее первую половину перемены. Почти все покинули кабинет, чтобы хотя бы немного отвлечься и отдохнуть от урока. А я просто положила голову на парту, прикрыв глаза, и молилась, чтобы день побыстрее закончился. Я не сразу заметила, что кто-то гладит мою голову. Аккуратно, чтобы пучок не распался. Не сразу заметила, что чья-то ладонь легла на мой локоть. Но когда заметила, я сразу осознала, кто именно сидит передо мной. Подняв свой уставший и безразличный взгляд, я увидела перед собой Дмитрия Леонидовича. Такого же уставшего, как и я. В его глазах читалась печаль и сострадание. А я впервые за эти два месяца что-то почувствовала. Мне стало больно. Стало больно смотреть на него. Стало больно находится рядом с ним. Ведь именно с ним я провела последние минуты жизни своих родителей. С ним, а не с ними. И как бы мне не было больно признавать это, но я не виню его. Я виню себя. Виню за то, что несмотря на всё полюбила его ещё сильнее за этот месяц. Виню за то, что вижу, как больно ему от моего состояния. Виню за то, что не могу без него. Но надо. — Илья попросил за тобой присмотреть, — тихо, шёпотом начал Дмитрий. Я оглянулась: в классе не было никого, кроме нас. Учитель, видимо, прогнал всех в коридор. — Ты не отвечала и не пускала меня к себе. — Я никого не пускала, — еле проговорила я, понимая, что могу в любой момент расплакаться. — Не закрывайся от мира, — попросил он меня, — не закрывайся от меня. — Дим, — было слышно лишь мой совсем слабый шёпот, — я не могу. Я не должна… Меня прервали. В привычной и до боли знакомой мне манере. И меня это даже не выбесило. — Приходи ко мне сегодня, — только и сказал он в заключении, прежде чем встал со стола и покинул кабинет. На следующей перемене, когда я незаметно для своих друзей покинула кабинет и побежала на первый этаж, я встретила Андрея. Несмотря на всё, он молча подошёл ко мне и обнял. Я не возражала, но и не соглашалась. Я просто стояла и ждала, когда он наконец-то выпустит меня из своих объятий. — Я ждал, когда ты придёшь, чтобы вручить тебе это, — Пономарёв протянул мне белый конверт, — я не решусь сказать тебе всё в лицо, но тебе всё-таки следует знать правду, — я молча кивнула, — и Тай, — продолжил он, а я внимательно уставилась на него, — мои соболезнования. Я снова кивнула, тем самым показывая, что сегодня больше не смогу об этом говорить.

***

Время близилось к семи вечера. Телефон лежал всё так же выключенным и нетронутым. А рядом с ним конверт от Андрея. Тоже нетронутый. Я не хотела открывать его сейчас. И не была уверена, что когда-либо захочу открыть его. Последние несколько часов я провела раздумывая, идти ли мне к Диме. И я пошла. Уговорив и успокоив брата, что ничего не случится, я направилась в знакомый мне район, зашла в знакомый мне подъезд и поднялась на нужный этаж. Я не решалась стучаться, а просто тихо дёрнула ручку двери вниз. Дверь была открыта. Он ждал меня. Знал, что я приду. Он слишком хорошо меня изучил. Это делает всё только ещё сложнее и болезненнее для меня. Сняв с себя обувь я прошла в гостиную. Дима сидел на диване, отправляя кому-то сообщения. Однако, подметив меня, он тут же убрал телефон и встал с дивана, подходя ко мне ближе. — Спасибо, что пришла, — выдохнул он, стоя в нескольких метрах от меня. — Спасибо, что позвал, — лишь ответила, пытаясь сдержать все свои эмоции внутри себя. Я не хотела казаться слабой перед Димой. Не хотела казаться такой слабой перед самой собой. Но я иначе не могла. Преодолев расстояния между нами, я кинулась ему в объятья и разревелась. И как бы жалко это ни было, мне было всё равно. Я плакала долго. А Дима всё это время успокаивал меня. Он гладил меня. Шептал нежные слова. Удерживал крепко-крепко. И это всё, пока я наконец-то не успокоилась. Вытерев свои слёзы, я сделала буквально полшага назад, чтобы поднять голову на учителя. Такой родной. Он и Илья — единственные родные, которые у меня остались. Нет, конечно, есть ещё Алёна, но за последние недели я добровольно отдалилась от неё. Мне не хотелось делать ей больно своими проблемами. Она всегда была слишком эмоциональной и очень сильно переживала за других. Она этого не заслуживала. Поэтому я и оставила её в покое. А Вика, которая всё это время пыталась через моего брата подобраться ко мне и помочь, в конечном итоге сдалась, сказав, что будет ждать, когда я сама попрошу у неё помощи. Я не могла потерять Диму. Не могла себе этого позволить. Но больше этого я не хотела причинять ему боль. А я причиняла боль всем, кто находился рядом со мной. Поэтому я не могла больше допускать его близости. Не могла потерять и его. — Я не могу так, Дим, — дрожащим голосом заговорила я, — нам надо прекратить общение. Я не хочу делать тебе больно. — Ты, наоборот, делаешь мне больно своим отдалением от меня, — вздохнул учитель, всё так же гладя меня по спине. — Не оставляй меня. — Я правда не могу, — слёзы снова полились из глаз, но я тут же из стряхнулась. Я не заслуживала такого счастья. Я не хотела быть счастливой за счёт того, что делала людям больно. А я, находясь рядом с ними, автоматически делала им больно. Люди не заслуживали такого. Эти люди точно нет. И если Илья никогда не отпустит меня, так как я его родная сестра. Единственная родственница. То с Димой надо было покончить. Ради его же блага. Я не хотела, чтобы он тратил все свои силы на то, чтобы поддержать меня. Не хотела, чтобы он грустил или переживал из-за моего состояния. — Ты заслуживаешь счастья, а рядом со мной ты этого не получишь, — я пыталась говорить четко, чтобы не было слышно, как сильно я вся дрожала, — я делаю своему окружению только хуже. Я убиваю своё окружение, — я расплакалась, но всё так же старалась держаться ровно. — Из-за меня погибают мои близкие. — Нет, — возразил он, качая головой, — даже не смей так думать, слышишь? — я прекрасного его слышала, но не собиралась прислушиваться. — Ты не можешь поступить вот так вот. Ты не можешь оставить всех и всё за бортом и жить в одиночестве. Ты сделаешь себе только хуже, — начал он меня переубеждать. — И не только себе. — Будет проще, если ты оставишь меня в покое, — тут же ответила я, а сердце забилось сильнее. — Кому будет проще? Мне точно не будет! — Зато мне будет, — воскликнула я, снова стирая слёзы толстовкой, — мне будет проще. Я не могу причинять тебе боль и жить с этим. Я не хочу каждый день чувствовать вину за то, что удерживаю тебя. — Так не причиняй мне боль. Не уходи от меня. Не отказывайся от любви! — Я не люблю тебя, — глупо соврала я, осознавая, что он вряд ли мне поверил. Но он должен был. Так будет гораздо проще для нас обоих. — А я не верю тебе, — прошептал Дима, наклоняясь к моим губам. Его поцелуи действовали на меня как наркотик. Мы целовались страстно. Со всей болью и любовью. Мы целовались так, словно увидели друг друга впервые после нескольких лет разлуки. Так, словно мы целуемся в последний раз. Дима прижимал меня к себе со всей силой, боясь отпустить. И я почти забылась. — Стой, — оторвалась я от него, но Дима продолжал настойчиво целовать меня. — Постой, так нельзя. Я не хочу этого. — Ты уверена? — он снова впился в мои губы. Так желанно и откровенно, что мне с трудом удавалось держать себя в руках. — Я уверена, — отстранилась я снова, переводя дыхание и опуская взгляд на пол. — Посмотри на меня, — он взял мою голову в ладони, заставляя снова поднять на него глаза, — я отпущу тебя, если ты этого так хочешь. Я отпущу тебя и исчезну из твоей жизни, если ты об этом просишь. Тебе это надо? — от его слов глаза снова оказываются на мокром месте. Но уже поздно отступать. Я делаю это ради него. Ради того, чтобы он не страдал. Так будет лучше. Поэтому я киваю. Сначала неуверенно, но потом всё более и более увереннее. — Хорошо. Я правда оставлю тебя, — я понимала, что он не договаривает, — только выполни одну мою просьбу. Останься со мной сегодня. Последний раз, пожалуйста. Я закусила губу, пытаясь унять дрожь. Дима провёл пальцами по моим губам, тем самым заставив меня расслабить их. Он гладил мои скулы, шею. Он запоминал меня. Запоминал каждый миллиметр моего тела. А я запоминала его. Рассматривала, как красиво он выглядит, когда такой сосредоточенный. Любовалась его чертами лица и тела. А после прильнула к его губам со всей любовью, на которую была способна. Тепло наполнило всё моё тело, когда Дима поднял меня на руки, сжимая ягодицы. Он проникнул языком сквозь зубы, углубляя наш поцелуй. Его властные и мужественные руки опустили меня на кровать, после чего исследовали моё тело. Он доводил меня до дрожи, когда стискивал сильными руками мои бёдра. Дышать становилось всё тяжелее, внутри меня разгоралось пламя. Всё сильнее и сильнее. Я целовала его со всей своей страстью, оставляла следы по всему телу. Я целовала лицо, шею, плечи. Мы целовались трепетно и жарко. Мы оба старались сделать так, чтобы этот вечер отложился в нашей памяти навсегда. И это однозначно получилось. Я потеряла голову, когда Дима спустился к моим ногам, стягивая с меня джинсы. Я была готова растаять на месте, когда почувствовала, как он касается меня сквозь трусики. Прикрыв глаза, я притянула Диму за волосы к себе и снова впилась в его губы. Учитель продолжал ласкать между ног, отвечая на все мои поцелуи. Даже в те моменты, когда он еле касался меня, я не могла успокоиться. Отстранившись от меня, Дима приподнялся надо мной, сначала стягивая с себя футболку, а потом избавляясь от моего верха. Я ничуть не смущалась, когда мужчина снял с меня бюстгальтер, швырнув его в сторону. Я ничуть не смущалась, когда он восхищался моей небольшой грудью: играл языком с моими сосками, заставляя меня сжимать простынь. Не смущалась, когда Дима не сильно, но ощутимо укусил мой сосок. Я только глухо застонала, не в силах больше выдержать такой пытки. Мужчина довольно улыбнулся, возвращаясь к моим губам. Мои руки изучали его рельефное тело. Я сжимала его, гладила и проводила пальцами по всем его мышцам. Мне захотелось подарить ему наслаждение, несмотря на то, что это мой первый опыт. Поэтому, недолго раздумывая, я перевернулась так, что теперь сидела у него на торсе. Дмитрий, явно не ожидая такой решительности от меня, выглядел вполне заинтересованным моими последующими действиями. Улыбнувшись сама себе, я принялась покрывать весь его торс поцелуями, в некоторых местах задерживаясь чуть дольше. Он сжимал мои ягодицы, пока я опускалась поцелуями всё ниже. Дойдя до края его джинс, Дима вдруг остановил меня и перевернул обратно на спину. Его руки умело стянули с меня трусики, полностью обнажая меня. Учитель медленно провёл двумя пальцами между моих ног, немного разводя пальцы. Внимательно изучая мою реакцию: то, как я начала глубже дышать и сжимать простынь, он остановился пальцами на клиторе, совсем легко касаясь его. От таких действий мне захотелось импульсивно сжать колени, однако Дима, расположившись между моих ног, не позволил мне этого. Постепенно он начал увеличивать ритм движения пальцами. Не в силах справиться с собственным телом я выгибалась, тихо постанывая. Немного неожиданно для меня, я вдруг почувствовала, как его пальцы проникли внутрь. Мне не было больно, наоборот, с каждой секундой становилось всё приятнее и приятнее. Я была настолько возбуждена, что окончательно забылась, пока не почувствовала, как что-то твёрдое уперлось мне в живот. Не медля, я потянулась расстегивать джинсы мужчины, помогая ему освободиться заодно и от белья. — Ты уверена? — нарушил он нашу страстную тишину, снова массируя мой клитор. Я лишь кивнула, запрокинув голову назад. Дмитрий раздвинул мои ноги шире, не прекращая стимулировать мой клитор, натянул презерватив, который он достал из прикроватной тумбочки, после чего неглубоко вошёл в меня, медленно, чтобы я успела привыкнуть. Я не чувствовала острую раздирающую боль, как об этом пишут во всяких книгах. Мне было просто немного непривычно и неприятно первые несколько секунд. Подождав, когда я окончательно привыкну к новым ощущениям, Дима проник в меня глубже, снова немного остановившись. Постепенно учитель начал увеличивать темп, углубляя толчки. Я почувствовала, как низ моего живота наполняется приятным ощущением, от которых я совершенно теряла обладание. Уже не сдерживаясь, я периодически издавала стоны, а потом снова притянула Диму к себе и прильнула к его губам. Через некоторое время, когда жар во мне всё нарастал, я опрокинула голову назад, издавая протяжный стон. Я впервые в жизни ощутила что-то подобное. А Дима, кончив буквально через несколько секунд после меня, без слов завалился рядом, тяжело дыша.

***

Я молча покоилась на груди мужчины не в силах собраться с мыслями и уйти. Дима уже давно уснул, но я так и осталась лежать рядом с ним. Мне хотелось побыть ещё чуть-чуть наедине с ним и со своими мыслями. Хотелось последний раз прикоснуться к его обнажённому телу, прежде чем покинуть эту квартиру. Я просто хотела ещё раз насладиться его близостью. Осознав, что чем дольше я пролежу рядом с ним, тем менее вероятно я смогу оставить его, я всё-таки встала с кровати, пытаясь найти всю свою одежду. Буквально через минуту глаза снова оказались на мокром месте, однако я, стараясь особо не шуметь и не шмыгать носом, максимально быстро оделась и вышла из комнаты, бросив последний взгляд на спящего мужчину. Не бывает удовольствия без раскаяния.